– Зал нашла мама, – написала Алиса в чат, и под сообщением тут же выросла гроздь сердечек.
Я перечитала эту строчку дважды, а потом открыла бронь «Пристани» и посмотрела на графу «заказчик». Белых Маргарита Сергеевна. Двенадцатое февраля, подпись синей пастой, моя рука.
В общем, так у нас в семье всё и устроено. Я звоню, езжу, торгуюсь – а находит всегда кто-то другой.
Восемь лет я знаю Алису. Семь из них – замужем за её братом. Когда мы познакомились, ей было восемнадцать, и она называла меня Риточкой с таким придыханием, будто я привезла ей что-то из-за границы.
В феврале она позвонила вечером, в половине одиннадцатого.
– Рит, ты же умеешь с людьми разговаривать. Обзвони пару мест, а? Мне просто цены узнать.
Пару мест.
Я обзвонила девять. Записала на обороте рецептурного бланка, который утащила с работы: аренда, минималка по меню, депозит, можно ли со своим алкоголем. Я администратор в стоматологии, у меня за спиной закупки, поставщики и вечный торг за каждую коробку перчаток. Торговаться я и правда умею. Это, как ни крути, единственное, что от меня в этой семье всегда было нужно.
«Пристань» сначала держалась за свою цифру насмерть, и я ездила туда трижды, пока не нашла у них дыру в графике на двадцатое июня и не сбила цену на двадцать пять тысяч. Менеджер Жанна в конце уже смеялась и говорила, что меня надо брать к ним в отдел бронирования.
А в чате зал нашла мама.
Тамара Петровна ответила на сердечки коротким «ну а как же, доченька». Глеб прислал бокал. Костя прислал большой палец – мой муж, который сам отвозил меня в «Пристань» во вторую поездку и ждал в машине сорок минут.
Я написала ему в личку: «Костя».
– Ну а что Костя, – сказал он мне уже дома, разуваясь в коридоре. – Какая разница, кто нашёл. Свадьба-то одна.
– Разница в том, что на брони моя фамилия.
– Рит, ну ты сейчас серьёзно? Из-за строчки в телефоне?
Он даже не разозлился. Он удивился – искренне и очень по-детски, как удивляются взрослому, который вдруг заплакал из-за сломанной игрушки.
Через два дня Алиса написала снова. Уже с утра, уже деловым тоном, уже без Риточки.
«Рит, кондитеров обзвони, пожалуйста. Нужен ярусный, белый, чтоб не как у всех».
Я смотрела на это сообщение дольше, чем оно того стоило. Пальцы лежали на экране и не двигались.
И я всё-таки ответила. Только не ей в личку, а в общий чат, где нас шестнадцать человек.
«Кондитеров обзвоню сегодня. А ездить договариваться и подписывать поедет тот, кто нашёл зал».
Чат замолчал на одиннадцать минут, и я их честно засекла.
Алиса тут же прислала в личку три восклицательных знака и короткое «ты чего?». Тамара Петровна прислала в общий «девочки, не ссорьтесь». Костя не прислал ничего.
Я положила телефон экраном вниз и села на табурет посреди кухни.
Ничего особенного не произошло. Никто не кричал, никто не хлопнул дверью. Просто именно в тот вечер я впервые за восемь лет не проглотила.
Вечером мы с Костей ели пельмени прямо из кастрюли, потому что лень было доставать тарелки. Он рассказывал про своего мастера, который приклеил бейдж к спецовке на суперклей, и теперь он ездит в стирку вместе с ней. Я смеялась.
Но телефон лежал рядом. И я знала, что он скоро зазвонит.
* * *
Он зазвонил через неделю.
– Ритуль, тут ведущий, – сказала Алиса. – Эдуард Лисицын, он классный, он нарасхват. Тридцатка за вечер, половину надо сейчас, иначе дату отдадут. У меня лимит на переводы висит до понедельника. Внеси со своей, в среду вернём, честное слово.
Третье марта. Пятнадцать тысяч.
Двенадцатого февраля я уже внесла шестьдесят – аванс за зал, и это тоже было «в среду вернём». Среда к тому моменту прошла дважды.
Эдуард прислал договор на почту в тот же вечер. В графе «заказчик» снова стояла я. Я спросила, можно ли оформить на невесту.
– Можно на кого угодно, – сказал он. – Но плательщик у меня проходит по документам. Кто платит, тот и заказчик, так удобнее всем.
Двадцать восьмого марта – кондитер Снежана, торт на четыре яруса, двадцать четыре тысячи, половина вперёд. Шестнадцатого апреля – флорист, арка и оформление столов, восемнадцать тысяч предоплаты.
Я вела всё это в заметке на телефоне, где стояли четыре строчки, четыре даты и четыре суммы. Внизу итог, который я каждый раз пересчитывала заново, будто надеялась ошибиться.
Сто пять тысяч.
Двадцать пятого апреля Глеб перевёл двадцать тысяч с припиской «спасибо, выручила». Больше не переводил никто.
Осталось восемьдесят пять.
Я ездила по подрядчикам одиннадцать раз. Шесть раз отпрашивалась с работы на полдня – это три полных рабочих дня, которые мне никто не вернул. Девятого апреля я опоздала на приём к терапевту, потому что у флориста затянулись образцы, и сидела потом в коридоре, считая плитки на полу.
Алиса в это время выбирала.
Она присылала в чат фотографии и спрашивала, какой оттенок белого благороднее, и ездила на примерки, и слушала нарезки для первого танца. Она однажды написала мне в два часа ночи: «не спишь? мне кажется, пионы банально».
Про деньги она не писала никогда. Про деньги писала я, и каждый раз коротко, без упрёков: «Алис, напомни про перевод».
Ответы у неё были живые, тёплые и совершенно пустые.
– Ритуль, после зарплаты. Ритуль, бабушка обещала, бабушка тянет. Ритуль, ну ты же не на улице остаёшься.
Я показала заметку Косте в конце апреля. Мы сидели на кухне, он чинил ручку от сковородки, которая отваливалась третий год.
– Вот. Смотри сам.
Он смотрел долго, прокручивая эти строчки вверх и вниз, будто искал там арифметическую ошибку.
– Это с карточки всё?
– С моей. Все четыре.
– Сто с лишним, – сказал он, и впервые за эти месяцы в его голосе что-то дрогнуло. – Рит, ну почему ты молчала?
– Я не молчала. Я говорила каждый раз.
– Ты говорила «напомни про перевод». Это не говорила, это пищала.
Вот тут он был прав, между прочим. Я действительно пищала. Я столько лет пищу в этой семье и каждый раз надеюсь, что меня услышат с первого писка.
– Она отдаст, – сказал Костя, закручивая винт. – Свадьба пройдёт, подарки посчитают, и отдаст. Ты же знаешь Алиску. Она не жадная, она бестолковая.
Ведь это и правда звучало разумно. Бестолковая – не злая, а бестолковой можно и подождать.
Пятого мая в чат прилетело фото.
Чек. Холодные фонтаны для первого танца, шесть штук, девятнадцать тысяч. И подпись: «девочки, это будет вау!!!».
Я сидела на работе, в регистратуре, между двумя записями. Экран я открыла одной рукой, второй держала карточку пациента.
И вот эту карточку я положила на стойку как-то неловко, углом, и она соскользнула на пол. Я тут же наклонилась за ней и поняла, что не могу разогнуться сразу. Шея не шла. Будто кто-то положил ладонь на затылок и держит.
Девятнадцать тысяч. На фонтаны. При долге, который никто не торопится закрывать.
В субботу все собрались у Тамары Петровны. Обсуждали последнее: свет в зале и диджея, ещё четырнадцать тысяч аванса, вносить надо до вторника.
– Рит, ты же всё равно с ними на связи, – сказала Алиса, не поднимая глаз от телефона.
Я поставила чашку на блюдце аккуратно, без единого стука.
– Я с ними на связи, – сказала я. – Звонить буду. Договариваться буду. С этого дня я только звоню. Платить будете сами.
Алиса подняла голову.
– В смысле?
– В прямом. Моя карта в этой свадьбе больше не участвует.
Тишина за столом вышла густая, как тот кисель, который Тамара Петровна варит каждое воскресенье. Глеб уставился в салат. Костя посмотрел на меня – не зло, а вопросительно, будто проверял, не шутка ли.
– Риточка, – сказала свекровь наконец. – Ну зато на свадьбе-то отдохнёшь. Сядешь и отдохнёшь.
Я кивнула. Я тогда ещё не знала, чего стоит эта фраза.
Домой мы шли пешком, минут двадцать. Костя молчал первые десять, а потом сказал:
– Жёстко ты.
– Я с февраля была кошельком.
– Ты была человеком, который помогает сестре мужа.
– Костя, кошелёк тоже помогает. Его за это не зовут к столу.
Он не ответил. Но взял меня за руку, и так мы и дошли.
Дома я открыла заметку и перечитала нижнюю строчку. Потом поставила телефон на зарядку и легла.
Уснула я в ту ночь быстро, и это меня даже удивило.
А второго июня Алиса прислала схему рассадки.
* * *
«Рит, глянь, пожалуйста, всё ли верно. Ты же с рестораном сводила».
Я сводила. В мае, два вечера, с менеджером Жанной, по телефону и в переписке: четырнадцать столов, по восемь человек, сто двенадцать гостей. Жанна тогда сказала, что у них выше ста десяти редко бывает и что надо подвинуть танцпол.
Я открыла файл на кухне, стоя, пока за спиной набирал шум чайник.
Первый стол – родители, Тамара Петровна, родители Глеба. Константин Белых. Второй стол – тётя Люда, двоюродные. Третий – друзья Глеба. Четвёртый, пятый, шестой.
Я прошла весь список до четырнадцатого стола.
Меня там не было.
Я решила, что просто проглядела: так бывает, глаз скачет, фамилия короткая, теряется между длинными. Я начала сначала, уже внимательнее, ведя пальцем по экрану, как первоклассница по строчке.
Весь список целиком. Соседка Глеба по общежитию. Жена его начальника. Какая-то Вика с плюс одним.
Белых Маргариты не было нигде.
А Белых Константин там был – первый стол, рядом с матерью. Мой муж сидел на родительском месте, и места рядом с ним не существовало.
Чайник щёлкнул где-то за спиной, а я его даже не выключила.
Я позвонила Алисе сразу, не репетируя.
– Алис, меня нет в рассадке.
– Ой. Да. Рит, я хотела написать.
– Ты и написала. Попросила проверить, всё ли верно.
Она вздохнула в трубку – длинно, с подготовкой, как вздыхают перед заученным.
– Рит, ну у нас мест в обрез. Жанна сказала, больше никак не влезет, танцпол съедается. У Глеба родня огромная, они из Пензы едут, им отказать нельзя. А ты… – она запнулась совсем чуть-чуть, – ты же не кровная.
Не кровная.
Я стояла у плиты, и у меня было ощущение, что мне наступили на ногу в метро и даже не обернулись. Ведь обидным было не само слово, а именно то, как легко оно у неё нашлось.
– Я восемь лет не кровная, – сказала я. – А зал бронировала кровью, что ли?
– Ну вот опять ты про деньги.
– Я про стул, Алиса. Один стул.
– Рит, это раз в жизни, – вмешалась потом по телефону Тамара Петровна, которой Алиса, конечно, позвонила первой же минутой. – Ты пойми, девочке один день. Ты взрослая, ты поймёшь, а она потом всю жизнь эти фотографии смотреть будет.
Я поняла. Я очень хорошо поняла.
А на следующий день Алиса написала как ни в чём не бывало.
«Ритуль, последнее, честно. Двадцатого к восьми утра подъедешь в зал? Надо принять декор, флорист привозит арку, и с ним рассчитаться по остатку. Тебя они знают, с тобой не спорят».
Я прочитала это сообщение четыре раза.
К восьми утра. В зал, где для меня нет стула. Принять арку, рассчитаться с флористом, проверить, чтобы салфетки были именно того оттенка белого, который благороднее.
Руки у меня стали странно лёгкими. Я положила телефон на стол, отошла к окну и постояла. Во дворе мужик пытался загнать машину в карман между кучей песка и мусорным баком. У него не получалось шесть раз подряд. Я смотрела на него и считала попытки, потому что ни о чём другом думать не выходило.
Потом я вернулась к телефону и написала ответ. В общий чат, где нас шестнадцать человек.
«Двадцатого июня я не приеду. Ни к восьми утра, ни к шести вечера. Декор принимать некому – меня нет в списке гостей, а прислуга в списке и не значится. С этого дня я никому не звоню и ни с кем не рассчитываюсь».
И следом, уже не в чат, а подрядчикам – всем четверым, одним текстом, по очереди: «Здравствуйте. Я больше не контактное лицо по свадьбе двадцатого июня. Все вопросы, доплаты и сроки – к невесте, номер ниже».
Эдуард ответил первым, через минуту: «Принято. Спасибо за предупреждение».
Снежана ответила через час: «Хорошо, а адрес доставки прежний?».
Я написала: «Пока прежний».
Вот это «пока» я тогда поставила не думая. Честное слово, не думая.
В чате творилось что-то невообразимое, но я туда уже не заходила.
Костя приехал с работы раньше обычного. Снял куртку, не разуваясь прошёл на кухню, сел напротив.
– Рит. Один день потерпи. Один.
– Я четыре месяца терпела.
– Это сестра моя.
– А я кто?
Он не ответил сразу: мой муж вообще человек не быстрый, и за это я его когда-то и выбрала.
– Ты жена, – сказал он наконец. – Но свадьба один раз.
– Костя, похороны тоже один раз. Это не повод звать меня туда поваром.
Он уехал к матери на два часа и вернулся злой.
А я в тот вечер впервые за всю эту весну не открыла ни одного чата. Я досмотрела сериал, который бросила в марте, и даже вспомнила, кто там кому брат.
Девятнадцатого июня, в пятницу, в одиннадцать утра мне позвонила Жанна из «Пристани».
– Маргарита Сергеевна, договор аренды на вас. Если платит и принимает зал невеста, нам нужно переоформление и ваша подпись. Сегодня до шести, завтра уже поздно.
* * *
В «Пристань» я приехала в половине пятого.
Зал стоял наполовину собранный: столы уже расставили четырнадцатью кругами, на сцене парень раскладывал провода, в углу громоздились картонные коробки с чем-то звенящим. Пахло мокрой зеленью – флорист разгружал арку раньше срока.
Они все были там. Алиса в джинсах и с пучком на макушке. Глеб. Тамара Петровна в хорошей блузке, будто торжество уже началось. Родители Глеба – худой тихий мужчина и крупная женщина в очках на цепочке, Ольга Витальевна, я её видела до этого один раз. И Костя, который приехал прямо с объекта, в рабочих ботинках.
Жанна вынесла бланк переоформления и шариковую ручку.
– Вот здесь и здесь, Маргарита Сергеевна. Вы передаёте права заказчика.
Я расписалась два раза подряд, без пауз и без лишних вопросов.
Алиса смотрела на это молча и с таким лицом, будто я подписываю ей приговор, а она ещё надеется на помилование.
И вот тут у неё зазвонил телефон.
– Эдуард Валерьевич! – обрадовалась она. – Да, всё в силе, всё отлично, мы тут уже… Что?
Она отвела трубку от уха и ткнула в громкую связь. Зачем она это сделала, не знаю – наверное, чтобы все услышали, какой он классный и нарасхват.
Голос у Эдуарда был ровный и очень отчётливый.
– Алиса, я про вторую половину. По договору она вносится за сутки, сутки истекают сегодня в шесть. Маргарита меня предупредила, что больше не ведёт расчёты. Кто внесёт вместо неё?
Зал стал тихим, как рентген-кабинет, из которого все вышли.
– Какую вторую половину? – сказала Алиса. – Рита же всё…
И осеклась.
Ольга Витальевна сняла очки и опустила их на цепочку.
– Простите, – сказала она. – А что значит «вместо неё»?
Вот именно в этот момент я поняла, что они не знают. Родители Глеба, которые везли из Пензы двенадцать человек, четыре месяца были уверены, что всё оплачено молодыми.
Я достала телефон и открыла заметку. Четыре строчки. Я читала их вслух, спокойно, тем голосом, которым объясняю пациентам, почему рассрочка оформляется не сегодня.
– Двенадцатое февраля, зал, шестьдесят тысяч. Третье марта, ведущий, пятнадцать. Двадцать восьмое марта, торт, двенадцать. Шестнадцатое апреля, цветы, восемнадцать. Всё с моей карты. Итого сто пять тысяч.
– Рита, – сказала Тамара Петровна.
– Двадцать пятого апреля Глеб вернул двадцать. Спасибо, Глеб. Висит восемьдесят пять.
Глеб тут же стал красным, пятнами, от шеи и выше.
– Мам, – сказал он куда-то в сторону. – Я думал, это…
– Ты думал, – сказала Ольга Витальевна.
Даже флорист перестал разгружать арку.
– И ещё, – сказала я, – чтобы совсем всё было честно. Меня в списке гостей нет. Сто двенадцать человек, и всю рассадку я сама сводила с Жанной, стол за столом. Для меня места не нашлось, потому что я не кровная. А вот принять декор завтра в восемь утра меня позвали.
Алиса заплакала – сразу, в голос, без перехода.
– Это шантаж! – выкрикнула она. – Ты специально, да? Ты специально перед ними!
– Нет, – сказала я. – Специально – это дальше.
И я набрала Эдуарда, который взял трубку на втором гудке.
– Эдуард Валерьевич, это Маргарита Белых. Договор от третьего марта на моё имя. Я от услуги отказываюсь.
Пауза.
– Маргарита, завтра мероприятие.
– Я знаю. Аванс не возвращайте, оставьте себе целиком. Пятнадцать тысяч за сорванный вечер – я думаю, это по-божески.
– Понял вас, – сказал он после паузы. – Жаль. Всего доброго.
Я нажала отбой и тут же набрала Снежану.
– Снежана, добрый вечер. По торту на завтра. Адрес доставки меняется.
Алиса рванулась ко мне, и Глеб перехватил её за локоть.
– Записывайте, – сказала я. – Улица Полевая, двенадцать, стоматология «Арника», вход со двора. Принимать буду я лично, с девяти.
– Остаток двенадцать тысяч при получении, – уточнила Снежана деловито.
– Остаток внесу завтра утром. Торт мой, я за него платила.
Я убрала телефон.
Ведь можно было иначе, я понимаю. Можно было молчать, досидеть до осени и тихо отсудить своё. Можно было приехать завтра к восьми, принять арку и уехать домой смотреть в окно, пока весь зал ест и пьёт за мои шестьдесят тысяч.
Я всё-таки выбрала не иначе.
– Ты ей всю жизнь испортила, – сказала Тамара Петровна. Она не кричала, она произнесла это тихо и очень раздельно. – Один день. Один день у девочки. По-человечески надо было, Рита.
– По-человечески, Тамара Петровна, – это стул, – ответила я. – Всего один. Я бы на нём и сидела тихо.
Костя догнал меня на парковке.
– Торт верни, – сказал он. – Ведущего не вернёшь, бог с ним. Торт верни.
– Нет.
– Рит, ты же не такая.
– Я ровно такая. Просто восемь лет никто не проверял.
Он остался стоять между машин, и, уже отходя, я обернулась: он доставал телефон, чтобы позвонить матери.
Такси я вызвала ещё из зала, и водитель попался молчаливый, без радио.
И вот в этой машине меня наконец отпустило. Не торжество, не злость – просто руки перестали быть чужими. Я смотрела в окно на залитую июньским светом набережную и думала, что завтра в восемь утра я впервые с февраля буду спать.
Дома я поставила телефон на беззвучный и не открыла ни одного из двух десятков сообщений.
Уснула я в половине одиннадцатого. В ночь перед свадьбой, которую организовала я, и на которую меня не позвали.
Торт привезли в девять утра: четыре яруса, белый, не как у всех.
Девочки из клиники потом три дня вспоминали мастику.
* * *
Прошёл месяц.
Свадьбу вёл друг Глеба – с колонкой, с конкурсами из интернета и, как рассказывают, с тостом минут на двадцать. Торт купили утром в супермаркете на углу, круглый, с розочками. Холодные фонтаны отработали прекрасно, все шесть.
Деньги вернули двумя переводами: тридцать в начале июля и двадцать – двенадцатого. Пятьдесят тысяч. Тридцать пять висят до сих пор, и про них уже не пишут даже «после зарплаты».
Из семейного чата меня убрали тринадцатого июля, без объяснений – я просто вечером не смогла его открыть. Я не стала спрашивать и не стала писать первой – ни Алисе, ни свекрови, ни тёте Люде, которая вдруг захотела «поговорить по душам».
Костя ездит к матери по субботам. Один. Возвращается не злой – просто очень уставший, как после смены, и в коридоре долго не разувается. Мы с ним живём дальше, только тему эту обходим, как лужу, не глядя вниз.
Тамара Петровна звонит раз в неделю и каждый раз успевает вставить слово «по-человечески». Я слушаю и не спорю. Родня Глеба в Пензе, говорят, пересказывает всё это по-своему: приехала невестка и из-за денег сорвала детям праздник.
Заметку с четырьмя строчками я так и не удалила. Сто пять, минус двадцать, минус пятьдесят. Иногда открываю её вечером и смотрю, как на старый рентген, который давно пора выбросить, а рука не поднимается.
В одном списке меня вычеркнули. Другой я веду сама.
Перегнула я, сняв ведущего и забрав торт за сутки до свадьбы, – или надо было приехать двадцатого к восьми утра, принять арку и тихо уехать домой?
