— Какая ты молодец. Не стесняешься такого дешёвого платья.
Римма Аркадьевна сказала это в прихожей, не снимая плаща. Платье я купила накануне, льняное, цвета мокрого песка, и примеряла его в магазине четыре раза. Четырнадцать тысяч восемьсот. Я помнила эту цифру до последнего рубля, потому что откладывала на него два месяца, по чуть-чуть, между оплатой садика и бензином.
— Сейчас же такие лёгкие ткани делают, — продолжила она, вешая плащ. — Издалека вообще не видно, что синтетика. Тысячи за две, да?
Шесть лет я знаю эту интонацию. Шесть лет она хвалит меня так, что после похвалы хочется проверить, не потеряла ли я что-нибудь по дороге.
— Лён, — сказала я. — Сто процентов.
— Ну вот видишь, как удачно. И не жалко будет, если сядет.
Глеб вышел из комнаты, поцеловал мать в щёку и ушёл обратно, в наушниках, что-то там у него обновлялось. Он честно считает, что мать говорит комплименты. Не ядовитые фразы, а именно комплименты, только в своей манере.
Я работаю зубным техником. Двенадцатый год леплю коронки и каркасы в частной лаборатории на Пролетарской. У меня руки настроены на десятые доли миллиметра, и когда что-то не сходится, я чувствую это раньше, чем вижу. С её фразами было так же. Слова ровные, а зазор есть.
Римма Аркадьевна прошла на кухню и села на своё место, у окна. Своё — потому что она его так называет вслух, хотя квартира наша, и ипотека наша, и стол этот мы с Глебом собирали вдвоём в сентябре.
— Чаю налей, Таисия. И расскажи, как у тебя на работе. Всё так же зубы чужие трогаешь?
— Я их не трогаю. Я их делаю.
— Делает она, — она улыбнулась Варе, которая возилась с конструктором на полу. — Варюш, у тебя мама молодец. Другая бы постеснялась, а она не стесняется.
Вот это у неё фирменное. «Другая бы постеснялась». За шесть лет я слышала этот оборот про мою работу, про мою машину, про мои волосы и один только раз — про то, как я ем суп.
Я поставила чайник. Руки тут же нашли себе дело: протереть стол, переставить сахарницу, поправить полотенце. Так всегда, когда внутри поднимается, а наружу выпускать нельзя.
— Вы знаете, я тридцать один год вещи руками перебирала, — сказала она, когда я поставила перед ней чашку. — Универмаг на площади, второй этаж, трикотаж и верхняя группа. Я ткань на ощупь определяла с закрытыми глазами. Меня даже в область вызывали, когда приходил спорный товар.
— Я помню, вы рассказывали.
— Так вот я тебе и говорю как специалист. Платье хорошее. Для своих денег.
Она отпила чай и посмотрела на меня поверх чашки долгим, тёплым взглядом. Самое страшное в ней — то, что взгляд на самом деле тёплый. Она не издевается. Она искренне считает, что сделала мне приятное, и ждёт благодарности.
И я ведь сама неделю выбирала это платье. Листала, сравнивала, мерила. Разве я не имею права купить себе то, что нравится? В примерочной я впервые за год посмотрела на себя и подумала, что мне тридцать четыре, а не пятьдесят.
— Спасибо, — сказала я.
— Пожалуйста. Я всегда говорю что думаю.
Она уже перешла на гречку, которая опять подорожала, на соседку Галину Тимофеевну, на то, что Глеб похудел и его явно плохо кормят. Я слушала вполуха. И в какой-то момент, помешивая сахар, я вдруг услышала свой голос со стороны.
— Римма Аркадьевна, а вы тоже молодец.
Она подняла брови.
— Я?
— Конечно. Не боитесь носить яркое в своём возрасте. Другая бы постеснялась, а вам идёт.
Пауза была короткая, секунды две. Потом она расцвела.
— Ну а что мне, в чёрном ходить? Я всегда говорила: женщина должна себя подавать.
Она не поняла. Совсем не поняла. Приняла за чистую монету и ещё минут десять рассказывала, как в девяносто восьмом году сшила себе малиновый костюм и как на неё оборачивались у Дома быта.
А я сидела и чувствовала, как внутри что-то щёлкнуло, как встаёт на место каркас, когда примерка наконец сошлась. Можно, оказывается, вот так. Её же интонацией, её же словами, ровно и с улыбкой.
Вечером, когда она уехала, я открыла в телефоне заметку. Она была заведена четыре года назад, в двадцать втором, после истории с моей стрижкой. Я тогда записала только одну строку и забыла. Потом вспомнила. Потом стала добавлять.
Четырнадцатое марта. «Не стесняешься дешёвого платья».
Я поставила дату, скопировала фразу дословно и закрыла телефон. Глеб спросил из комнаты, чего я там печатаю.
— Список дел, — сказала я.
Это было почти правдой.
В пятницу она позвонила и сообщила, что приедет на выходные. Помогать по дому.
* * *
Суббота началась с рынка. В половине восьмого Римма Аркадьевна уже стояла у ворот с двумя сумками и тележкой и высматривала мою машину, потому что у неё там свой мясник, свой творог и своя женщина с зеленью, и доверять это дело кому-то другому нельзя.
Сорок минут я везла её обратно. Сорок минут по кольцу, с заездом в аптеку за её каплями, с тележкой, которая не влезала в багажник, и поэтому ехала на заднем сиденье, как пассажир. Потом я таскала сумки на четвёртый этаж. Потом разбирала мясо по пакетам, потому что в морозилку надо складывать правильно, а правильно умеет только она, но руки у неё уже не те, поэтому складывала я под диктовку.
Когда я закончила, в квартире было подозрительно тихо.
Она стояла в спальне, у открытого шкафа. На кровати лежал раздутый чёрный мешок. Строительный, на сто двадцать литров, Глеб такие покупал для ремонта. Второй она держала в руках и подтыкала внутрь рукав.
— Что это?
— Разбираю, — сказала она не оборачиваясь. — Таисия, у тебя же полный шкаф того, что ты не носишь. Я по складкам вижу. Вещь висит и висит, а место занимает.
Я подошла. Сверху лежала моя серая рубашка. Под ней — кардиган, который я носила третий год и очень любила. Ещё ниже — пальто. Моё осеннее пальто, в котором я ходила на работу.
— Верните.
— Я уже всё решила, — она наконец повернулась. — И не кричи. Я Галине Тимофеевне отдала, у неё дочь в деревне, там люди простые, им всё пригодится. Она тут же забрала, пока ты в подъезде возилась. Чего добру пропадать.
Одиннадцать вещей. Я считала потом, вечером, по пустым плечикам: одиннадцать. Я открыла почту и нашла электронные чеки только за три года. Сорок шесть тысяч. Не считая того, за что чеков не нашлось.
— А вот это я тебе купила, — она достала из своей сумки блузку. Белую, с люрексовой ниткой у ворота. — Две тысячи четыреста, уцененка, но смотри какая ткань. Зато приличная вещь. Будешь ходить как человек.
Она повесила блузку в опустевшую половину шкафа. Одна вешалка на штанге, где буквально утром висело всё.
Я стояла и смотрела на эту блузку, и у меня немели пальцы. Не дрожали — именно немели, как бывает после долгой работы с бормашиной, когда кисть отказывается слушаться. Я подумала, что сейчас я скажу что-нибудь, после чего обратно не отмотать.
И тут же подумала вторую вещь: она даже не позвонила. Не спросила. Ей не пришло в голову, что это надо спросить. Или пришло, но показалось необязательным?
Я спустилась к соседке, когда отпустило, уже после обеда. Галина Тимофеевна открыла не сразу. Её дочь уехала полуденным автобусом, с двумя набитыми сумками, и из одиннадцати вещей остались только три: осеннее пальто, кардиган и льняное платье, то самое. Отдавала она их с извинениями, и мне было стыдно смотреть ей в глаза, потому что она-то ни при чём.
Глеб приехал в семь. Я дождалась, пока он поест. Потом я сказала — при матери, не за её спиной:
— Твоя мама сегодня отдала мои вещи соседке. Одиннадцать штук. Сорок шесть тысяч.
— Мам, — он отложил вилку. — Ну зачем?
— Затем, что у неё шкаф ломится, а она ходит в одном и том же!
— Это мои вещи, — сказала я. — Я их выбирала и я за них платила.
— Тряпки! — она всплеснула руками. — Из-за тряпок такой шум. Я же от души.
Я взяла телефон и при ней позвонила Алисе. На громкой связи. Не для скандала — чтобы потом не было двух версий.
— Алиса, привет. Твоя мама сегодня раздала мои вещи соседке. Сорок шесть тысяч. Я говорю тебе сама, чтобы ты услышала не пересказ.
Алиса помолчала. Потом сказала то, что говорит всегда:
— Тась, ну она такая. Я двадцать лет так живу. Привыкнешь.
— Не привыкну, — сказала я. — Римма Аркадьевна, мы каждый месяц переводим вам двенадцать тысяч. Следующие четыре месяца не будем. Это сорок восемь, а вы раздали на сорок шесть. Разницу считайте процентами.
Вот тут она изменилась в лице. Не от обиды — от изумления. Как будто стол заговорил.
— Из-за тряпок?
— Из-за одиннадцати вещей, которые вы раздали без спроса.
— Глеб! Ты слышишь, что твоя жена говорит?
Глеб смотрел в тарелку. Потом сказал тихо:
— Мам, вещи-то и правда её.
Она собралась буквально за десять минут. Уехала на такси, отказавшись, чтобы кто-то её провожал, и в дверях сказала, что всё поняла и больше никогда ничего в этом доме не тронет.
Когда дверь закрылась, я села на пол в прихожей, спиной к вешалке. Не плакала. Только сидела и слушала, как в ванной капает кран, который Глеб обещал починить в феврале.
Потом я встала, достала из шкафа ту блузку с люрексом и повесила её в самый дальний угол, за чехлы. Не выбросила. Пусть висит.
Вечером мы с Варей сделали блины и смотрели мультик про крота. Глеб сидел рядом и молчал, и это молчание было не враждебным, а растерянным. Он всё-таки отключил автоплатёж сам, при мне, не споря.
Но лёгкости не было. Ведь я уже знала, что это не конец, а начало.
Через неделю она позвонила сама. Юбилей, семьдесят лет, кафе «Верба» на Садовой, девятнадцатое апреля.
— Приходи обязательно, — сказала Римма Аркадьевна тем же ровным голосом, что и всегда. — Только, пожалуйста, не в том.
* * *
До юбилея оставалось две недели, когда нас позвали на обед. Воскресенье, семейное, с Алисой, с её мужем и с пирогом, который Римма Аркадьевна печёт действительно хорошо, честно, без всяких скидок.
Я считала буквально с первой минуты. Не специально — само получилось.
— Тасенька, ты похудела! Какая ты молодец, что следишь. А то у женщин после тридцати пяти уже всё, поплыло.
Первый. Мне тридцать четыре.
— Варюша, какая у тебя мама аккуратная. Смотри, ногти короткие, без лака. Не каждая себя так ограничит ради работы.
Второй.
— Глеб, а ты ешь, ешь. Дома-то, наверное, не каждый день горячее.
Третий.
Четвёртый был про мою машину, которой девять лет. Пятый — про то, что я молодец, что не стесняюсь ездить на работу на автобусе, когда машина в ремонте. Шестой — про то, что чужие зубы не каждая выдержит, и хорошо, что у меня нервы крепкие.
На седьмом я достала телефон.
— Что ты там всё время пишешь? — спросила Алиса.
— Считаю, — сказала я.
Римма Аркадьевна в это время несла из кухни пирог и даже не сбилась с шага.
— Считает она. Посчитай лучше, сколько ты на этот обед потратила бы в кафе.
Восьмой я записывать не стала, он был про мою мать, и мне не захотелось, чтобы эта фраза где-то хранилась.
После чая был подарок. Без всякого повода — она любит такие жесты.
— Это тебе, Таисия. Полезная вещь.
В коробочке лежал набор для штопки. Деревянный грибок, иголки, моток серых ниток, напёрсток. Ценник она снять забыла: семьсот рублей.
— Сейчас никто не умеет штопать, — сказала она с гордостью. — А ты научишься. Тебе пригодится, с твоей-то экономией.
Девятый.
Я поблагодарила. Я на самом деле поблагодарила, вслух, спокойно, и убрала коробку в сумку. Алиса смотрела в сторону. Её муж изучал скатерть. Глеб вышел курить, хотя бросил в январе.
И вот тут Варя, которая всё это время строила башню из подставок под горячее, подняла голову и спросила. Громко, как спрашивают в пять лет, когда ещё не умеют выбирать момент.
— Мама, а почему бабушка тебя хвалит, а ты грустная?
В комнате стало очень тихо. Слышно было, как на площадке гудит лифт.
— Устала просто, зайчик, — сказала я.
— Устала она, — подхватила Римма Аркадьевна. — Конечно, устала. Работа тяжёлая, дом, ребёнок. Ты, Варюша, маму жалей. Она у тебя молодец, старается.
Я встала и пошла мыть руки.
В ванной я стояла над раковиной и смотрела на свои пальцы. Короткие ногти, сухая кожа, шрам на указательном от фрезы, два года назад. Этими руками я кормлю свою семью. И сегодня меня девять раз похвалили так, что хотелось спрятаться.
И ведь дело уже не во мне. Дело в том, что мой ребёнок видит, как мать улыбается и гаснет. Варя не разбирает, что в этих словах не так, зато лицо читает прекрасно. Она запоминает, что именно так можно разговаривать. Что это называется «бабушка хвалит». А что она будет считать нормой в тридцать?
Я вытерла руки и вернулась в комнату.
— Римма Аркадьевна, это был девятый.
— Что?
— Девятый комплимент за сегодня. Я считаю. С двадцать второго года. Теперь буду называть номер вслух.
Она тут же засмеялась, посмотрев на Алису, ища поддержки.
— Господи, какие вы все обидчивые пошли. Я же от души!
— Я знаю, — сказала я. — В этом и дело.
Алиса догнала меня в коридоре, пока я искала Варин сапог.
— Тась, не начинай. Ей семьдесят через две недели. Перетерпи, это недолго.
— Что недолго?
Она не ответила.
Дома я открыла заметку и добавила девять записей с датами. Потом прокрутила её вверх, до самого начала. До двадцать второго года, до строчки про стрижку, которую я уже забыла, а телефон — нет.
Сорок семь записей.
Я листала их минут двадцать, и это было очень похоже на то, как смотришь рентгеновский снимок: вроде бы ничего нового, человек как человек, а на снимке видно всё.
Глеб заглянул из кухни.
— Ты только на юбилее не надо, ладно? — сказал он. — Потом поговорим с ней, спокойно, вдвоём.
— Шесть лет спокойно, — ответила я.
Он кивнул и ушёл. Он не спорил со мной. Он вообще со мной почти не спорит. Он спорит с матерью — каждый раз, по одному эпизоду, и каждый раз искренне, и каждый раз это ничего не меняет, потому что эпизоды для него не складываются в систему. А у меня они сложились. Лежат в телефоне, с датами. Сколько ещё эпизодов нужно, чтобы он увидел то же самое?
Я всё-таки достала из сумки коробку с грибком для штопки и поставила её на полку в прихожей, на видное место. Ценник снимать не стала.
* * *
Девятнадцатого апреля в «Вербе» было двадцать два человека.
Я считала и это, по стульям, пока мы рассаживались: подруги по универмагу, трое, соседки, брат покойного мужа с женой, Алиса с мужем и детьми, какие-то люди из садового товарищества. Двадцать два.
Платье я надела то самое. Льняное, цвета мокрого песка, которое уехало в мешке и вернулось от Галины Тимофеевны. Я погладила его утром и повесила на дверь, и Глеб ничего не сказал, только посмотрел. Подарок имениннице мы купили заранее, сервиз, и в пакет к нему я положила коробку с полки в прихожей.
Римма Аркадьевна была прекрасна. Правда прекрасна — в синем, с брошью, с укладкой, с прямой спиной, и в семьдесят лет она выглядела лучше многих пятидесятилетних в этом зале. Я ведь смотрю на неё шесть лет и каждый раз это признаю.
Первый час шёл нормально. Тосты, салаты, музыка негромко. Варя сидела с двоюродными сёстрами и доедала третье пирожное, и я не отбирала, потому что праздник.
Потом ведущая — племянница кого-то из гостей, с микрофоном и картонной короной в руках — объявила, что слово берёт именинница.
Римма Аркадьевна встала. Поблагодарила всех. Сказала про трудовой стаж, про универмаг, про то, что людей надо видеть насквозь и она всегда умела. Гости хлопали. Потом она повернулась в нашу сторону.
— А теперь я хочу сказать про невестку.
Я тут же поставила бокал.
— Таисия, встань, пусть на тебя посмотрят. Девочки, посмотрите на неё. Вот она какая у нас. Работает с утра до ночи, с чужими зубами, не всякая бы смогла, тут брезгливость надо победить. Дома всё сама. Молодец!
Хлопки. Кто-то сказал «умница».
— И главное, — продолжила она тем самым тёплым голосом, — главное, она не стесняется. Вот сегодня пришла в платьице — простенькое, но ей идёт. Другая бы к свекрови на юбилей в таком прийти постеснялась, а она не стесняется, и правильно! Я всегда говорю: Глебушка мог бы, конечно, и получше поискать, но зато эта старается. За это и люблю.
Зал засмеялся. Добро засмеялся, как смеются над милой шуткой пожилого человека.
Глеб уже опустил вилку. Алиса смотрела на меня через стол и еле заметно качала головой: не надо. Не надо — это как? Похлопать вместе со всеми?
Я встала.
— Можно я тоже скажу?
Ведущая обрадовалась и протянула микрофон. Музыку даже приглушили.
— Римма Аркадьевна, с юбилеем вас. Я хочу ответить вам тем же, чем вы говорите со мной шесть лет. Комплиментами.
Я достала телефон.
— Вы молодец, что не стесняетесь говорить людям гадости в лицо и называть это «от души». Другая бы постеснялась, а вы нет.
Стало тихо. По-настоящему тихо, когда слышно вентиляцию.
— Вы молодец, что за тридцать один год в универмаге научились определять ткань на ощупь. Правда, моё платье вы определили как синтетику за две тысячи, а в нём лён и почти пятнадцать. Но вы молодец, что говорите уверенно. Уверенность важнее точности.
— Таисия, — сказала Алиса.
— Вы молодец, что отдали одиннадцать моих вещей соседке, не спросив. Сорок шесть тысяч. Вернулись три. Зато вы подарили мне блузку за две четыреста. Другая бы не рискнула.
Римма Аркадьевна стояла. Не садилась, не перебивала — только стояла с прямой спиной, и улыбка у неё уже не держалась, сползала с одной стороны.
— У меня в телефоне есть заметка. Я веду её с двадцать второго года. Сорок семь записей. Это ваши комплименты, с датами и дословно. Три из них зачитаю.
Я прочитала три. Про стрижку, которая «очень смелая для моего лица». Про то, что я молодец, что не комплексую из-за своей зарплаты. Про то, что я молодец, что не крашусь: не каждая решится показывать лицо как есть.
— Двенадцатое ноября, пятое января, двадцать девятое марта, — сказала я. — Я их не придумала. Вы просто не помните, потому что для вас это разговор. А для меня это четыре года.
Кто-то из подруг по универмагу охнул. Брат её покойного мужа крякнул и потянулся за графином.
— И последнее. Моя дочь спросила: почему бабушка тебя хвалит, а ты грустная? Ей пять лет. Она ещё не понимает слов, но лицо читает отлично. Вот из-за этого вопроса я сегодня говорю, а не молчу.
Я взяла с соседнего стула пакет и поставила на стол перед ней коробку. Ту самую. С грибком, иголками и неснятым ценником в семьсот рублей.
— Это вам. Полезная вещь. Сейчас никто не умеет штопать, а вам пригодится.
И села.
Ведущая включила музыку громче, чем надо. Кто-то тут же заговорил о погоде, преувеличенно бодро. Римма Аркадьевна опустилась на стул, не прикоснувшись к коробке, и попросила Алису налить ей воды.
Я не смотрела в её сторону. Доела салат, вытерла Варе руки салфеткой, ответила что-то соседке слева про сорта сирени.
Глеб накрыл мою ладонь своей под скатертью. Не сжал, просто накрыл. Я не поняла, что это значило, и не стала спрашивать.
Мы уехали через полчаса, когда гости пошли танцевать. В гардеробе я надела пальто — то самое, вернувшееся от Галины Тимофеевны, — и вдруг заметила, что руки у меня спокойные. Не немеют. Ничего не дрожит.
В машине Варя уснула на втором повороте. Глеб вёл молча, потом спросил:
— Сорок семь?
— Сорок семь.
— Почему ты мне не показывала?
— Я показывала. Каждый раз. Просто без дат.
Он ничего не ответил. Мы заехали в круглосуточную и купили мороженое, и дома ели его прямо из коробки, вдвоём, ложками, как студенты. Было тихо и почти хорошо. Телефон лежал экраном вниз и молчал весь вечер.
* * *
Прошло два месяца.
Римма Аркадьевна не звонит. Мой день рождения был в мае — не поздравила, хотя раньше звонила первой, в семь утра, чтобы «успеть раньше всех».
Глеб ездит к ней один, по субботам. Возит продукты, чинит что-то, возвращается к вечеру и молчит час-полтора. Варю он берёт с собой, я не возражаю: бабушка с ней ласковая, и это на самом деле так.
Алиса написала мне в июне. Коротко: мама всем рассказывает, что невестка испортила ей семидесятилетие. Что она тридцать один год работала с людьми и такого не видела. Что подруги из универмага теперь спрашивают, не нужна ли ей помощь.
На Новый год нас пока не звали. Думаю, и не позовут.
Платье я ношу. Блузка с люрексом так и висит за чехлами. Заметку в телефоне я не удалила, но новых записей в ней нет — писать стало нечего, мы не разговариваем.
Сплю я очень хорошо. Впервые за шесть лет засыпаю, не прокручивая вечером чужие фразы.
Надо было дождаться, пока гости разойдутся, и сказать ей всё завтра, с глазу на глаз? Или на такие «комплименты» отвечают именно там, где их сказали?
