Полы Нина Сергеевна вымыла ещё до работы, в семь утра, потому что по-другому не успевала никогда. Мыло хозяйственное, тряпка старая, из мужниной футболки, и запах после этого стоял такой, что казалось — в квартире порядок и в жизни тоже. Холодильник гудел, как трактор, и через каждые пять минут вздрагивал и затихал. Валерий обещал вызвать мастера ещё в марте. Мастер, видимо, тоже обещал.
На дверце холодильника, под магнитом, висел список: «вт, пт — Галя», «капли в 19:00», «мазь на ночь», «талон 14-го, к 11». Список этот Нина Сергеевна писала для себя, но читали его почему-то все, кто заходил на кухню, и никто ни разу не спросил, что такое «мазь на ночь».
В сумке лежал пакет из аптеки, потому что пятница, а по пятницам она после работы ехала к свекрови. Три года так. Сначала — потому что Зинаида Фёдоровна упала в коридоре и бедро сломала, а потом уже просто потому, что по-другому не выходило.
В тот день в половине третьего позвонила Тамара Степановна с их же площадки.
— Нина, ты дома?
— Тамара Степановна, я на работе. Что случилось-то?
— А у тебя гости.
— Какие гости?
— Золовка твоя. Лариса. С Кристиной, с ребёнком. И Артёмка твой приехал, я его на лестнице встретила, он мне ещё сумку донёс. Валерий им открыл. Я в глазок посмотрела, извини уж.
— Да чего извиняться.
— Нин, ты только не подумай, я не сплетница. Но они не в гости пришли. Они с папками.
— С папками, — повторила Нина Сергеевна.
— Ну такие, знаешь, с файлами. И Лариса твоя по телефону в подъезде говорила громко, я слышала: «мама сама попросила». Три раза сказала. Как заученное.
Нина Сергеевна положила трубку и посидела минуту. Потом пошла к начальнице и сказала, что ей надо уйти в счёт отгула, и та даже не подняла головы: за одиннадцать лет Нина Сергеевна ни разу не уходила раньше. Начальница только спросила, всё ли в порядке с матерью мужа, потому что все в конторе знали про Зинаиду Фёдоровну и её бедро.
— Всё как обычно, — сказала Нина Сергеевна.
Шла пешком, двадцать минут, и всё это время пыталась придумать нормальное объяснение. Ремонт обсуждают? Дачу? Может, Артём с девушкой расходится и приехал к отцу советоваться, а Лариса случайно зашла. Придумала штук шесть объяснений, и ни одно не липло.
Дверь открыла своим ключом, тихо, и первое, что увидела, — чужие босоножки на её месте у обувницы. Ровнёхонько там, где она всегда ставила свои. И запах: сладкий, густой, как из отдела бытовой химии. Лариса всегда душилась так, будто собиралась перекричать всех присутствующих одним запахом.
А потом Нина Сергеевна услышала, как шуршат бумаги. И поняла, какие именно бумаги. У неё в шкафу, в прихожей, на второй полке, лежала синяя папка на резинке: чеки из аптеки, договор с Галей, распечатки переводов, копии выписок. Она эту папку три года собирала, сама не зная зачем. Оказалось — вот зачем.
Третья половица в коридоре скрипит так, что соседи снизу в курсе. Нина Сергеевна переступила через неё, как двадцать лет переступала, и остановилась у кухонной двери.
— Да тут вообще смотреть нечего, — говорила Лариса. — Кристина, ты глянь: аптека, аптека, аптека. Она нам этими чеками в лицо будет трясти. Мама, между прочим, двадцать восемь тысяч получает. Двадцать восемь! Куда они уходят, кто-нибудь скажет?
— Тётя Лариса, а коммуналка? — это Кристина, лениво.
— Коммуналка шесть с копейками. Считай: двадцать два остаётся. Лекарства? Ну три тысячи, ну четыре. Остальное куда?
«Остальное — это Галя, двенадцать тысяч, — сказала Нина Сергеевна про себя. — Двенадцать выходов по тысяче. И семь аптека, не четыре, у тебя в руках чеки, ты их держишь и не читаешь. И продукты. И я со своих докладываю тысяч пятнадцать в месяц, потому что иначе не сходится».
— Мам, ну зачем вот это, — сказал Артём. — Мама же не ворует у бабушки.
И у Нины Сергеевны в этот момент стало как-то пусто в груди, потому что «мама же не ворует» — это не защита. Это когда уже обсудили и человек аккуратно сомневается.
— Тёмочка, я не сказала «ворует», — ласково ответила Лариса. — Я сказала «не отчитывается». Это разные вещи. Просто она себя поставила так, будто она там хозяйка. Ключи у неё, карта у неё, расписание у неё. А мы кто? Мы, получается, гости у собственной матери.
— Так ты ездила бы, — сказал Валерий.
Нина Сергеевна узнала интонацию: муж говорил это тем голосом, каким на рыбалке спорят, кто виноват, что леска запуталась. Без всякого интереса.
— Валер, я работаю. У меня показы, у меня объекты. Я не могу, как некоторые, в бухгалтерии сидеть с двух до пяти и считать, что я на работе.
«С восьми до пяти, — отметила Нина Сергеевна. — И с половины восьмого, когда отчётность».
— Короче. — Лариса хлопнула по столу ладонью, это у неё было вместо запятой. — Я скажу, как есть, и хватит на эту тему. Мама одна в двушке. Двушка хорошая, второй этаж, окна на тихую сторону, это четыре шестьсот минимум, я сама такие продаю. Мама тянет на себе эту квартиру и никому от неё ни тепло, ни холодно. А у Кристины ребёнок, и она с ребёнком сидит у меня на шее в однушке.
— Мне, между прочим, неудобно, — вставила Кристина.
— Тебе удобно, ты просто стеснительная, — отрезала мать. — Значит, план. С первого числа Кристина с Мироном переезжают к маме. Мирону место в садике через двор, я уже узнавала, место есть, заведующая знакомая. Бабушке не скучно, ребёнок под присмотром, Кристина кормит, моет, всё при ней.
— А Галя? — спросил Артём.
— А зачем Галя? Мы что, своих не можем? Двенадцать тысяч постороннему человеку выкидывать. Это, знаете, барство какое-то.
«Галя мыла её три года, — подумала Нина Сергеевна. — Галя приходила, когда я лежала с температурой. Галя ей ноги мазала, когда я была в отчётном периоде и физически не могла».
— Дальше. Ключи у Нины забираем. Спокойно, вежливо, скажем: мама сама попросила, чтобы посторонние не ходили, она нервничает.
— Мама — посторонняя? — тихо спросил Артём.
— Тёма, ну давай по-взрослому. — Лариса заговорила медленно, будто объясняла ребёнку правила игры. — Твоя мама — сноха. Понимаешь? По документам она в этой истории вообще никто. Никакого отношения к маминой квартире она не имеет и иметь не может. Вот ты — имеешь, ты внук. Кристина имеет, она внучка. А сноха — это никто, это просто женщина, которая приходит.
Стало тихо. Холодильник загудел и вздрогнул.
— Десятого у мамы юбилей, восемьдесят, — продолжила Лариса уже бодро. — Соберёмся у неё, по-семейному, все свои. Пятнадцатого приедет нотариус. На дом, я договорилась, это дороже, но мама никуда не пойдёт, она до подъезда еле. Оформим завещание на Кристину. Валер, ты не спорь, тебе эта квартира зачем? У тебя жена с квартирой, тебе и так всё готовое подано.
— Я и не спорю, — сказал Валерий.
Вот это было самое интересное место. Не «подумаю». Не «давайте обсудим». «Я и не спорю».
— И последнее. — Лариса понизила голос, и от этого стало слышно ещё лучше. — Платежи пусть Нина так и платит. Аптеку, всё это. Она же сама навязалась, ей же в радость. Мы её не выгоняем, никто не зверь. Пусть помогает. Только без ключей и без разговоров.
Кристина хихикнула.
— Тётя Лариса, вы гений.
— Я не гений, я реалист. И, Тём, от тебя надо одно. Ты поедешь к бабушке и скажешь, что мама устала. Что она сама больше не может, у неё работа, здоровье, и она сама попросила, чтобы её разгрузили. Тебе бабушка верит, ты у неё свет в окошке. От меня она такое не примет, она меня знает.
— Так это ж неправда.
— Это правда наполовину. Она действительно устала, ты на неё посмотри. Мы её, можно сказать, спасаем.
И вот тут Нина Сергеевна вошла.
Она не хлопнула дверью и не заорала. Она поставила аптечный пакет на угол стола, тот самый, из-за которого и приходила бы сюда позже вечером, и сказала:
— Пятнадцатого не получится.
Четыре лица повернулись к ней разом. Лариса была в её тапках. В розовых, с оторвавшимся помпоном.
— Пятнадцатого не получится, — повторила Нина Сергеевна. — Потому что четырнадцатого у Зинаиды Фёдоровны талон в поликлинику, к одиннадцати, и после этих поездок она сутки лежит и ни с кем не разговаривает. Она нотариусу пятнадцатого скажет «приходите потом» и отвернётся к стене. Переноси на семнадцатое, Лариса. Или бери талон на себя и вози сама, тогда хоть будешь понимать, о чём я говорю.
Кристина медленно опустила чек, который держала.
— Ты подслушивала, — сказала Лариса.
— Я домой пришла. Это моя кухня, между прочим. Вон там, на табуретке, моя сумка стоит. Под тобой — моя табуретка.
— Нин, ну ты не начинай, — сказал Валерий.
— Я и не начинаю, Валера. Я даже не повышаю голос, ты заметил? Я вообще спросить хочу. Кристина.
— Что? — Кристина поправила волосы.
— Ты вчера говорила тёте Ларисе, что ездишь к бабушке через день. Я слышала, как она это по телефону кому-то пересказывала. Скажи, пожалуйста, какие у бабушки капли в семь вечера. Название. Одно.
Пауза.
— Ну там пузырёк такой.
— Пузырёк. Хорошо. На какой руке ей давление мерить?
— На какой мерят, на той и мерят.
— На левой не берёт, — сказала Нина Сергеевна. — Не показывает, и всё, хоть три раза качай. Только на правой, и сидя, и после того как минут пять посидит спокойно. Ещё: чем ты её кормишь, когда через день приезжаешь? Потому что молочное ей нельзя, у неё от него живот крутит так, что она до утра не спит. Я это узнала методом позора, притащила ей в первый месяц ряженку.
Кристина посмотрела на мать.
— И третье, — Нина Сергеевна взяла со стола свою синюю папку, обыкновенным движением, как берут со стола солонку. — Раз уж вы её открыли, давайте вместе. Тут по месяцам. Смотри, Лариса, вот февраль: аптека — шесть девятьсот сорок, Галя — двенадцать, Тамаре Степановне, ну то есть не Тамаре, а Гале, это одно и то же, вот перевод. А вот тут интереснее. Март прошлого года. Восемьдесят тысяч.
— Это что?
— Это санузел. Порожек убрать, поручни поставить, сиденье в душ. Пашка-сантехник из сорок второго дома делал, за две недели. Вот его расписка, он мне на листочке написал, я даже сохранила, я же ненормальная, я всё сохраняю.
— Валера делал, — сказала Лариса. — Валера с мужиками.
— Валера в марте был на вахте. Двадцать восемь дней, он приехал четвёртого апреля, я его с автобуса встречала. Валер, ты делал бабушке ванную?
Муж почесал шею.
— Я советовал.
— Он советовал, — согласилась Нина Сергеевна. — По телефону. Сказал: «Нин, ну сама реши, ты же у нас умная».
И вот тут Лариса встала. Помпон на тапке качнулся.
— Да кто ты вообще такая, чтобы тут бумажками трясти? — Она говорила громко, но не визгливо, а с такой уверенностью, что Нине Сергеевне на секунду стало почти любопытно. — Ты в эту семью пришла с чемоданом и решила, что ты тут главная. Ты посчитала всё! Ты чеки собирала три года! Нормальный человек чеки собирает, когда родному человеку помогает? Нормальный человек просто помогает и молчит!
— То есть надо было помогать и не оставлять следов, — уточнила Нина Сергеевна. — Чтобы вы потом сказали, что ничего и не было.
— Мы её родные! Мы кровь! А ты — бумажка из загса, тебя мама из вежливости терпела, потому что ты навязчивая! Мы бы и без тебя прекрасно справились, просто ты первая влезла и всех отодвинула!
Артём сказал: «Тёть Лариса», — и замолчал.
Нина Сергеевна посмотрела на золовку и почувствовала не злость. Злость была раньше, минут пятнадцать назад, в коридоре, когда про «сноху — это никто». А сейчас было другое ощущение, такое, как когда поднимаешь тряпку, а под ней что-то давно лежало и подтекало.
— Справились бы, — кивнула она. — Ну так справляйтесь.
— Что?
— Забирайте.
Она поставила синюю папку на середину стола и стала выкладывать из сумки. Ключи от свекровиной квартиры, два, на кольце с брелоком-рыбкой — брелок этот ей когда-то Артём в третьем классе подарил, и она молча сняла рыбку и положила себе в карман, потому что рыбка была её.
— Ключи. Вот эта карта — бабушкина пенсионная, она у меня лежала, потому что Зинаида Фёдоровна пин не помнит и до банкомата не доходит. Там сейчас одиннадцать двести, я с неё утром ничего не снимала, последняя операция — аптека во вторник, чек в папке. Пересчитайте, распишитесь, я вам не шучу, я хочу подпись. Кристина, распишешься?
— Да я-то при чём.
— Ты при том, что с первого числа переезжаешь. Так что при чём.
Она взяла с холодильника список из-под магнита и положила рядом с ключами.
— Дальше. Галина Ивановна, помощница. Вторник, пятница и суббота, по два часа, тысяча за выход. Она у меня в телефоне как «Галя-бабушка». Сейчас продиктую номер, пиши. Написала? Я ей до конца месяца оплатила, до тридцать первого включительно. С первого — сами. Не хотите — увольняйте, только ей позвоните, она живой человек, у неё расписание.
— Нин, — сказал Валерий. — Ну ты чего разогналась-то. Никто тебя не отстраняет.
— Валера, помолчи, пожалуйста. Я потом с тобой отдельно.
Она достала из ящика листок, ручку, и стала писать, приговаривая вслух, и это, наверное, было самое страшное для сидящих, потому что кричать было бы понятнее.
— Пишу по дням, чтобы вопросов не было. Утром таблетка белая, одна, до еды за полчаса, и обязательно сидя, она любит лёжа, ей нельзя. В обед две, они в органайзере, я его подписала, ячейки по дням. В семь капли, пятнадцать капель, не десять и не двадцать, она будет говорить «капни побольше, чтоб подействовало», не надо. На ночь ноги мазать. Обе, до колена, снизу вверх, минут пять, иначе к утру опухают и она не встаёт, а если она не встаёт, то она не идёт, а если она не идёт — она к обеду начинает плакать, а плачет она молча, и вы даже не заметите.
— Мазь где? — спросила Кристина.
— В холодильнике, на дверце, нижняя полка. Она в тюбике с синей крышкой. И, Кристина, учти: мазь холодная, её надо в руках погреть. Она этого не скажет, она вытерпит.
Нина Сергеевна положила ручку.
— Простыни у неё в шкафу в коридоре, вторая полка, там же клеёнка, на всякий случай, я две брала. Постель меняем в субботу, Галя помогает переворачивать, одной не надо, надорвётесь. Продукты я привозила в четверг, сейчас у неё всё есть примерно до среды. Творог не берите, я уже объяснила, почему.
И потом добавила самое:
— Лекарства сверху в пакете. Я как раз купила, сегодня, шесть с чем-то, кассовый в пакете лежит. Бесплатно, дарю.
Лариса стояла и смотрела на список. У неё было лицо человека, которому вместо конверта с деньгами вручили квитанцию.
— Ты специально, — сказала она.
— Что специально?
— Ты специально вот это всё расписываешь, чтобы мы чувствовали себя, я не знаю.
— Лариса, я расписываю, чтобы восьмидесятилетняя женщина не лежала в мокром. Что вы при этом чувствуете, меня действительно уже не касается.
И повернулась к мужу.
— Валера. Собирай сумку.
— В смысле?
— В прямом. Ты мне сейчас, пока я в коридоре стояла, дал характеристику. «Нинка всё под себя», «заездила мать», «выгоду ищет». Я, честно говоря, даже не обиделась, я удивилась. Потому что я двадцать девять лет думала, что ты просто молчун.
— Нин, я не так сказал.
— Ты так сказал. Артём слышал. Тём, я так сказала?
Сын посмотрел в стол и кивнул.
— Вот. Значит, поезжай к маме. Тебе как раз удобно: мать под присмотром, ты рядом, Кристина с Мироном там же, все свои, все кровь. Вещи бери спокойно, я не выкидываю ничего с балкона, я не в том жанре. Зимнее в большой сумке в антресоли, я тебе достану, я высокая.
— Это и моя квартира вообще-то.
— Нет, Валера. Это мамина квартира, мне она по наследству. Я с юристом у нас на работе разговаривала, с Ольгой Владимировной, ещё зимой, просто так, из любопытства. Она сказала два предложения: наследство — личное имущество, при разводе не делится, а прописка права собственности не даёт, снять с регистрации можно через суд после развода. Я тогда даже не поняла, зачем мне это. А вот, пригодилось.
— Ты с юристом ходила зимой? — Лариса аж развернулась. — Значит, ты всё знала!
— Я ничего не знала. Я просто устала и на всякий случай спросила, — сказала Нина Сергеевна. — Знаете, как бывает: живёшь и вдруг начинаешь интересоваться, а как у людей вообще всё устроено.
Они уходили долго и неаккуратно. Кристина забыла на табуретке телефон и вернулась. Лариса три раза сказала «ну ты ещё пожалеешь», причём каждый раз в разных интонациях, как будто пробовала, какая сработает. Валерий собрал две сумки, постоял в коридоре и сказал:
— Я на выходные приду, поговорим по-нормальному.
— Приходи, только позвони сначала. Замок буду менять.
Артём уходил последним. Остановился на пороге.
— Мам.
— Иди, Тёма.
— Я не собирался бабушке врать.
— Я знаю. Ты просто сидел и слушал, как про твою мать говорят «никто», и думал, чем бы это аккуратно закончить. Иди.
Он ушёл.
Дальше было очень просто и очень быстро, гораздо быстрее, чем она думала все эти три года. Нина Сергеевна взяла телефон, открыла приложение банка, нашла автоплатёж — «аптека, 7 000, 5 числа» — и нажала «отменить». Приложение спросило, уверена ли она. Она нажала «да». Второй автоплатёж, «Г.И., 12 000, 1 числа», отменила так же. Всё заняло меньше минуты, примерно как оплатить квартиру.
Потом позвонила Гале.
— Галина Ивановна, это Нина. Я вас не отвлекаю? Галина Ивановна, у нас изменения. За месяц я оплатила, до тридцать первого всё в силе, вы ходите как ходили. А с первого числа по оплате и по всему вообще звоните Ларисе Павловне, это дочь Зинаиды Фёдоровны. Записывайте номер.
— А вы? — спросила Галя.
— А я больше не участвую.
— Нина Сергеевна, а вы поссорились, что ли?
— Мы разобрались, кто там родня, — сказала Нина Сергеевна. — Я в список не вошла.
Потом она позвонила Диме, слесарю из третьего подъезда, и Дима сказал, что придёт в воскресенье с утра, личинку поменяет за две с половиной, если цилиндр обычный, и надо ли ему тащить дрель. Она сказала: тащите всё, что считаете нужным.
И всё. И стало тихо.
Холодильник гудел и вздрагивал, как утром. Пахло всё тем же хозяйственным мылом, только теперь сверху лёг этот сладкий, тяжёлый, чужой запах, и Нина Сергеевна открыла балконную дверь, чтобы вытянуло.
На столе, на клеёнке, осталось липкое кольцо от чашки — Кристина пила сок и поставила прямо на клеёнку, хотя рядом лежала подставка. Нина Сергеевна взяла тряпку и вытерла. Под табуреткой обнаружилась маленькая машинка, синяя, без одного колеса, Мироновская. Она подняла её, подумала секунду и поставила на полочку у входа, чтобы отдать, когда придут. Не выбросила. Ребёнок-то при чём.
Села на свою табуретку. Посидела. Никакого грома не было и никакого торжества тоже. Было ощущение, как будто с плеч сняли рюкзак, который она носила так давно, что перестала замечать, а теперь плечи странно и легко ныли.
В восемь позвонил Валерий.
— Нин, я у Лариски на диване. Тут Мирон орёт, Кристинка на меня уже смотрит, как будто я мебель.
— Валер, ты хотел «по-нормальному». Нормально — это с мамой. Иди к маме, там как раз мужские руки нужны, простыни переворачивать.
В десять пришёл Артём. Позвонил в дверь, стоял с пакетом, в пакете были помидоры, зачем — непонятно.
— Мам, я дурак.
— Знаю.
— Я бабушке позвонил и всё ей рассказал. Как было. Что ты всё это время, и про Галю, и про ванную.
— И что она?
— Она сказала: «Тёмочка, ты не лезь». — Артём помолчал. — Мам, она знала. Про Кристину и про нотариуса — она знала. Она сама Ларисе и позвонила, ещё в мае.
Нина Сергеевна кивнула. Как-то она не удивилась. Удивительно было другое: за три года Зинаида Фёдоровна ни разу не сказала ей спасибо, и Нина Сергеевна всегда объясняла это тем, что старому человеку тяжело и стыдно. Вот и всё объяснение.
— Ладно. Разувайся. На третью половицу не наступай, скрипит, соседей жалко.
— Я помню.
— Чашку потом сам помоешь. Я сегодня никого не обслуживаю.
Свекровь позвонила через двенадцать дней, вечером, третьего числа. Нина Сергеевна как раз лежала на диване в семь вечера — просто лежала, в семь вечера, без всякого дела, и это было неприлично приятно.
— Нина? Нина, это ты? — Голос был тонкий и обиженный. — Нина, ты почему не приходишь?
— Здравствуйте, Зинаида Фёдоровна.
— Нина, тут такое. Кристина переехала, она хорошая девочка, но она до одиннадцати спит, а ребёнок с семи скачет. Она мне утром чай в постель принесла один раз, а больше не носит. И Галя не ходит, Галя сказала, ей не заплатили, Лариса ей нагрубила. И, Нина, у меня ноги. У меня ноги такие, что я до туалета иду и держусь за всё.
— Мазь на дверце холодильника, нижняя полка, тюбик с синей крышкой, — сказала Нина Сергеевна. — Если кончилась, пусть Лариса купит, она дешёвая, двести сорок рублей. Только в руках погреть, а то холодная.
— Нина, а ты не приедешь? Ты бы приехала, ты же умеешь.
— Не приеду, Зинаида Фёдоровна.
— Из-за квартиры, что ли? Так квартира-то моя, я что хочу с ней делаю.
— Ваша, конечно. Я и не претендовала, я же никто, мне это подробно объяснили на моей собственной кухне. — Нина Сергеевна помолчала и договорила ровно: — У вас теперь Кристина и Лариса, они родные, они кровь. Всё расписано на листке, листок на холодильнике под магнитом, там и капли, и мазь, и телефон Гали. Звоните Ларисе, она дочь. Вы же сами так захотели.
В трубке подышали.
— Так это же неудобно, — сказала свекровь.
— Неудобно, — согласилась Нина Сергеевна. — Ну ничего. Привыкнете.
Она положила трубку на диван рядом с собой. Холодильник загудел, вздрогнул и затих.
