Оля как раз выуживала ключ из подкладки сумки, куда он опять провалился через дырку в кармане, когда на площадке щелкнул соседский замок. Валентина Сергеевна выглянула в халате, накинутом прямо поверх водолазки, с очками на лбу и пакетом квитанций в руке.
– Оленька, а вы кого днем к себе пускали? – спросила она вместо здрасьте.
– Днем? – Оля наконец нащупала брелок и обернулась. – Да никого. Может, из управляющей приходили, они в октябре счетчики проверяют.
– Какая управляющая, – соседка поджала губы. – Девушка была. Молодая, в светлом пальто, волосы вот так назад забраны. Своим ключом открыла, я как раз мусор выносила.
Оля сначала даже улыбнулась. Мастера в их доме ходили в синих куртках и с чемоданчиками, курьеры звонили в домофон и бросали пакеты у двери, а молодые девушки в светлых пальто к ним не заходили никогда.
– Валентина Сергеевна, вы, наверное, этажом ошиблись.
– Я тридцать два года на этом этаже живу! – Валентина Сергеевна стукнула пакетом по косяку. – Вашу дверь она открыла, вот эту, с коричневой обивкой. И пробыла там минут сорок, я специально на часы глядела, думаю, мало ли что. Потом вышла, закрыла на оба замка и еще ручку подергала, проверила. Как у себя дома.
Оля стояла с ключом в руке и почему-то не вставляла его в скважину. Комплектов было ровно два, ее и Олега. Запасной они собирались сделать лет пять и все время откладывали, потому что отдавать его было некому: мама жила в Твери, брат Олега на другом конце Москвы, а подругам Оля такие вещи не доверяла из принципа.
– Она еще со мной поздоровалась, – добавила соседка тише и придвинулась к щели. – Вежливо так, «добрый день». Будто мы с ней каждое утро у лифта встречаемся.
– Ну мало ли кто, – сказала Оля и наконец повернула ключ.
Валентина Сергеевна постояла еще секунду, будто ждала, что ее пригласят войти и обсудить, потом обиженно прикрыла дверь, оставив ту самую щель, через которую видела все на свете.
В квартире все было на месте, и от этого стало только хуже. Тапочки Олега стояли носами к стене, как он всегда их ставил, плед на диване лежал скомканным, как Оля бросила его утром. Она прошла по комнатам в пальто, открыла шкаф, зачем-то пересчитала свои кольца в шкатулке, потом заглянула в ванную и долго смотрела на две зубные щетки в стакане. В телефоне она набрала мужу: «Ты сегодня днем домой не заезжал?» – и стерла, не отправив. Набрала снова и снова стерла.
Олег приехал в начале девятого, шумный, с пакетом мандаринов, которые зачем-то купил у метро.
– Смотри, абхазские, сладкие, мужик клялся, – он высыпал мандарины на стол, один укатился под хлебницу. – А ты чего такая?
– Какая? – Оля поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетами.
– Ну такая. Тихая.
– Устала, – она села напротив и положила руки на стол. – Олег, а ты кому-нибудь давал ключи от квартиры? Недавно.
Он как раз отламывал вилкой кусок котлеты и задержался на нем.
– А зачем тебе?
– Просто спрашиваю.
– Никому не давал, – ответил он быстро, слишком быстро, и сразу сунул котлету в рот. – С чего вдруг вопросы такие?
Оля рассказала про Валентину Сергеевну. Рассказала спокойно, почти весело, как пересказывают анекдот про чудаковатую соседку: светлое пальто, сорок минут по часам, вежливое «добрый день». Пока она говорила, Олег перестал жевать. Вилка лежала у него в руке зубцами вверх, и он смотрел не на Олю, а на мандарин, который так и остался у хлебницы.
– Да она перепутала, – сказал он наконец. – Ты что, Валентину не знаешь? Она в прошлом году скорую к нам вызывала, а плохо было в восьмой квартире. У нее глаза уже не те, Оль.
– Возможно, – Оля кивнула. – Покажи мне свои ключи.
– Чего?
– Ключи покажи. Все, которые у тебя есть.
Олег отодвинул тарелку так резко, что гречка съехала на край.
– Ты что, допрос мне устраиваешь?! Я с работы пришел, двенадцать часов отпахал, а ты мне про какую-то девушку из головы старой бабки!
– Я тебя ни в чем не обвиняю, – сказала Оля ровно. – Я прошу показать ключи. Это две секунды.
Он посидел, глядя на нее исподлобья, потом встал, вышел в прихожую и долго шуршал там курткой.
Связку он бросил на стол рядом с мандаринами, и она звякнула о стекло. Оля знала ее наизусть: длинный ключ от верхнего замка, плоский от нижнего, таблетка от подъезда, ключ от гаража, который они продали три года назад, а ключ так и болтался по привычке. Не хватало одного, самого маленького, желтого, от почтового ящика.
– А почтовый где?
– Какой почтовый? – Олег почесал шею. – А, этот. Я им сто лет не пользуюсь, снял где-то. На работе, наверное, валяется.
– В прошлую среду ты им открывал ящик, – Оля смотрела на связку. – Ты доставал квитанцию за свет и ругался прямо в лифте, что опять подняли тариф. Я рядом стояла.
– Ну значит, после среды потерял! – Олег всплеснул руками. – Оля, ты себя слышишь вообще? Ты из-за ключа от почтового ящика сейчас меня будешь пилить? Может, мне в полицию сходить, заявление написать?
– Не кричи.
– Я не кричу! – крикнул он, потом сгреб связку обратно, сунул в карман джинсов и ушел в комнату включать телевизор.
Спали они в ту ночь, отвернувшись друг от друга, а утром Олег, еще не умывшись, первым делом сказал что-то про погоду и про то, что надо бы поменять резину. Оля ответила, что надо. Как только за ним закрылась дверь, она выдвинула ящик в прихожей, где у них жили батарейки, старые зарядки и квитанции, и долго рылась там, пока не нашла свой почтовый ключ, второй из комплекта, которым не пользовалась годами.
Ящик у них был в самом низу ряда, и пришлось присесть на корточки прямо в пальто. Внутри лежали рекламная газета, белый конверт на имя Олега без обратного адреса и маленький листок, вырванный из блокнота в клетку. На листке шариковой ручкой был написан номер телефона, а под ним одна фраза, торопливая, с наклоном влево: «Она опять приходила».
Оля перечитала записку трижды, шевеля губами, как в школе. Первое, что пришло в голову, была Валентина Сергеевна, которая все видела, все замечала и вполне могла решить, что Олегу надо бы знать. Оля поднялась на свой этаж, не дожидаясь лифта, и уже занесла руку над соседским звонком, когда сообразила сверить номер. Телефон Валентины Сергеевны был записан у нее еще с той истории со скорой. Номер на листке был совсем другой, мобильный, начинался на девятьсот шестнадцать и ни с чем у Оли не совпадал.
Конверт она положила обратно в ящик. Листок сложила вчетверо и убрала в паспорт, под обложку, где у нее лежали фотография мамы и старый чек из химчистки.
В половине седьмого Олег прислал сообщение: «Задерживаюсь, не жди, поешь сама». Оля прочитала его, сидя в машине у подъезда, и сразу, пока не передумала, достала из паспорта листок.
Ответили после второго гудка, женский голос, молодой, чуть хрипловатый, будто человек весь день говорил по телефону.
– Да, слушаю.
– Здравствуйте, – Оля вцепилась в руль свободной рукой. – Скажите, вы знаете Олега Ковалева?
На том конце стало тихо. Было слышно, как где-то рядом с девушкой работает принтер или ксерокс, ровно и противно жужжит.
– Знаю, – сказала девушка наконец. – А вы… Вы жена его?
– Меня Оля зовут.
– Кира.
Оля ждала, что сейчас последует что-то еще, оправдание, наглость, смех, что угодно. Девушка молчала, и только принтер жужжал.
– Кира, это вы вчера открывали мою квартиру?
– Ольга, я не могу с вами это обсуждать, – голос стал быстрым и деловым. – Честно, не могу. Я не имею права вам ничего объяснять по телефону.
– Права не имеете?! – Оля так дернулась, что задела локтем сигнал, и машина коротко взвыла на весь двор. – Вы ходите ко мне домой с моими ключами, а права у вас, значит, нету?!
– Олег обещал, что сам вам все расскажет, – сказала Кира. – Он мне обещал. Извините.
Гудки пошли сразу, Оля даже не успела ничего ответить. Она набрала еще раз, потом еще, и на третий раз механический голос сообщил, что абонент недоступен. Она швырнула телефон на пассажирское сиденье, он отскочил и упал куда-то под коврик, и Оля полчаса не могла его найти, шаря рукой в темноте между сиденьями и ругаясь вслух такими словами, каких не говорила с института.
Олег пришел в одиннадцатом часу. Оля сидела на кухне, перед ней на столе лежал развернутый листок в клетку, а рядом ее телефон с открытым списком вызовов. Олег остановился в дверях, не сняв куртки, и посмотрел сначала на листок, потом на нее.
– Она тебе позвонила? – спросил он хрипло.
– Я ей позвонила. Кто она такая?
Он снял куртку, повесил ее на спинку стула, потом снова взял в руки, будто не знал, куда ее деть.
– Кира, – сказал он. – Ну знакомая. Оль, между нами ничего нет, давно уже ничего нет, клянусь тебе.
– Я спросила одно, – Оля встала. – Почему она открывала нашу квартиру своим ключом? Своим, Олег, у нее свой ключ от нашей двери!
Олег сел на табуретку, положил куртку на колени и долго разглаживал на ней складку, хотя складки там не было. Холодильник за его спиной загудел, отключился, загудел снова.
– Мы встречались, – сказал он, не поднимая головы. – Несколько месяцев. Весной. Это все кончилось, Оль, в июне еще кончилось, честное слово.
Оля смотрела на его макушку, на то место, где волосы уже редели и которое она сама в субботу подстригала ему машинкой в ванной.
– А сюда она зачем ходит, если кончилось? – голос у нее сорвался на последнем слове. – В июне кончилось, а в октябре она тут сорок минут по моей квартире ходит?!
– По делу ходит.
– По какому делу?!
– По важному, – он наконец поднял глаза. – Оль, там правда важное дело, я не могу вот так сейчас, с ходу…
– Не можешь?! – Оля схватила со стола мандарин, оставшийся со вчерашнего дня, и запустила им в стену над его головой. Мандарин лопнул, по обоям потекло оранжевое. – Она тоже не может! Все не могут! Одна я тут, дура, все могу, котлеты жарить могу, ключи у тебя проверять могу!
Олег даже не дернулся. Сок капал ему на плечо, на рукав рубашки, а он сидел и смотрел на нее снизу вверх, как человек, который давно ждал удара и почти обрадовался, что тот наконец пришел.
– Почему ты мне раньше не сказал? – спросила Оля уже тише. – Весной. Летом. Вчера, когда я тебя за этим столом спрашивала, почему?
– Боялся, – сказал он. – Что ты уйдешь, и все развалится. Что семьи не будет.
Оля засмеялась, коротко и некрасиво, взяла со стола листок в клетку и смяла его в кулаке.
– Ну так ты ее и сберег, – сказала она и пошла в ванную за тряпкой, потому что сок уже стекал по обоям к плинтусу.
***
Утром Олег долго стоял в прихожей с ботинком в руке и не уходил. Оля вытирала стол, хотя он был чистым еще с ночи, и не поворачивалась.
– Позвони ей, – сказала она в стену. – Пусть приедет сюда, сегодня вечером. Сама.
– Оль, ну зачем это, я тебе все расскажу, я же сказал…
– Ты уже рассказывал. Вчера за ужином ты мне все рассказал, ключи никому не давал. Пусть она приедет, или я сама ей позвоню и спрошу у нее адрес. Я найду, ты меня знаешь.
Он натянул ботинок, не развязывая шнурков, и смял задник. Весь день он писал ей короткие сообщения: «Она не хочет», «Говорит, это неправильно», «Оль, может, не надо». Оля читала их на работе в перерыве и ничего не отвечала, а в четыре пришло последнее: «Будет в восемь».
Кира приехала без десяти восемь. Оля видела в окно, как она минут пять стояла у подъезда в том самом светлом пальто, курила и смотрела в телефон, потом бросила окурок в урну и набрала код на домофоне сама, не звоня в квартиру. Этот код Оля помнила, потому что сама его выбирала, когда ставили новую дверь в подъезде.
На пороге Кира оказалась ниже, чем Оля себе представляла, с усталым лицом и обгрызенным лаком на ногтях. В руках она держала толстую синюю папку на резинке.
– Здравствуйте, – сказала она и не стала разуваться, пока Оля не кивнула на тапочки. Тапочки она взяла гостевые, с полки, не глядя, как будто давно знала, где они лежат.
На кухне Кира положила папку на стол, сдвинула резинку и раскрыла. Там были копии каких-то договоров с печатями, распечатанные фотографии и выписки из банка, где желтым маркером были выделены строчки. Оля наклонилась и увидела фамилию мужа, потом сумму, потом еще одну сумму, и еще, каждый месяц, двадцатого числа, и в графе «получатель» везде стояло: Кира Андреевна С.
– Сорок тысяч, – прочитала Оля вслух. – Сорок. Пятьдесят пять. Опять сорок.
Олег сидел у холодильника, сцепив руки между коленями.
– Это с апреля, – Оля провела пальцем по строчкам вниз и обернулась к нему. – Это ты мне в апреле говорил, что премию срезали? Что в Турцию в этом году не поедем, потому что у вас там на работе кризис? Сколько ты собирался оплачивать эту свою жизнь, Олег? Год? Два? Пока я не сдохну?!
– Это не ей, – сказал Олег.
– А кому?! Тут написано!
– Это Коле, – он поднял глаза. – Колины долги.
Оля замерла с листком в руке. Николай был свидетелем у них на свадьбе, он тогда упал в фонтан у загса, вытащил оттуда свой галстук и полвечера ходил мокрый и счастливый. Последний раз она видела его года четыре назад, на дне рождения Олега, а потом Олег как-то вскользь сказал, что Колька уехал, то ли на север, то ли за границу, и больше о нем не говорил. Кира вынула из папки фотографию и положила сверху. На ней был Николай, полный, бородатый, в незнакомой куртке, у какой-то бетонной стены.
– Это последнее, что о нем известно, – сказала Кира. – Два года назад, Краснодар. Дальше никто не знает.
Кира рассказывала ровно, по пунктам, как привыкла, видимо, рассказывать клиентам. Пять лет назад Николай брал крупный кредит под свое дело, автомойку на выезде из города, и банк потребовал поручителя. Олег подписал, не читая, прямо у Николая в машине, на коленке, потому что Колька торопился и потому что друзьям отказывать было не принято. Через два года мойка закрылась, Николай перестал брать трубку, а потом пропал совсем, и банк пришел к поручителю.
– Сначала были письма, – Кира разложила листы веером. – Потом суд. Олег мне принес все это в январе в пакете из «Пятерочки», вперемешку, половина бумаг мокрая. Я работаю в юридической фирме, мы занимаемся как раз такими делами. Мы договорились с банком о реструктуризации, платежи шли через наш счет, чтобы не трогать его зарплатную карту.
– Зачем не трогать? – спросила Оля.
– Чтобы вы не увидели, – сказала Кира и пожала плечами.
Оля посмотрела на мужа, Олег разглядывал свои колени.
– Ладно, – Оля положила выписку обратно в папку и прижала ладонью. – Пусть долги. Пусть Коля. При чем тут ключи? Почему вы ходили в мою квартиру?
Кира помолчала, потом закрыла папку и натянула на нее резинку, медленно, обеими руками.
– Ольга, я была с ним, – сказала она. – С января до конца июня, почти полгода. Это правда. Но ключ он мне дал в августе, когда у нас уже ничего не было. Тут хранились оригиналы, договор поручительства, решения суда, расписки Николая. Их нельзя было никому передавать, ни курьеру, ни в офис, там по закону сложно. Олег сказал, что держит их дома, в шкафу, и что ему проще дать мне ключ, чем каждый раз отпрашиваться с работы.
– В каком шкафу? – Оля встала.
– В спальне. На верхней полке, в коробке из-под ботинок.
Оля пошла в спальню, встала на пуфик и стянула с верхней полки коробку из-под зимних ботинок Олега, которую ни разу за восемь лет не открывала, потому что считала, что там ботинки. В коробке лежали прозрачные файлы с бумагами и маленький желтый ключ от почтового ящика на синей ниточке.
Она вернулась на кухню и положила ключ перед Кирой.
– Это ваш?
– Это Олег мне его давал, чтобы я оставляла бумаги в ящике. Я на прошлой неделе вернула, положила в коробку, – Кира не дотронулась до ключа. – Записку в ящике тоже я написала. Ваша соседка опять выходила на площадку, когда я была здесь, и смотрела очень внимательно. Я испугалась, что она вам скажет, а номер у меня новый, старый Олег просил сменить.
– Я не буду врать, что измены не было, – сказал Олег. Он наконец встал, подошел к раковине и включил воду, потом выключил, так и не набрав. – Была. Мне нечего сказать, Оль. Никакого оправдания у меня нет, я это знаю.
– А потом? – спросила Оля.
– Потом мы расстались. А долг остался. И я не мог прийти к тебе и сказать, что мы должны банку почти два миллиона из-за Кольки, понимаешь? Я пять лет тебе говорил, что все у нас нормально. Я к ней и ходил, потому что она одна все знала.
– Я ему поставила условие, – Кира застегнула пальто, которое так и не сняла. – В сентябре. Он забирает все бумаги из моей жизни, я довожу дело до закрытия, и больше никаких звонков в одиннадцать вечера. Я не его юрист бесплатный и не его жилетка. У меня тоже есть муж, между прочим, с весны есть.
Оля смотрела на ее пальто, на светлый воротник с пятнышком от тонального крема.
– Почему здесь? – спросила она. – Почему вы встречались здесь, у меня? Есть офисы, кафе, ваша фирма, в конце концов. Вы обсуждать бумаги приходили на мою кухню. Почему?
Кира глянула на Олега, и он отвернулся к окну.
– Он сам предложил, – сказала она. – Сказал, что в городе вы можете увидеть нас вместе, у вас подруга где-то в центре работает, в кафе его знают. А днем дома точно никого нет.
Оля взяла со стола полотенце, которым утром вытирала стол, и стала складывать его, сначала вдвое, потом вчетверо, потом еще раз, пока оно не превратилось в тугой квадрат. Она положила его на подоконник рядом с Олегом, очень аккуратно, ровно по краю.
– То есть ты и потом мне врал, – сказала она. – Когда уже все кончилось. Ты мне врал про то, что кончилось.
– Оль…
– Кира, уходите, пожалуйста, – Оля повернулась к девушке. – Спасибо вам, что приехали. Правда спасибо. А теперь уходите.
Кира прижала папку к груди, кивнула и вышла в прихожую. Гостевые тапочки она поставила обратно на полку, на то же место, откуда взяла.
Когда дверь за ней закрылась, Оля подошла к шкафу в прихожей, сняла с вешалки зимнюю куртку Олега, которую он не носил с марта, и сунула руку в правый карман. Весной она видела, как он что-то туда прятал, и тогда подумала про заначку на рыбалку. В кармане была связка ключей, новенькая, блестящая, с картонной биркой из мастерской у метро: «верх», «низ», «подъезд».
Оля положила ее на стол перед Олегом, рядом с папкой, которую Кира так и оставила.
– Теперь рассказывай, – сказала она спокойно. – Всех. У кого еще есть ключи от моего дома.
Олег долго смотрел на связку и молчал.
– Денис, – сказал он наконец. – Брат. Я ему дал, когда в мае в командировку ездил, чтобы он бумаги отсюда забрал и Кире отвез.
– Дальше.
– Сашка с работы. Один раз, в июле. Он заносил оригинал от нотариуса.
– Дальше, Олег!
Он взял связку, повертел ее в пальцах и положил обратно.
– Коля. Давно, еще до всего, когда у нас трубы меняли, он тут сантехника встречал… Я тогда не забрал. Не знаю, где он сейчас, этот ключ…
– Хватит, – Оля подняла руку. – Все, хватит. Я больше сегодня ничего слушать не буду.
Она ушла в спальню и закрыла дверь на шпингалет, который они прикрутили когда-то от кошки, давно умершей. Олег до двух ночи ходил по кухне, два раза стучал и тихо звал ее, потом лег на диване в зале.
Утром он собрал сумку. Оля сидела в спальне на кровати, одетая для работы, и слушала, как он ходит из комнаты в комнату, гремит вешалками, ищет зарядку. Перед выходом он постучал и сказал через дверь, что поживет у Дениса. Она ответила, не открывая двери, что хорошо. Он постоял еще, потом положил на тумбочку в прихожей свою старую связку, ту, с ключом от проданного гаража, и вышел.
В тот же день Оля вызвала мастера и поменяла оба замка. Мастер, молодой парень с наушником в ухе, спросил, сколько делать комплектов, и она сказала: «Один». Он переспросил, она повторила, и парень пожал плечами и выдал ей три ключа на кольце, сказав, что так положено, а лишние пусть сама решает, куда деть.
Через неделю пришло сообщение от Олега, длинное, с ошибками, он, видимо, писал его ночью. Он писал, что все понял, что Кольку больше в жизни не пустит на порог, что долг почти закрыт и что можно начать все сначала, если она даст ему хоть один шанс. Оля прочитала его в автобусе, потом еще раз вечером, когда разбирала стиральную машину, и оставила без ответа. Через два дня она открыла переписку и пролистала вверх, на полгода назад, к апрелю, где он писал ей «премию срезали, прости, котенок», «задерживаюсь, отчет», «да к Денису заскочу». Она пролистала до самого января и только тогда закрыла телефон.
Через месяц Валентина Сергеевна поймала ее у лифта. Соседка держала в руках сумку на колесиках и явно ждала Олю, потому что лифт перед ней открывался уже дважды.
– Оленька, – начала она осторожно, глядя куда-то на Олин шарф. – Ты прости, если я тогда что-то не то сказала. Я ж не со зла. У вас там все хорошо теперь?
– Все хорошо, Валентина Сергеевна. Ключи теперь только у меня, – Оля показала ей кольцо с новыми ключами. – Можете больше не смотреть на часы.
Соседка покраснела, потом оглянулась на дверь подъезда.
– А девушка-то эта опять пришла, – сказала она шепотом. – Я сейчас с почты шла, она там стоит у лавки. С коробочкой. Мне аж нехорошо стало.
Кира стояла внизу у подъезда в том же светлом пальто, только теперь с шарфом. В руках у нее была маленькая картонная коробка, такие дают в ювелирном к серьгам.
– Я ненадолго, – сказала она, когда Оля вышла. – Я не звонила, решила, что вы не возьмете.
– Не взяла бы.
– Вот, – Кира протянула коробку. – Это ключ, который мне Олег давал. Я его не отдавала ему, хотела отдать вам. Мне он больше не нужен, по делу Николая все закрыто. Банк подписал мировое на прошлой неделе, Олег последний платеж внес.
Оля открыла коробку. На вате лежал ключ, длинный, от старого верхнего замка, с потертой головкой и пятнышком красной краски, которой Олег когда-то метил ключи, чтобы не путать.
– Спасибо, – сказала Оля.
Кира кивнула, сунула руки в карманы и пошла к остановке, не оглядываясь. Оля постояла еще с открытой коробкой, потом закрыла ее и пошла через двор к метро, к той самой мастерской, где чинили обувь и точили ножи.
– Сделать дубликат? – спросил мужик в фартуке, вертя ключ в пальцах.
– Нет. Просверлите в нем дырочку, пожалуйста, и повесьте на кольцо. Как брелок.
– Так он же рабочий, – мужик поднял брови. – Жалко портить.
– Он уже ничего не открывает, – сказала Оля. – Сверлите.
Мужик пожал плечами и включил станок. Через десять минут она повесила старый ключ на свое новое кольцо, между ключом от верхнего замка и таблеткой от подъезда, и он все время цеплялся за подкладку кармана.
Олег приехал в субботу. Он позвонил снизу, с домофона, хотя код знал, и спросил, можно ли ему поговорить. Оля спустилась сама, в куртке нараспашку. Он стоял у лавки с букетом хризантем в целлофане, похудевший, свежевыбритый, в рубашке, которую она ему не покупала.
– Оль, я тут подумал, – начал он и протянул цветы. – Я же не со зла все это. Я просто испугался тогда, понимаешь, испугался, что ты…
– Олег, – Оля цветы не взяла. – Мы поговорим. Но только тогда, когда ты перестанешь мне объяснять все свои поступки тем, что ты боялся. Ты не боялся, когда ей ключ отдавал. Ты не боялся, когда сюда ее водил. Вот когда ты сможешь сказать, без «испугался», тогда и приходи.
Он стоял с хризантемами в опущенной руке, и целлофан шуршал о его брюки. Потом он ничего не ответил, впервые за все время ничего не стал объяснять, а просто кивнул.
Оля достала из кармана связку, приложила таблетку к домофону, и старый ключ с дырочкой на кольце звякнул о железную дверь. Она вошла в подъезд и придержала дверь, пока та не закрылась сама, мягко, до щелчка.
