– Часов в одиннадцать будут. Мама лапшу просила, домашнюю.
Руслан сказал это из коридора, не заходя на кухню, и смотрел при этом в телефон. Было без двадцати десять. В одиннадцать у меня первый ученик, в половине первого второй, в два третий. Суббота – мой главный рабочий день, пять занятий подряд. Я же это расписание три месяца собирала по одному человеку.
– Кто подъедет?
– Ну все. Мама, Костя с Алёной, пацаны. Тётя Зоя с ними увязалась. И кум, наверное.
Семеро.
Я вытерла руки и пошла в спальню отменять. Первому ученику написала, что заболела, второму – что сломался ноутбук, третьей девочке – просто что занятия не будет. Полторы тысячи занятие. Три отмены – четыре с половиной. Остальных двоих я перенесла на воскресенье, и то потому, что мать одной из них работает посменно и ей всё равно когда.
В одиннадцать они уже стояли в коридоре, все разом, с пакетами. Тамара Петровна разувалась первой и говорила с порога, не поздоровавшись:
– Инга, у тебя опять в прихожей не продохнуть. Костя, куда ты сумку ставишь, там же обувь.
Пакетов было четыре. В двух – пельмени, купленные в мясной лавке у её дома, потому что «там фарш настоящий». Она привозила их уже пятый или шестой раз подряд, и каждый раз это выглядело так, будто привезли еду в дом, где её нет.
Лапша у меня сушилась с вечера. Я раскатала тесто в четверг ночью, нарезала в пятницу утром, разложила на решётке над батареей. Тамара Петровна подошла к ней, взяла одну полоску двумя пальцами и переломила.
– Клейстер.
– Это подсохшая, она в бульоне разойдётся.
– Инга, я сорок лет людей кормила. Это клейстер.
И смахнула лапшу с решётки в пакет. Всю, до последней полоски. Даже не спросила, сколько у меня на неё ушло ночей. Пакет завязала узлом и отнесла к мусорному ведру, а сверху положила чайный пакетик, чтобы уже точно никто не передумал.
Потом она налила воды в мою кастрюлю и поставила на огонь, а как закипело – высыпала свои пельмени, все разом. Запах пошёл по квартире тут же, тяжёлый, с перцем.
Дальше было то же, что в прошлую субботу и в позапрошлую. Савелий и Мирон ушли в комнату Полины, потому что там ковёр и там можно. Полина забрала учебники и села на кухне, на подоконнике, боком, положив тетрадь на колено. Ей одиннадцать, она уже привыкла, и это, если честно, было хуже всего.
Костя занял кресло и включил телевизор на полную. Алёна разложила на кухонном столе телефон, косметичку и зарядку и стала выбирать, что заказать на вечер, потому что «пельменями же не наешься». Тётя Зоя обошла квартиру по кругу и спросила, почему у нас пятьдесят четыре метра на троих, а ремонт в ванной до сих пор прежний.
Я резала салат. Потом ещё один. Потом жарила курицу, потому что детям пельмени «тяжело». Четыре с половиной тысячи – столько уходит на один такой заезд, я это знала точно, потому что сама ношу пакеты из магазина и сама смотрю в приложение банка.
В половине восьмого Тамара Петровна попросила чай и сказала фразу, которую говорила каждую субботу:
– Ну хоть в выходной дом живой.
У меня на кухне, у холодильника, висит бумажный календарь. Большой, настенный, с клетками по дням. С января две тысячи двадцать четвёртого я ставлю в нём крестик на каждой субботе, когда они приезжают. Началось это как глупость, почти как шутка для самой себя. В тот вечер я поставила семьдесят первый.
Ведь если бы я тогда не начала считать, я бы до сих пор думала, что это «иногда».
Ушли в десять. Одиннадцать часов они были в моём доме. Я вышла на кухню и увидела раковину.
Посуда стояла в два этажа и уже не помещалась. Сверху – сковорода с присохшей курицей. На столе – девять чашек, я сосчитала, потому что считать в тот момент было легче, чем смотреть. Жир на плите успел застыть белой коркой. Пакет с моей лапшой торчал из ведра углом.
Руки у меня не задрожали. Наоборот, стали очень спокойными и холодными, как бывает, когда долго держишь что-то тяжёлое и вдруг ставишь на пол.
Руслан зашёл, глянул на раковину и сказал:
– Замочи, завтра разберёшь.
И я всё-таки сняла фартук.
– Поля! Одевайся, мы в кино.
Дочь высунулась из своей комнаты, где на полу валялись чужие фантики.
– Сейчас? В десять?
– В торговом центре через дорогу сеанс в двадцать две сорок. Я уже беру билеты.
Руслан встал между мной и коридором. Не загородил, просто встал.
– Ты серьёзно? Кто это мыть будет?
– Тот, кто ел.
– Инга, это моя мать.
– Это моя посуда.
Я надела куртку, взяла телефон и ключи. Он говорил ещё что-то про то, что я устраиваю демонстрацию, что взрослые люди так не делают, что можно было просто сказать. Я слушала и застёгивала Полине воротник.
В кинотеатре было почти пусто. Мы сели в середину, и когда свет погас, я поняла, что первый раз за день сижу. Просто сижу, и никто не говорит мне через плечо, что я не так режу.
Полина взяла попкорн и спросила, можно ли ей в следующую субботу уйти к Насте. Я сказала, что можно. Телефон в кармане дёрнулся два раза, потом ещё четыре. Я его не достала.
Вернулись в час. Посуда стояла как стояла. Руслан спал.
Утром в воскресенье пришло голосовое от свекрови. Четыре минуты.
***
В марте они приехали в субботу с бутылкой сиропа для блинов, той самой, литровой, с кленовым листом на этикетке. Явились в двенадцать, без звонка, потому что звонить в своей семье не принято. Я в тот день никого не отменяла – перенесла всех пятерых на вечер, на шесть, семь и дальше, и честно думала, что выкручусь.
Тамара Петровна прошла на кухню и первым делом переставила мою сушилку с посудой. Она всегда её переставляет. Говорит, что так удобнее, хотя стоит она у меня на одном месте пятый год.
Савелию девять, Мирону шесть. Их запустили в комнату Полины, но там играли в телефон, а в спальне у меня стоит рабочий стол.
На столе лежали распечатанные комплекты – двадцать восемь вариантов для пробного экзамена, я их размечала две недели. И ноутбук. Открытый, потому что я отошла к двери впустить Костю.
Когда я вернулась, бутылка лежала на боку.
Сироп полз, как смола. Он уже стоял лужей на бумаге и капал в клавиатуру, и в этой луже плавал цветной стикер с моей разметкой. Мирон стоял рядом и смотрел на меня снизу вверх. Савелий убежал.
Я подняла ноутбук и перевернула. Из него текло.
Пальцы сразу стали липкими, и эта липкость почему-то была самым невыносимым. Я держала его над столом и считала про себя до десяти, потому что рядом стоял шестилетний ребёнок и смотрел.
– Мирон, иди к маме.
Он ушёл боком, не отворачиваясь от меня, как уходят от собаки, которая пока не лает.
– Ой, – сказала Алёна из коридора. – Дети же.
Она даже не зашла. Она это сказала и пошла дальше на кухню, где свекровь уже доставала свои контейнеры. Через минуту оттуда донеслось, что блины будут в три и чтобы я не возилась.
Комплекты я собирала со стола по одному листу. Двадцать восемь вариантов, каждый по четыре страницы, разметка цветным по полям – какие задания кому. Половина склеилась намертво. Я сложила их в пакет и вынесла во двор, к контейнерам, потому что в ведро они не влезали.
Ведь на эту разметку у меня ушло две недели вечеров, по часу после отбоя дочери.
Вечерние занятия я в итоге отменила, все пять. Разбирать задачи по распечатке, которой больше нет, под телевизор и чужих детей – это не занятие, а смех.
Ноутбук не включился ни в тот вечер, ни на следующий день. В понедельник я отнесла его в сервис на Вокзальной. Мастер открыл крышку, понюхал и сказал одно слово: «сладкое». Клавиатура под замену, плата в чистку, девять дней. Четырнадцать тысяч.
Всё это время я вела занятия с телефона. Он лежал у меня на двух книгах, экран в ладонь, и я показывала на нём схемы реакций. Дети щурились и переспрашивали, где там коэффициент. Одна мама написала вежливо, что они «пока поставят на паузу». Двое учеников после этого ушли. Я их не виню.
Комплекты пришлось печатать заново. Бумага, картридж, ещё один вечер на разметку – это я считать не стала.
Квитанцию мне выдали на обычном белом бланке, с печатью и суммой прописью. Я её сфотографировала.
Вечером Руслан сказал:
– Ну сироп. Ну бывает. Чего ты из этого трагедию лепишь?
– Четырнадцать тысяч.
– У нас что, этих четырнадцати тысяч нет?
– У нас – не знаю. У меня – есть. Но платить должна не я.
– Ты у шестилетнего пацана требовать будешь?
– Я у его родителей.
Он засмеялся. Не зло – он вообще редко злится, он объясняет. Он сел напротив и стал объяснять, что родня – это не контрагенты, что в нормальных семьях такие вещи не считают, что Костя его брат, а не сосед по лестничной клетке.
– Хорошо, – сказала я. – А если бы Савелий разбил тебе лобовое?
– Это другое.
– Чем?
– Тем, что машина нужна. – Он сказал это и сам не услышал, что сказал.
Я слушала и думала про то, что брат у него действительно один. А комплектов было двадцать восемь.
У нас есть общий чат, называется «НАШИ». Там свекровь, Костя, Алёна, Руслан и я. Обычно туда кидают фотографии пацанов и открытки с праздниками.
Я написала туда в десять вечера. Фото ноутбука, фото квитанции, две строчки текста: ремонт четырнадцать тысяч, перевод по номеру телефона, до оплаты детей в квартиру не приводить.
Чат замолчал на сорок минут, и это была очень громкая тишина для пяти взрослых людей.
Потом Костя перевёл три тысячи. Тут же, следом, написал: «остальное с матери спроси, она у нас богатая».
Алёна вышла из чата. Свекровь прислала стикер с цветком.
Я сидела на кухне, смотрела на этот стикер и впервые за долгое время не чувствовала ничего тяжёлого. Было пусто и ровно. Три тысячи – это даже не четверть, но это были первые деньги, которые кто-то из них вернул мне за два года.
Полина вышла попить и спросила, починили ли ноутбук. Я сказала, что в среду заберу. Мы доели вдвоём мороженое из морозилки, то самое, которое я прятала за пакетом с овощами. Про чат я ей ничего не сказала.
Руслан пришёл в спальню, лёг и сказал в потолок:
– Ты брата при матери унизила.
Я молчала.
– В мае у мамы юбилей. Шестьдесят шесть. Будешь исправлять.
***
Юбилей делали у неё. Двушка, стол из кухни вынесли в комнату, приставили к раскладному, накрыли двумя скатертями. Четырнадцать человек: мы трое, Костя с семьёй, тётя Зоя, кум с женой, три соседки и какая-то женщина из бывшего её цеха.
Я приехала в час и до пяти резала, носила и мыла. Это я сделала сама, никто не просил. Мне казалось, что так будет тише.
Тамара Петровна в этот день была в хорошем настроении и командовала почти ласково. Селёдку я чистила не так, холодец ставила не туда, скатерть надо было гладить прямо на столе, а не на доске. К пяти у меня ныла поясница и саднил палец, которым я весь день придерживала нож.
Руслан в это время раздвигал с Костей стол и смеялся в комнате. Полина сидела на кухонной табуретке и чистила мандарины для компота, молча, как делала это у нас дома по субботам.
В семь встала тётя Зоя с рюмкой.
– Томочка, дай бог тебе здоровья. Сына какого подняла! И квартиру поднял, и семью.
Выпили все, кроме Руслана – он был за рулём и поднял стакан с компотом. Тамара Петровна посмотрела на меня через стол и сказала так, чтобы слышали все четырнадцать:
– Квартиру-то поднял. А хозяйку себе недобрал.
Засмеялись. Не зло – застольно, как смеются над привычной шуткой, которую в этом доме уже слышали.
Кто-то включил музыку погромче. Тётя Зоя наклонилась ко мне через салат и спросила громким шёпотом, который слышно в соседней комнате:
– Ин, а ты когда это бросишь, по интернету болтать? Девке одиннадцать, матери дома надо быть.
– Я и так дома.
– Это разве работа.
И тут свекровь поставила рюмку и сказала то, ради чего, мне кажется, этот стол и собирался.
– Ничего. Разведутся – половина квартиры Руслана, нажитое в браке. Пусть болтает.
Стало тихо. Даже музыку кто-то убавил, видимо, решил, что сейчас будет интересно.
Я посмотрела на Руслана. Он держал вилку и смотрел в тарелку. Он мог сказать одно предложение. Он его не сказал.
Внутри у меня ничего не оборвалось. Наоборот, стало очень ясно и тихо, как в комнате, из которой вынесли мебель. Я вытерла пальцы салфеткой, достала телефон и открыла приложение банка.
– Тамара Петровна, можно я уточню? Какую половину вы имеете в виду?
– Инга, не начинай.
– Я не начинаю. Я показываю. Вот платёж по ипотеке. Тридцать одна тысяча, пятого числа каждый месяц. Вот прошлый, вот позапрошлый, и дальше вниз, до самого начала. Пятый год подряд, с моего счёта. Остаток долга – миллион девятьсот.
Я повернула экран к столу. Соседка слева надела очки и подалась вперёд, и я подержала телефон подольше, чтобы ей было видно.
– Тридцать одна тысяча, – повторила она вслух, как в магазине. – Это ж каждый месяц, Том.
– Квартиру я купила в двадцать первом. Руслан даёт пятнадцать тысяч в месяц на продукты, и я ему за это благодарна, правда. Но ипотеку плачу я. Ремонт в ванной, который тёте Зое не нравится, тоже делать мне.
– Ты при людях решила, да? – сказала свекровь.
– Вы при людях начали.
Руслан встал и взял меня за локоть.
– Поехали.
– Сейчас. Я ещё салат не доела.
Я высвободила локоть и доела. Это, наверное, было хуже всего для неё – не скандал, а то, что я осталась за столом ещё сорок минут и спокойно разговаривала с соседкой про рассаду.
Застолье после этого не склеилось. Тётя Зоя тут же вспомнила, что ей рано вставать. Кум с женой уехали первыми, соседки собрались следом, и в комнате остались несъеденные две трети холодца. Тамара Петровна носила тарелки на кухню и ставила их громче, чем надо.
Костя вышел со мной на лестничную клетку, когда я выносила пакет.
– Ин, ну ты чего при всех-то.
– А она при всех чего?
Он подумал и сказал, что мать есть мать. Потом спросил, правда ли там миллион девятьсот. Я сказала, что правда. Он покивал и ушёл в квартиру, и больше в тот вечер со мной не заговаривал.
Домой ехали молча. Полина спала на заднем сиденье, подложив под щёку капюшон.
На светофоре у моста Руслан всё-таки заговорил.
– Ты могла промолчать.
– Могла.
– Она старый человек.
– Она при четырнадцати людях поделила мою квартиру. – Я смотрела в окно. – А ты держал вилку.
Он ничего не ответил и до самого дома включил радио погромче.
Ночью я не легла. Достала стремянку, открыла антресоль и вытащила коробку с документами – ту синюю, из-под обуви, с резинкой. Я лезла за свидетельством Полины – его просили принести в школу в понедельник.
И всё-таки руки сами вытащили из коробки другую вещь. Серую папку с тиснением нотариальной конторы на Садовой. Её туда в девятнадцатом году убрал сам Руслан, своими руками, на самую дальнюю полку.
Я села на пол в коридоре и открыла её.
***
В июне он поставил условие.
Было утро субботы, начало одиннадцатого, я уже работала – сидела с девочкой по видеосвязи, разбирали гидролиз. Руслан дождался, пока я закончу, вошёл и сел на край кровати.
– Значит так. Давай договоримся по-человечески. Суббота – мамин день. С одиннадцати и до вечера. Стол, уборка, всё нормально, как у людей. И учеников своих ты в субботу не берёшь вообще.
– Вообще?
– Вообще. Полторы тысячи твои никого не спасут. А мать обижается.
– Это не полторы. Это пять занятий.
– Инга. – Он посмотрел на меня прямо, спокойно, даже с какой-то усталой жалостью. – Ты будешь обслуживать мою родню по выходным, иначе нам проще развестись. Я серьёзно говорю. И ещё: мама с осени к нам переедет на зиму. Ей одной тяжело. Полину к нам в комнату переселим, на диван, она же маленькая.
За дверью что-то стукнуло.
Полина стояла в коридоре с кружкой. Она слышала, не всё, но достаточно. И спросила – не у отца, у меня:
– Мам, а мне теперь по субботам можно сразу к Насте уходить? Ну чтоб я не мешалась.
Вот тут у меня перехватило горло. Не от его слов – от её. Ребёнок спрашивает разрешения не мешаться в собственном доме.
Я сказала ей идти к себе и ещё минуту стояла в спальне, держась за спинку стула. Потом пошла на кухню, сняла со стены календарь и пересчитала крестики ещё раз, хотя итог знала наизусть и без всякого пересчёта.
В одиннадцать они приехали. Все семеро, с пакетами, уже разувались в коридоре, и тётя Зоя говорила про пробки.
Я вышла из спальни с серой папкой и квитанцией из сервиса. Положила папку на кухонный стол, а сверху – календарь и квитанцию.
– Садитесь. Это быстро.
Свекровь уже стояла в дверях кухни с контейнером.
– Что это?
– Брачный договор. Двадцатое мая две тысячи девятнадцатого года, нотариус Абрамцева, контора на Садовой. Удостоверен нотариально, два экземпляра. Привёз меня туда Руслан, сам, на своей машине. Тогда он вложился с товарищем в автосервис и боялся, что при разводе долю придётся делить.
Я открыла папку.
– Режим раздельной собственности. Что на кого оформлено – того и есть. Квартира оформлена на меня, куплена в двадцать первом, ипотека на мне. Никакой половины здесь нет, Тамара Петровна. Ни у кого, кроме меня.
Руслан протянул руку к листам. Тут же, рывком.
– Дай сюда.
– Читай отсюда, вслух, если хочешь. Ты это подписывал.
Он не взял. Он сел.
– И ещё твоя фраза, Руслан. Ты мне тогда в машине сказал: подпиши, чтобы потом нечего было делить. Я подписала. Я и сейчас под ней подписываюсь.
– Это семь лет назад было, – сказал он тихо.
– Семь. И на юбилее, когда твоя мать при полном столе делила мою квартиру, ты про эти семь лет тоже промолчал.
Я развернула календарь.
– Восемьдесят три субботы с января двадцать четвёртого. Это не «иногда», это график. Из них шестьдесят два раза я отменяла занятия полностью – пять учеников по полторы тысячи, семь с половиной за день. Четыреста шестьдесят пять тысяч.
Костя начал что-то очень длинное про то, что так считать нельзя и что в семье вообще не выставляют счетов.
– Можно. Продукты – четыре с половиной тысячи на один ваш приезд, восемьдесят три приезда. Триста семьдесят три с половиной. Ноутбук – четырнадцать, из них вернули три. Итого под восемьсот пятьдесят тысяч. Это то, во что мне обошлось ваше «дом живой».
Тишина была такая, что слышно было холодильник. Даже Мирон перестал возиться в коридоре.
– Денег я не прошу, – сказала я. – Вернуть вы их не вернёте, а судиться из-за курицы я не буду. Но дальше так: квартира моя, и гости в ней теперь по моему приглашению. Сегодня – не приглашены. Собирайтесь.
– Ты нас выгоняешь? – спросила свекровь. – С детьми?
– Я вас не зову. Это разные вещи.
Костя тут же начал собирать пацанов, молча, не глядя ни на кого. Алёна стояла посреди кухни и очень внимательно смотрела в телефон, как будто там прямо сейчас происходило что-то важное.
Руслан остался сидеть.
– Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
– Понимаю. Ты сказал, что проще развестись. Я согласна. Съезжай до конца месяца, у тебя есть две недели. Заявление я отнесу сама, в понедельник, мировому судье – у нас ребёнок, так что это только через суд. Я в мае, после юбилея, юриста про это спросила.
– Из-за пельменей, значит.
– Из-за того, что моя дочь спрашивает, можно ли ей уйти из дома, чтобы не мешаться.
Он сказал ещё многое. Что я ненормальная. Что меня настроили. Что мать тут вообще ни при чём, а дело во мне и в моём характере, который он двенадцать лет терпел.
Я стояла у холодильника и слушала. И впервые не искала, что ответить.
Дверь закрылась без двадцати двенадцать. Семеро человек уложились в сорок минут – быстрее, чем когда-либо уходили.
Я осталась на кухне одна. Села на табурет и вдруг почувствовала, какая тишина бывает в собственной квартире в субботу днём. В открытое окно тянуло тополиным пухом. С улицы кто-то звал Диму.
Папка лежала на столе, раскрытая на второй странице.
Я собрала всё обратно, убрала в нижний ящик рабочего стола и написала трём ученикам, что следующая суббота свободна. Двое ответили сразу.
Потом мы с Полиной сделали блины. Без сиропа – с вареньем, оно у нас в банке с прошлой осени. Она спросила, папа теперь где будет жить. Я сказала честно: у бабушки, а видеться вы будете.
Она кивнула и больше ничего не спросила. Легче в тот вечер не стало. Стало просто тихо.
Прошло три месяца.
Брак расторгли, бумаги я получила в сентябре. Руслан живёт у матери, забирает Полину два раза в месяц, в субботу утром. На пороге не задерживается, даже воды не просит.
Тамара Петровна рассказывает родне, что невестка выставила её сына на улицу из-за грязных тарелок и калькулятора вместо сердца. Кум, говорят, ей верит. Чат «НАШИ» я покинула сама, меня туда больше и не звали.
По субботам у меня снова пять занятий. Календарь я сняла и выбросила, повесила новый, чистый, и на нём пока ни одного крестика.
Сплю я хорошо. Первый раз за два года.
Но вот чего я до сих пор не знаю, и потому спрашиваю вас. Ведь можно же было поговорить с ним ночью, вдвоём, без свидетелей, без папки на столе и без детей в коридоре.
Перегнула я тогда, устроив это при всей его родне, – или правильно сделала, что они услышали всё там же, где столько лет сидели за моим столом?
