— Мам, мы Тимку забираем, — сказал Андрей, ещё не успев разуться в прихожей. — Лене вчера в опеке постановление выдали, она теперь опекун. В пятницу едем за ним в центр.
Нина Павловна так и осталась стоять с кухонным полотенцем на плече. Про Тимку в семье говорили с января, с того самого дня, как Лене позвонили из полиции и спросили, кем она приходится Алине Сорокиной. Лена сначала даже не сообразила, о ком речь, потому что с двоюродной сестрой не общалась лет пять, с тёткиных похорон. А когда сообразила, неделю ходила сама не своя и на работе всё роняла.
— Вы хорошо подумали? — осторожно спросила Нина Павловна, пропуская сына с невесткой в комнату. — Это же не котёнка с улицы подобрать. Ему шесть лет, а он такого натерпелся, что не каждому взрослому достаётся.
— Нина Павловна, мы три месяца думали, — Лена села на край дивана. — Я школу приёмных родителей закончила, справки на нас обоих собрали, медкомиссию прошли. И каждую неделю к нему ездили, он нас уже узнаёт.
— Узнаёт, а разговаривает? — не отставала свекровь.
— С Дашкой разговаривает, — ответил за жену Андрей. — Шёпотом, правда, но разговаривает. Мам, ну а куда ему ещё? Отца в свидетельстве нет, Алинина мать умерла, из всей родни одна Лена осталась. Или к нам, или в детский дом до восемнадцати лет.
Из кухни вышел Геннадий Степанович, дожёвывая бутерброд, и по лицам сразу всё понял.
— Решились, значит, — он хлопнул сына по плечу. — И правильно. Мужик растёт, нечего ему по казённым коридорам расти.
— Гена, ты хоть дослушай сначала, — одёрнула его жена.
— А чего тут дослушивать? Внуки у нас есть, теперь ещё один будет, — рассуждал он, устраиваясь в кресле. — Дашке компания, нам забота. А то мы с тобой, Нина, скоро совсем закиснем со своими передачами про суставы.
Нина Павловна посмотрела на мужа так, что он сразу взялся за пульт, хотя телевизор даже не включал. Против мальчика она ничего не имела, она боялась. Боялась, что Андрей с Леной взвалят на себя больше, чем унесут, что Даша начнёт ревновать, что мальчик окажется совсем не таким, каким они его себе нарисовали, и тогда плохо будет всем, а ему хуже всех. У неё на работе была одна такая история: сослуживица взяла девочку, а через год вернула, и потом лет десять об этом ни с кем не разговаривала.
— Нам психолог в центре всё объяснила, — Лена будто прочитала её мысли. — Спокойно так, без страшилок. Первые полгода он будет проверять, не бросят ли его снова, и ругать его за это бесполезно, надо просто быть рядом.
— Полгода, а вы оба работаете, — вздохнула Нина Павловна.
— Мам, справимся, — Андрей говорил уверенно, но что-то в его голосе подсказало матери, что сын и сам боится ничуть не меньше.
Вечером Геннадий Степанович полез на антресоли и долго там гремел. Слез он с железным самосвалом, у которого не хватало колеса.
— Андрюшин, — гордо показал он жене. — Парню нормальная машина нужна, а не эти ваши пластмассовые, которые с первого раза ломаются.
— Колесо ты сам тогда на даче в песке потерял, — напомнила Нина Павловна. — Ты с этим самосвалом больше Андрюши возился.
***
В воскресенье Нина Павловна с утра нажарила котлет, накрутила сырников и три раза переставила тарелки на столе, как будто от этого что-то зависело.
Тима оказался маленьким, гораздо меньше, чем она себе представляла, шесть лет ему можно было дать с большой натяжкой. Он вошёл следом за Леной, остановился у стены и так и стоял, пока вокруг снимали куртки и здоровались. Ни за кого не прятался, за руку не держался, стоял сам по себе, будто его поставили сюда и забыли забрать. На отмытый до блеска самосвал он даже не посмотрел.
— Здравствуй, Тимофей, — Нина Павловна присела перед ним на корточки. — Я баба Нина, а это дед Гена. Проходи, мы тебя ждали.
Мальчик посмотрел на неё внимательно и ничего не ответил. Куртку снять не дал, так в ней и прошёл к столу.
— Пусть сидит, — тихо сказала Лена. — Он сам снимет, когда привыкнет.
За столом он сидел на самом краешке стула и ел быстро, почти не жуя, обхватив тарелку левой рукой. Прежде чем взять хлеб, всякий раз смотрел на взрослых, и если кто-то в этот момент к нему поворачивался, руку убирал.
— Бери, Тимка, не стесняйся, — не выдержал Геннадий Степанович. — У нас тут всё твоё, хоть весь батон ешь.
Хлеб мальчик взял, но есть не стал, положил рядом с тарелкой.
Даша, которой было девять лет и которая считала себя в этом деле главным специалистом, наклонилась к деду и объяснила шёпотом, но так, что слышали все:
— Дед, с ним громко нельзя, он громко не любит.
— А как он любит? — тоже шёпотом спросил дед.
— Когда тихо и про камни, — серьёзно ответила внучка. — У него есть камень, похожий на собаку. Он мне показывал, только это секрет, я тебе ничего не говорила.
Геннадий Степанович решил, что пора выручать положение, и полез в карман за своим коронным номером. Много лет он доставал монетку у внуков из-за уха, и много лет внуки визжали от восторга. Старший, Ирин Кирилл, в своё время требовал показывать этот фокус всем гостям подряд.
— А что это у нас тут такое? — дед протянул руку к Тиминому уху.
Мальчик дёрнулся так, что стул под ним скрипнул, и замер, вжав голову в плечи. Монетка выскользнула у деда из пальцев и укатилась под стол. Никто за ней не полез.
— Гена, ну ты что, — только и сказала Нина Павловна.
— Да я же просто, — растерялся муж и полез под стол сам, лишь бы не видеть, как Лена гладит мальчика по спине, а тот сидит и не шевелится.
***
После обеда Андрей повёл детей во двор на горку, Геннадий Степанович увязался за ними. Тима пошёл, потому что пошла Даша, и держался от деда на расстоянии вытянутой руки, не ближе. Лена осталась помогать с посудой.
— Вы спрашивали, что с ним было, — сказала она, не отрываясь от тарелки. — Я при Андрее подробно не рассказываю, он потом ночь не спит. А вам надо знать, раз вы теперь бабушка.
Нина Павловна выключила воду и села на табуретку.
— Я в феврале ездила за его вещами на Алинину квартиру. Там соседка, Зоя Ивановна, это она полицию вызвала. Мы с ней часа два на лестнице простояли, она рассказывала и плакала. Алина со Стасом этим два года жила. Сначала вроде ничего, потом он начал Тимку воспитывать. Если из холодильника что-то без спроса взял, запирал на ночь в ванной без света. Зоя Ивановна стучала им, а он через дверь отвечал, что это не её дело и у них семья.
— А Алина что же? — Нина Павловна спросила и сама не узнала свой голос.
— А Алина сама его боялась, так она потом в суде говорила. В январе Зоя Ивановна опять услышала за стенкой крик, долго, а потом всё стихло. Тут она уже ждать не стала. Тимку нашли в ванной, в синяках, худющего. Он там вторые сутки сидел, ему только воду из-под крана оставляли.
Нина Павловна перекрестилась, хотя в церковь ходила только на Пасху, да и то не каждый год.
— В опеке женщина хорошая, спокойная, всё мне коротко разложила, — продолжала Лена. — Алину суд в марте лишил родительских прав, на Стаса завели уголовное дело, а мальчику сейчас нужна семья, остальное его уже не касается. Алина мне потом один раз позвонила. Знаете, что спросила? Будут ли ей детские на карту приходить.
В прихожей хлопнула дверь, на кухню заглянул Геннадий Степанович.
— Я за водой, дети пить хотят, — начал он и осёкся. — Вы чего тут такие?
Лена рассказала ещё раз, короче. Геннадий Степанович слушал молча, поставил бутылку на стол и больше её не трогал.
— Где он сейчас, этот Стас? — спросил он наконец.
— В СИЗО, Геннадий Степанович, им следователь занимается, — Лена даже испугалась. — Его и без вас посадят.
— Посадят, — повторил он. — А мне бы его на пять минут в гараж, без свидетелей. Я бы ему объяснил, как с детьми разговаривают.
— Тебе шестьдесят шесть лет, объяснятель, — Нина Павловна говорила строго, хотя понимала мужа лучше некуда. — Сядь. Тебе с этим мальчиком ещё на горку ходить, а не по судам.
— А мать-то куда смотрела? — не унимался он. — Родная мать, Нина. Своего ребёнка отдать какому-то проходимцу и сидеть молчать.
— Этого никто не понимает, — тихо сказала Лена. — И я тоже.
Геннадий Степанович постоял, взял бутылку и ушёл обратно во двор. Потом Даша рассказала, что дед сорок минут подряд катал Тиму на качелях, не сказал ни слова, а Тима ни разу не попросился слезть.
Уже в прихожей, когда Лена застёгивала на мальчике куртку, Нина Павловна заметила, что карман у него топорщится.
— Не трогайте, пожалуйста, там котлета и хлеб, — попросила Лена. — Дома я потихоньку выкладываю, а он проверяет, где лежит.
— Так я ему целый контейнер соберу, — засуетилась Нина Павловна.
— Не надо контейнер, — Лена улыбнулась как-то виновато. — Ему надо, чтобы в кармане.
***
Тима прожил у Андрея с Леной почти два месяца, когда подошла Дашина очередь на операцию. Ждали её два года, ногу надо было исправлять, пока Даша растёт, и московский врач объяснил по телефону спокойно и без лишних слов: две недели в больнице, потом месяц учиться ходить заново, и мама всё это время нужна рядом. Операцию назначили на третье июня.
За эти два месяца Тима стал называть Лену тётей Леной и однажды засмеялся, когда Андрей уронил себе на ногу сковородку. Но спал он по-прежнему в одежде, а по утрам вставал раньше всех и обходил квартиру, проверяя, все ли на месте.
— А у меня вахта с первого числа, — Андрей сидел у родителей на кухне и крутил в руках чашку. — Я к бригадиру ходил, просил сдвинуть. Он говорит: или едешь, или на твоё место очередь. А нам без этих денег никак, Лене в Москве на что-то жить надо.
— Может, мне Тиму с собой взять? — Лена говорила быстро, будто боялась, что её перебьют. — Сниму комнату рядом с больницей, буду бегать туда-сюда.
— И с кем он будет, пока ты у Дашки? — не понимал Андрей. — Один в чужой комнате целый день?
Нина Павловна переглянулась с мужем, они это обсуждали накануне почти до двух ночи.
— Везите его к нам на дачу, — сказала она. — Мы с первого июня всё равно туда перебираемся до осени.
Лена посмотрела на свекровь так, будто та предложила сдать мальчика обратно в центр.
— Он решит, что мы его отдали, — выговорила она наконец. — Если я в ванной закроюсь, он под дверью сидит, пока не выйду.
— Лена, я понимаю, — Нина Павловна говорила мягко, но твёрдо. — Только ты его всю жизнь при себе не удержишь. И Дашку одну в больнице не оставишь, ей тоже страшно, хоть она и не показывает. Отпусти его к нам. Полтора месяца, не больше.
— А если он там опять замолчит? Он только-только разговаривать начал.
— Значит, заново начнёт, — вмешался Геннадий Степанович. — У нас там простор, клубника скоро пойдёт, у Вали-соседки гуси. Мы не такие старые, как кажемся, я вон ещё сарай перекрывать собираюсь.
— Вот этого я и боюсь, — вздохнула Нина Павловна, но муж сделал вид, что не расслышал.
Лена думала три дня, потом позвонила и сказала, что согласна. Сначала она съездила в опеку. Инспектор выслушала и сказала, что на лето мальчик может пожить у родственников опекуна, но Лена должна письменно сообщить, где он будет находиться, и оставить адрес дачи: могут приехать и проверить условия. К врачам без опекуна ребёнка не примут, поэтому посоветовала оформить доверенность.
К нотариусу пошли все вместе. Нотариус, женщина с очень ровным голосом, проверила постановление о назначении опекуна, паспорта и Тимино свидетельство о рождении и объяснила: по доверенности Нина Павловна и Геннадий Степанович смогут водить мальчика к врачам, подписывать за него согласие на медицинское вмешательство и получать справки, а всё остальное остаётся за Леной как опекуном.
— Как будто ребёнка в аренду сдаём, — сказала Лена на крыльце конторы.
— Не в аренду, а на каникулы к бабушке с дедом, — поправил свёкор. — Все нормальные дети так лето проводят, и ничего, живы.
А ночью Нина Павловна никак не могла уснуть.
— Гена, а если не справимся? — позвала она мужа в темноте. — Мне шестьдесят три, у тебя спина, у меня колени. Мы своих вырастили, внуков понянчили, но это же другое. Наших до нас никто не бил, а этот от каждого движения шарахается. Сделаем что-нибудь не так, и всё, что Лена за два месяца наладила, развалим.
Геннадий Степанович молчал так долго, что она решила, что он уснул.
— Другого мальчика нам, Нина, всё равно не дадут, — сказал он наконец. — Какой есть, такого и будем растить. А бояться я тоже боюсь, ты не думай, что одна такая.
***
Первого июня Лена привезла Тиму на дачу. Андрей уехал ещё утром, попрощался с мальчиком в прихожей, и Тима стоял и смотрел, как за ним закрывается дверь, не плача и ничего не спрашивая. Лена рассказывала об этом свекрови уже у калитки, и было понятно, что лучше бы он плакал.
— Тима, я каждый вечер буду звонить на бабушкин телефон, — Лена присела перед ним. — Даше сделают ногу, и мы сразу приедем. Хорошо?
Мальчик кивнул. Он вообще теперь кивал на всё, что ему говорили.
Лена уехала на автобусе в четыре часа, а Тима сел на лавочку у калитки и остался там. Нина Павловна звала его ужинать, он кивал и не шёл. Геннадий Степанович вынес ему тарелку с картошкой прямо на лавку, мальчик посмотрел и отодвинул.
— Ты что, не голодный? — растерялся дед.
Тима покачал головой и снова стал смотреть на дорогу, по которой ушёл автобус. Спать его увели почти силой. Лёг он в шортах и футболке, а сандалии поставил у самой кровати, носами к двери.
На второй день он опять не ел, выпил полкружки компота и весь день просидел на лавке. Геннадий Степанович пилил у калитки доски, хотя пилить их было совершенно необязательно.
— Нина, надо Лене сказать, — говорил он жене вечером. — Два дня не ест, это не шутки.
— И что она сделает? — Нина Павловна мыла посуду так, что тарелки звенели. — Бросит Дашку перед операцией и примчится? Она мне сегодня звонила, спрашивает, как Тима, а я ей: всё хорошо, ест, спит.
— Врёшь, значит.
— Вру, Гена, — согласилась она. — Потом отмолю.
Утром, перестилая Тимину постель, Нина Павловна нашла под подушкой три корки хлеба и половинку сушки. В кармане шорт лежал кусок сахара, завёрнутый в фантик. Она постояла, подумала и положила всё обратно, как было.
Днём через забор заглянула соседка Валентина, которую вся улица звала тётей Валей.
— Нина, это он и есть, Ленин? — громким шёпотом спросила она. — Худющий-то какой. Ты его, главное, не заставляй. Мой Егорка, внук, как приедет, тоже при людях ни в какую не ест, стесняется. А ночью встанет и полбатона с вареньем съест, я утром только крошки нахожу.
— Так он и ночью не ест, Валя.
— А ты поставь и уйди, чтобы вообще никого рядом, — посоветовала соседка. — Мужики, они гордые, хоть в шесть лет, хоть в шестьдесят. Мой Витя до сих пор, если я на него смотрю, ложку откладывает.
Нина Павловна так и сделала. Поставила на веранде тарелку с гречкой и котлетой, положила рядом хлеб и сырник, позвала Тиму и ушла в дом, а мужа утащила за собой, хотя тот упирался. Через сорок минут тарелка была пустая.
— Съел или спрятал? — шёпотом спросил Геннадий Степанович.
— Какая разница, главное, что взял, — Нина Павловна почему-то улыбалась.
Вечером она поставила у Тиминой кровати маленькую плетёную корзинку и положила в неё полбатона, два яблока и пачку печенья.
— Это твоё, — сказала она мальчику. — Никто не тронет. Захочешь, ешь хоть ночью. Кончится, я ещё положу.
Тима посмотрел на корзинку, потом на неё и впервые за три дня сказал вслух:
— А это правда всё мне?
— Правда, всё тебе. И корзинка тоже.
***
Через неделю Тима уже ел на веранде, если рядом никто не сидел, и перестал караулить калитку с утра до вечера. Он ходил за Ниной Павловной по огороду на расстоянии трёх шагов и смотрел, как она полет клубнику. Иногда тоже выдёргивал какую-нибудь травинку, чаще всего не ту, и Нина Павловна не поправляла.
В субботу Геннадий Степанович полез на крышу сарая менять рубероид. Он всю жизнь за работой насвистывал, мелодии были одни и те же, из молодости, и Нина Павловна за сорок с лишним лет привыкла к этому свисту, как к тиканью часов.
Она вышла из дома с ведром и увидела, что Тимы на грядке нет. На веранде пусто, на лавке у калитки пусто. Нина Павловна обошла весь участок, заглянула к тёте Вале через забор. Муж на крыше перестал свистеть и тоже начал звать.
Нашла она его в маленькой комнате под кроватью. Он лежал у самой стены и закрывал голову руками. Не плакал, не отзывался, вообще не издавал ни звука, как будто его там и не было.
— Тимочка, это я, баба Нина, — она опустилась на колени. — Вылезай, маленький. Что случилось?
Она протянула руку, и мальчик вжался в стену ещё сильнее.
Геннадий Степанович прибежал с крыши запыхавшийся и встал в дверях.
— Нашла? Что с ним такое?
— Не знаю. Не подходи пока, Гена, посиди на веранде, — попросила жена.
Нина Павловна легла на пол рядом с кроватью. Колени у неё давно болели, но вставать она не собиралась. Она начала рассказывать. Про то, как Андрей в пять лет залез на эту самую крышу сарая и не мог слезть, пока пожарных не позвали. Про тёти Валиного гусака Бориса, которого вся улица боится, а сам он боится только кошку Мурку. Про клубнику, которая вот-вот покраснеет. Говорила она час, а может и больше, пока не охрипла. Потом из-под кровати высунулась рука и взяла её за палец.
Тима вылез только к вечеру и сразу уснул в одежде, а Геннадий Степанович весь вечер просидел на веранде.
— Я же ничего не сделал, Нина, — сказал он, когда она вышла к нему. — Я на крыше был, я к нему даже не подходил.
— Я знаю, Гена, никто тебя не винит.
Она нашла в телефоне номер психолога из центра, который Лена оставила на всякий случай. Психолог выслушала и сказала, что, скорее всего, какой-то звук или движение напомнили ему прошлое, допытываться не надо, он сам покажет, когда будет готов.
— Что напомнило-то? Рубероид, что ли? — не понимал Геннадий Степанович.
— Не знаю, — честно ответила жена. — Но ты пока громко не стучи.
Он кивнул и в тот вечер больше не насвистывал, хотя сам этого не заметил.
***
Через несколько дней Нина Павловна обратила внимание, что Тима жуёт только на одну сторону, а яблоко из корзинки откусит и отложит. Она попросила его открыть рот, и он открыл, послушно, как будто привык. Тёмных зубов она насчитала пять и дальше смотреть побоялась.
Детский стоматолог в районной поликлинике была одна, и запись к ней шла на сентябрь. Платная клиника в райцентре приняла на следующий день. Нина Павловна показала в регистратуре доверенность и подписала согласие на лечение. Врач, молодая и очень спокойная, посмотрела Тиму, пока он сидел у бабушки на коленях, и сказала коротко: лечить надо шесть зубов, и тянуть до осени нельзя, будет болеть всё сильнее. За три приёма набежало сорок восемь тысяч.
— Со вклада снимем, где на похороны отложено, — решил Геннадий Степанович, не дослушав. — Мы с тобой пока помирать не собираемся.
В ту же неделю дед сторговал у соседа через два участка велосипед, из которого вырос соседский внук, за семь тысяч. Велосипед был зелёный, почти новый, со звонком. Тима обходил его кругом, трогал звонок пальцем и отдёргивал руку, но садиться пока не решался.
Обо всём этом Нина Павловна рассказала дочери по телефону без задней мысли, просто похвасталась, что мальчик понемногу оживает. Ира помолчала в трубке и сказала, что в субботу приедет с Соней. И приехала.
Ира с детства была уверена, что Андрюшу любят больше, потому что он младший и мальчик. В сорок один год она это вслух уже не говорила, но и не забывала.
— Мам, давай по-честному, — начала она, едва выгрузив из машины сумки. — В марте я у вас просила восемьдесят тысяч Кириллу на репетиторов, ему в следующем году поступать. Что вы мне сказали?
— Ира, давай не при детях, — Нина Павловна оглянулась на веранду, где Соня уже пыталась разговорить Тиму.
— Пойдём в дом, — Ира не отставала. — Вы мне сказали, что лишних денег нет, что отложено на чёрный день. А теперь, значит, чёрный день наступил? Почти пятьдесят тысяч на зубы чужому мальчику, велосипед, и ещё неизвестно что.
— Он не чужой, — сказал Геннадий Степанович из угла, где чинил шланг.
— Пап, он вам кто? — Ира повернулась к отцу. — Вы его два месяца знаете. Андрюшка с Ленкой себе подвиг устроили, им за него, между прочим, государство платит. Вот пусть из этих денег зубы и лечат. А вам его на всё лето отправили, и вы ещё последнее отдаёте.
— Лене пособие на содержание платят, его на еду да на одежду хватает, — ответил отец. — А зубы у него болят сейчас, а не в сентябре, когда в поликлинике очередь подойдёт.
— Вот вы всегда так, — Ира говорила всё громче. — Андрюше то, Андрюше сё. Андрюша на вахте, Андрюше тяжело. А у меня Кирилл, у меня Сонька, у меня ипотека ещё на восемь лет, и я у вас ни разу ничего не просила, кроме этих репетиторов.
— Ира, ты что, к шестилетнему ребёнку ревнуешь? — не выдержала Нина Павловна.
— Я не ревную, мама, я считать умею.
— Кирилл у тебя сытый, одетый и в своей комнате спит, — тихо сказала мать. — А этот корки хлеба под подушку прячет. Вот и посчитай.
Ира ничего не ответила и вышла на крыльцо.
***
Уехать сразу у неё не получилось, потому что Соня наотрез отказалась. Соне было пять лет, и она уже успела решить, что Тима теперь её жених, хотя сам Тима об этом пока не подозревал.
У тёти Вали как раз гостили внуки, Лиза и Егорка, и к обеду вся компания строила за малиной шалаш из старого покрывала и двух черенков от лопат. Тима сначала стоял в стороне, но Егорка, которому было семь лет и который во всём любил порядок, назначил его часовым.
— Ты у входа стой, — распорядился он. — Если кто чужой, свисти.
— Я не умею свистеть, — тихо сказал Тима.
— Тогда кричи, — Егорка был человек практичный.
Нина Павловна принесла в шалаш тарелку сырников и ушла, не оглядываясь. Когда она через полчаса пришла за тарелкой, Тима сидел внутри вместе со всеми и доедал последний сырник наперегонки с Егоркой.
Геннадий Степанович решил, что момент подходящий, и снова достал монетку. Лиза с Соней завизжали, как положено, а Тима посмотрел на деда и сказал:
— Она у тебя в рукаве. Я ещё в городе видел.
Егорка захохотал так, что шалаш чуть не рухнул, и Тима вдруг тоже улыбнулся, первый раз за всё время на даче. Дед развёл руками и объявил, что фокусник он теперь бывший и уходит на пенсию.
А потом через дыру в сетке, которую Геннадий Степанович собирался заделать с прошлого лета, пролез гусак Борис. Он шёл прямо на Соню, у которой в руке был недоеденный сырник, вытянув шею и шипя. Соня завизжала уже по-настоящему и присела, закрыв лицо. Тима схватил пустое ведро, выскочил вперёд и встал между ней и гусем.
— Уходи! Это наша Соня, не трогай её, — кричал он и бил ведром по земле.
Борис постоял, пошипел и развернулся. Тут уже подоспела тётя Валя с веником, и гусак с позором отправился домой через ту же дыру.
Ира всё это видела с веранды. Вечером, когда Соня уснула прямо в шалаше и её перенесли в дом, она вышла на крыльцо к матери.
— Мам, он же сам всего боится, — сказала она. — От отца шарахается, от меня шарахался. А Соньку закрыл, как будто так и надо.
— Видела, как не видеть, — ответила Нина Павловна.
— Я Кириллу сама репетиторов найду, подработку возьму, — Ира помолчала. — Я про деньги погорячилась. Ты только Андрюхе не говори, что я ругаться приезжала, он мне это до пенсии припоминать будет.
— Не скажу, если сама не проговоришься, — пообещала мать.
Утром, перед отъездом, Ира присела перед Тимой.
— Тимофей, приезжай к нам в августе в гости. У Сони конструктор большой, ей одной не собрать.
— А Соня опять жениться будет? — настороженно уточнил Тима.
Ира смеялась до самой машины.
***
С той недели у Геннадия Степановича появилась своя обязанность: по утрам он варил манную кашу. Комочки в ней получались всегда, сколько он ни мешал, и Нина Павловна ворчала, а Тима вдруг выяснил, что комочки как раз самое вкусное.
— Дед, а комочки сегодня будут? — деловито спрашивал он, заглядывая в кастрюлю.
— Постараюсь, — обещал дед. — Специально мешать не буду.
В конце июня Геннадий Степанович нарезал у пруда молодых ивовых побегов, пока кора с них ещё снималась. Свистульки он делал ещё мальчишкой у деда в деревне и теперь вдруг решил вспомнить. Тима сидел рядом на перевёрнутом ведре и смотрел, как дед простукивает кору ручкой ножа и стягивает её целой трубочкой.
— Сейчас проверим, работает или нет, — сказал дед и дунул.
Свистулька пронзительно свистнула. Тима вздрогнул, но под кровать не побежал, только вцепился в края ведра.
— Ты чего, Тимка? — Геннадий Степанович опустил свистульку.
Мальчик долго молчал, а потом заговорил, глядя не на деда, а на свои сандалии:
— Дядя Стас, когда домой шёл, всегда на лестнице свистел. Я слышал и знал, что сейчас будет. Я тогда под ванну залезал, там узко, он не пролезает. Только он всё равно доставал.
Геннадий Степанович положил нож на скамейку.
— А ты почему свистишь? Тоже, когда злой? — спросил Тима.
— Нет, Тимка, — дед говорил медленно, будто каждое слово взвешивал. — Я свищу, когда мне хорошо. Когда работа идёт, когда баба Нина рядом, когда вы тут бегаете. Я, выходит, всю жизнь свистел, когда хорошо было. Я и не знал, что по-другому бывает.
— А можно мне тоже, когда хорошо?
Дед протянул ему свистульку. Тима поднёс её ко рту и дунул так осторожно, что вышел только тихий писк. Он дунул ещё раз, посильнее, и свистулька свистнула на весь участок. Тима испуганно посмотрел на деда, а дед засмеялся.
— Вот, теперь это твой свисток, — сказал Геннадий Степанович. — Захочешь меня позвать, свисти. Я услышу и приду.
Через час Нина Павловна нашла мужа в сарае. Он перебирал гвозди в жестяной банке.
— Гена, ты чего тут сидишь?
— Да вот, гвозди разбираю.
— Они у тебя с прошлого года разобраны.
— Значит, плохо разобраны, — он помолчал и добавил: — Я ведь тогда на крыше свистел, Нина. Сорок лет свистел, а он из-за меня под кроватью лежал.
— Не из-за тебя, а из-за того, — она села рядом на ящик. — А ты ему теперь свисток сделал. Пусть теперь он свистит.
С того дня свисток было слышно на всей улице. Тётя Валя жаловалась через забор, что Тимкин соловей треплет нервы её Борису и гусак от этого нестись перестал.
— Валя, гусаки не несутся, — напоминала Нина Павловна.
— Вот видишь, до чего довёл, — не сдавалась соседка.
Вечером Тима впервые сам взял трубку, когда позвонила Лена, и пять минут рассказывал ей про Бориса, ведро и свисток. Потом Лена перезвонила свекрови.
— Нина Павловна, он со мной разговаривал сам, про гуся, — Лена говорила и плакала одновременно. — Пять минут.
— Лена, я тебе в первые дни врала, что он ест, — призналась Нина Павловна. — Он три дня ничего не ел.
— Я догадывалась, — ответила невестка. — Спасибо, что врали.
***
В конце июля Андрей вернулся с вахты, на следующий день встретил на вокзале Лену с Дашей и прямо оттуда повёз их на дачу. Даша ещё ходила с палочкой и очень этим гордилась.
У калитки их встретила целая ватага. Ребятишки на велосипедах и самокатах носились по улице, а впереди всех на зелёном велосипеде мчался загорелый мальчишка в красной кепке, свистел в деревяшку и кричал Егорке, что тот опять не туда поворачивает.
— Мам, а Тима где? — спросил Андрей, вылезая из машины.
— Так вот же он, в красной кепке, — удивилась Нина Павловна.
Лена стояла и молчала. Мальчишка увидел машину, бросил велосипед прямо посреди дороги и побежал к ним. Затормозил он в двух шагах, как раньше, но теперь уже потому, что надо было отдышаться.
— Мама Лена, а у нас гусь Борис, он меня теперь боится, — выпалил он. — А мне тётя-врач все дырки в зубах заделала, хочешь, покажу? А Даша уже бегает?
Он так и сказал: мама Лена. Она присела перед ним, как тогда у калитки, обняла, и он обнял её в ответ, крепко, за шею, и долго не отпускал.
— Пока хожу, не бегаю, — ответила за мать Даша. — Тимка, а это что у тебя за деревяшка?
— Свисток, мне дед сделал, — гордо сказал Тима. — Я и тебе попрошу. Давай я твой рюкзак понесу, тебе же с палкой неудобно.
Андрей посмотрел на отца, а отец отвернулся и стал проверять цепь на брошенном велосипеде.
— Пап, что вы с ним сделали? — тихо спросил Андрей.
— Да ничего особенного, — пожал плечами Геннадий Степанович. — Кашу с комочками варил. И гуся вот победили, сообща.
Вечером Лена заглянула в маленькую комнату. Тима спал в пижаме, раскинувшись поперёк кровати, сандалии валялись где попало. У кровати стояла корзинка. Хлеб в ней засох, печенье было нетронутое.
— Уже неделю не трогает, — сказала Нина Павловна у неё за спиной. — Я пока не убираю. Пусть стоит, пока сам не скажет, что не надо.
***
Прошло семь лет. Нине Павловне исполнялось семьдесят, и юбилей решили отмечать на даче, потому что больше нигде вся семья просто не помещалась.
С утра они с Тимой собирали к столу клубнику. Тиме было тринадцать, он вытянулся выше бабушки, собирал в три раза быстрее и половину съедал прямо с грядки.
— Тимофей, до стола хоть что-нибудь донеси, — ворчала Нина Павловна.
— Ба, я для проверки, — невозмутимо отвечал внук. — Вдруг кислая попадётся, а тебе гостям подавать.
На веранде Даша с Соней спорили, как резать огурцы, Ира командовала обеими, Андрей с Кириллом ставили во дворе длинный стол, а Лена пыталась помочь всем сразу. Нина Павловна выпрямилась, чтобы размять спину, и вдруг спросила:
— Тимка, а помнишь, как ты первое лето хлеб под подушку прятал? Я тебе ещё корзинку поставила.
Тима посмотрел на неё с искренним удивлением.
— Ба, ты путаешь, это Егорка всё прятал. Он и сейчас у тёти Вали сушки по карманам таскает. А корзинка вон на веранде, ты в неё яблоки складываешь.
— И под кровать от деда не прятался? — осторожно уточнила она.
— Под кровать я только в прятки лазил, — засмеялся внук. — И то Соня меня всегда находила, у меня ноги торчали. Ба, ты чего сегодня, от юбилея волнуешься?
Из-за сарая раздался свист. Геннадий Степанович свистел в пальцы, как свистел всю жизнь, и Тима, не оборачиваясь, сунул два пальца в рот и свистнул в ответ так, что за забором возмущённо загоготал постаревший Борис.
— Дед зовёт стол таскать, — Тима поставил миску на траву. — Ба, только клубнику без меня не ешь.
Он убежал, а Нина Павловна так и осталась стоять над грядкой. Ей было и радостно, и почему-то немного грустно.
Вечером, когда все уже сидели за столом, она наклонилась к Геннадию Степановичу.
— Гена, он ничего не помнит. Ни корзинку, ни кровать.
— Вот и хорошо, — ответил муж и положил ей на тарелку самую крупную клубнику. — Значит, не зря я все эти годы свистел.
