— Я тут немного передвинула, тебе же так удобнее будет.
Галина Петровна стояла посреди моей мастерской и улыбалась. На верстаке выстроились банки, а дверцы буфета, которые сохли там с утра, стояли теперь у стены, лицом в побелку. Двадцать две штуки, я пересчитала их потом, по привычке считать всё подряд. Огурцы, аджика, кабачковая икра, что-то тёмное совсем без наклейки.
Стамески лежали в углу верстака горкой, как дрова у печки.
— Галина Петровна, это рабочий стол.
— Так я аккуратно поставила. Банкам прохлада нужна, а наверху печёт.
Дом мне подарил отец. Десять лет назад, по договору дарения, у нотариуса, со всеми печатями. Родиона я тогда ещё не знала, мы познакомились только через год. Восемь лет в браке, и все восемь лет свекровь приезжала сюда гостить на выходные. А в мае приехала с двумя сумками и фразой «на недельки две, пока жара».
Две недели заканчивались в пятницу. Шла уже четвёртая.
Я реставрирую старую мебель. Буфеты, комоды, венские стулья с гнутыми спинками. Работаю дома, в бывшей летней комнате, которую отец когда-то строил под бильярд. Там верстак, чертёжный шкаф, вытяжка и запах шеллака, который мне нравится больше любых духов.
У Галины Петровны всё это называлось иначе.
— Вероника, ну кому нужно это старьё, — говорила она, заглядывая через плечо. — Новый купить дешевле.
— Этому буфету больше ста лет.
— Вот именно. Пора на дрова.
Полжизни она отработала заведующей столовой при автобазе и привыкла, что кухня принадлежит ей целиком, до последнего половника. Дом она осмотрела в первый день. Обошла, простучала стены, заглянула в подпол и вынесла приговор: сто двенадцать метров, девять соток, сорок минут до города, и всё это пропадает зря.
— Хозяйки тут нет, — сказала она в тот вечер. — Пыль по углам, а она со стамеской сидит.
Я промолчала. Ведь две недели и правда можно перетерпеть, не развалюсь.
Потом недели кончились, а она осталась. Привезла с дачи рассаду, заняла морозилку, перевесила полотенца. По утрам стучала в дверь мастерской и спрашивала, долго ли я ещё буду шуметь. Шумела, между прочим, вытяжка, без которой лаком дышать нельзя.
В среду она повела соседку Римму смотреть мансарду.
Я как раз подгоняла шпон, когда они спустились и встали на крыльце, прямо под открытым окном мастерской. Соседка спросила, не тесно ли будет наверху. И Галина Петровна ответила так, что я отложила инструмент.
— Нормально будет. Дом-то сыновий, Родион тут всё и поднимал.
Пальцы сами сжались на деревянной рукояти. Она тихо скрипнула, и этот звук я слышу до сих пор. В горле стало сухо, как после шлифовки без маски.
Дом поднимал мой отец. Именно он, своими руками, в девяносто восьмом году. Родион въехал в готовый дом, с чемоданом и игровой приставкой.
Я взяла первую банку с верстака и понесла её на веранду. Потом вторую, третью. В четыре захода вынесла все двадцать две и поставила ровным строем у стены, этикетками наружу.
— Ты чего это? — Галина Петровна встала в дверях.
— Освобождаю рабочее место.
— Да я же для вас старалась, закрывала!
— Спасибо. Но здесь не кладовка, здесь я деньги зарабатываю.
Телефон уже был в руке. Виталий, который ставил нам двери, приехал через час и ещё полтора часа возился с коробкой врезного замка. Галина Петровна стояла рядом и комментировала каждое его движение. Виталий молчал и работал, и именно за это я доплатила ему сверху.
Ключ он выдал один.
— Второй сделать? — спросил он уже в калитке.
— Не надо. Одного хватит.
Свекровь смотрела, как я опускаю ключ в карман рабочего фартука. Губы у неё дрогнули, будто она собиралась засмеяться и передумала.
— В своём доме от матери запираешься, — сказала она.
Я не стала уточнять, чья тут мать и чей тут дом.
Виталий уехал, калитка стукнула, и я вернулась в мастерскую одна. Тут же включила вытяжку, встала у верстака и просто постояла минуту. Пахло воском и тёплым деревом. Плечи опустились сами, я даже не заметила, как они поднялись.
Вечером я доделала вторую дверцу буфета и затонировала скол. Работа шла быстро, как в студенчестве, когда ничего не мешало. Около полуночи я выпила чай прямо у верстака, из кружки с отбитой ручкой.
Легко было. И я прекрасно понимала, что это ненадолго.
Из кухни доносился голос свекрови. Она разговаривала с сыном по громкой связи.
— Приедешь в субботу — поговорим про комнату наверху.
***
Комод привезли в четверг, на старой «Газели», обёрнутым в три одеяла.
Инга Львовна смотрела, как грузчики заносят его на веранду, и держалась за ручку сумки обеими руками. Комод достался ей от бабушки, бабушке от свекрови, а той достался в приданое ещё в позапрошлом веке. Тысяча восемьсот девяностые, фабричная работа, ореховый шпон и родные бронзовые ручки.
— Я его двадцать лет под клеёнкой держала, — сказала она. — Боялась тронуть.
Мы договорились на восемьдесят пять тысяч. Сорок она перевела авансом тем же вечером.
Я работала над ним шесть недель. Снимала старый, растрескавшийся слой, вываривала ручки, подбирала шпон по волокну и цвету. Два ящика пришлось собирать заново, на клею, без единого гвоздя. Шеллак я наносила тампоном, в двенадцать проходов, и каждый сох по полдня.
Комод стоял на застеклённой веранде. В мастерской ему места не хватало, да и шеллаку нужен воздух. Там светло, там сквозняк, там он сох ровно, без пятен.
Галина Петровна проходила мимо него по десять раз на дню.
— Тусклый какой-то, — сказала она однажды. — У нас в столовой шкафы так лачили, что аж глаза резало.
— Это шеллак. Он и должен быть мягким.
— Мягким, — повторила она. — Ну-ну.
В пятницу я уехала в город за фурнитурой. Сорок минут туда, час в магазине, столько же обратно. Вернулась к четырём, с коробкой винтов и новым тампоном.
Запах я почувствовала буквально от калитки.
Мебельный лак, тот самый, который остался в гараже с прошлого года, когда Родион красил перила веранды. Банка стояла буквально вплотную к комоду, на газете, и кисть лежала поперёк горлышка.
Комод блестел. Тускло, неровно, с потёками на левой стойке и мутными лужицами в углублениях филёнок.
Я стояла на пороге и не могла сделать шаг. Тут же похолодели ладони, хотя на улице было двадцать восемь. Шесть недель работы, двенадцать проходов, два пересобранных ящика.
— Ну как? — Галина Петровна вышла из кухни, вытирая руки. — Я подновила, пока тебя не было. Красота же.
— Вы знаете, сколько стоит эта вещь?
— Да старьё старьём.
Она даже не спросила, чей это комод. Ей просто не пришло в голову, что в доме может быть чужая вещь.
Вечером приехал Родион. Выслушал мать, выслушал меня и сел за стол с таким лицом, будто разнимает детей в песочнице.
— Мама хотела как лучше. Ну не со зла же.
— Родион, это не наш комод.
— Так поговори с заказчицей, объясни. Женщина взрослая, поймёт.
На следующий день приехал Стас, реставратор из города, с которым мы делим поставщика шпона. Он смотрел комод полчаса, подсвечивал фонариком и цокал языком. Смета вышла на сто двадцать тысяч: снять лак, не убив шпон, перебрать два угла и перекрыть всё заново.
Плюс сорок тысяч аванса, которые надо было вернуть Инге Львовне.
Сто шестьдесят тысяч. Я посчитала при них обоих, вслух, на бумажке.
— Ну и аппетиты у твоего Стаса, — сказала свекровь.
И тогда я взяла телефон. Набрала Ингу Львовну при них, поставила громкую связь и положила аппарат на середину стола.
— Инга Львовна, у нас проблема. Комод залит мебельным лаком, работу придётся делать заново. Аванс я возвращаю сегодня. Восстановление — сто двадцать тысяч, смету пришлю.
В трубке стало тихо. Галина Петровна открыла рот.
— Кто же это сделал? — спросила заказчица.
— Галина Петровна, моя свекровь. Она же и оплатит. Записывайте номер.
И я продиктовала её номер, цифру за цифрой, медленно и очень разборчиво.
Свекровь вскочила так, что табурет отъехал к стене.
— Да ты что творишь! Я пенсионерка!
— Вы взрослый человек. Вы испортили чужую вещь.
Родион схватил телефон, но я уже положила трубку. Он сел обратно и долго тёр лоб ладонью.
Они ушли в кухню, оба, и дверь за собой прикрыли. Я осталась на веранде, рядом с комодом, в этом тяжёлом лаковом запахе. Открыла окно настежь и постояла, пока не выдуло.
Руки дрожали мелко, но не от страха. От злости, которой некуда было деться. Ведь полтора месяца работы кто-то перечеркнул одной кистью.
Ночью я вернула Инге Львовне аванс и написала длинное сообщение. Она ответила коротко: «Не переживайте, девочка. Я всё поняла правильно».
За ужином на следующий день свекровь молчала, а потом вдруг сказала в тарелку:
— Ко мне риелтор приходил. Смотрел квартиру.
Родион тут же начал хвалить котлеты.
***
Шестьдесят шесть лет Галине Петровне исполнилось двадцатого июля.
Праздновали, само собой, у нас. Пятнадцать гостей, два стола в сад, беседка, гирлянда, которую Родион вешал полдня. Я пекла, резала, носила, встречала. Свекровь ходила между гостями в новой блузке и принимала поздравления с видом королевы на балконе.
Готовить мне, кстати, никто не мешал. Мешали только советами.
Стол я собирала два дня. Четырнадцать тысяч продуктов, восемь салатов, два противня пирогов с капустой и две утки, которые еле поместились в духовку. Галина Петровна проверяла каждую миску и дважды отправляла меня досаливать. Ведь за её плечами была целая столовая, а за моими всего лишь кухня.
Гости были её: бывшие коллеги с автобазы, две двоюродные сестры, соседка Римма с мужем. Разговор шёл ровно, про внуков, про грядки, про цены на бензин. Меня спросили только один раз, про работу, и Галина Петровна тут же ответила за меня.
— Да она мебель чинит, старую. Руки золотые, голова пустая.
Все вежливо посмеялись. Я сидела с краю и считала про себя, сколько ещё тарелок надо вынести.
А потом она постучала вилкой по бокалу.
— Я вам скажу, дорогие мои. В этом году у меня всё меняется.
Я подняла голову.
— Квартиру свою я уже почти пристроила, покупатель серьёзный. Перееду сюда, к детям. Дом большой, чего ему пустовать.
За столом одобрительно загудели. Римма сказала, что правильно, что вместе веселее.
— А наверху, в мансарде, я себе всё переделаю, — продолжала свекровь. — Там сейчас хлам один. Стенку уберём, окно расширим, будет комната как картинка.
Она даже не посмотрела в мою сторону. Просто распоряжалась чужими стенами при пятнадцати свидетелях.
— Мам, ну хоть на праздник не про ремонт, — сказал Родион и засмеялся. — Хотя стенку правда можно убрать, она не несущая. Я смотрел.
Он смотрел. Он, оказывается, уже смотрел.
Я девять лет знаю эту женщину. Девять лет она звонила мне только по одному поводу: передать трубку сыну. И вот теперь она сидела в моём саду и делила мой второй этаж.
Внутри стало очень тихо, как в мастерской, когда выключаешь вытяжку.
Я встала с бокалом в руке. Разговоры стихли сами собой, люди ведь любят тосты.
— Галина Петровна, поздравляю вас с юбилеем. Здоровья, и дай бог ещё много лет.
Она довольно кивнула.
— А теперь, раз уж при всех зашла речь. Дом, в котором мы сидим, построил мой отец. Мне он подарил его десять лет назад, по договору, до нашей с Родионом свадьбы. Собственница тут одна, и это я.
Вилка звякнула о чью-то тарелку.
— Содержание этого дома обходится в одиннадцать тысяч в месяц. Плачу я, с того же счёта, с которого платила за ремонт. Так что мансарду переделывать не будем. И стенку трогать не будем тоже.
— Вероника, — начал Родион.
— Я ещё не закончила. Галина Петровна, вы у меня в гостях с мая, вместо обещанных двух недель. Гостям я всегда рада. Но планировать мой дом за моим столом больше не надо.
И я села.
Тишина висела секунд десять. Потом Римма громко спросила, где салат с черносливом, и все тут же заговорили разом, слишком бодро.
Свекровь просидела остаток вечера с прямой спиной и каменным лицом. Гости разъехались очень рано, к девяти.
Я мыла посуду одна, при открытом окне, и слушала, как в саду стрекочет ночь. Руки делали привычное, а в груди было пусто и ровно. Я всё-таки сказала это вслух, при людях, и мир не рухнул.
Потом вышла к беседке, сняла гирлянду и свернула её в аккуратный моток.
Родион нашёл меня там, уже за полночь. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то мимо.
— Красиво ты выступила.
— Я сказала правду.
— Правду, — повторил он. — Только ты не понимаешь. Отменять уже поздно.
Я спросила, что именно поздно. Он не ответил и ушёл в дом.
***
После юбилея дом разделился на две половины. Свекровь со мной не разговаривала, Родион приезжал только ночевать, а мансарда гудела по вечерам чужими разговорами. Про развод мы договорились в середине августа, на кухне, без крика.
Детей у нас нет, и делить, как мне на самом деле тогда казалось, было нечего. Родион сказал, что устал быть между двух огней. Я сказала, что между огней он стоял только на словах. На том и разошлись, спокойно, как взрослые люди.
Он собрал вещи, уехал в город и снял там однушку. Галина Петровна уехала вместе с ним, оставив в мансарде четыре сумки и три коробки. Сказала, заберёт потом.
Десять дней дом был только мой. Я перебрала мастерскую, разложила инструмент по местам, взяла два новых заказа. Спала при открытом окне и просыпалась от тишины, а не от стука в дверь.
Двадцать восьмого августа у калитки остановилась чужая машина, большая и серая.
Родион выгружал коробки. Галина Петровна шла к крыльцу первой, с хозяйственной сумкой в одной руке и пакетом в другой.
— Ну вот и я, — сказала она, поднимаясь по ступенькам. — Теперь уже насовсем.
Я встала в дверях.
— В каком смысле насовсем?
— В прямом. Квартиру я продала в июле. Четыре миллиона двести, хороший покупатель попался, наличными.
Внутри что-то оборвалось и тут же выровнялось.
— И где деньги?
— А деньги я сыну отдала. Машину вон взял, три сто, с рук, но почти новая. Остальное на дело пустил.
Родион стоял у багажника и не оборачивался. Серая машина блестела свежей мойкой.
— Мама со мной в однушку не поместится, — сказал он наконец. — А тут сто двенадцать метров. Мансарда пустая стоит.
— Это мой дом.
— Это дом, в который мы с мамой вложились. Ремонт мы в браке делали. Я юриста спрашивал, у меня есть права.
Вот оно. На самом деле они даже не позвонили спросить — они просто приехали.
Я попросила их подождать на веранде и пошла в мастерскую. Нижний ящик чертёжного шкафа, зелёная картонная папка на завязках. Отец отдал мне её вместе с ключами, в тот день, когда мы подписали дарственную. Остальное я сложила туда сама, ещё в августе, как только зашёл разговор о разводе.
Я вернулась, положила папку на кухонный стол и развязала тесёмки.
— Смотрите, Галина Петровна. Вот договор дарения, две тысячи шестнадцатый год. Даритель — мой отец, одаряемая — я. Это личное имущество, в браке оно не делится.
— Бумажки, — сказала она.
— Вот выписка из реестра. Собственник один, видите фамилию?
Родион тут же подошёл к столу и взял выписку. Читал он очень долго, одну и ту же строку.
— Дальше. Вот справка оценщика: дом стоит девять миллионов восемьсот тысяч. А вот банковская выписка за двадцать первый год. Ремонт — миллион четыреста. Все платежи с моего личного счёта, вот они, по датам.
— Почти полтора миллиона! — Родион хлопнул ладонью по столу. — Я в этом доме восемь лет прожил!
— Прожил. Не вложил. Фамилия на всех чеках моя.
Галина Петровна села на табурет. Пакет она так и держала в руках.
— Мне ехать некуда, — сказала она тихо.
— Я знаю. Вас никто не просил продавать квартиру. И отдавать за неё деньги на машину вас тоже никто не просил.
— Я сыну помогала, мать я ему или нет! — Голос у неё взлетел. — А ты меня на улицу?
— Я даю вам десять дней. До седьмого сентября. Вещи собирайте спокойно, никто вас за ворота не выталкивает.
— Вероника, — начал Родион.
— Вы не будете после развода жить в моём доме. Ни вы, Галина Петровна, ни ты.
Она кричала минут пять. Про то, что я бездушная, что меня бог накажет, что сын её нашёл себе кремень вместо жены. Я стояла и слушала очень спокойно, не перебивая. Потом подняла папку со стола и унесла обратно в мастерскую.
Десять дней они не собирали ничего.
Утром восьмого сентября приехал Виталий и поменял личинки в двух дверях, с крыльца и с веранды в дом, и управился меньше чем за час. Сумки и коробки я упаковала сама, перемотала скотчем, подписала маркером. Семь мест, аккуратным рядом на веранде, под крышей, чтобы не намокли.
Потом написала Родиону одно сообщение: вещи на веранде, ключи больше не подходят, забирайте в любой день.
Сестра Оксана приехала к обеду, привезла ещё пустых коробок, которые уже не понадобились. Мы сидели на ступеньках и пили чай из термоса. Она спросила только одно: точно ли я уверена.
— Точно, — сказала я.
Больше мы к этому не возвращались.
Вечером я включила вытяжку, достала шеллак и взялась за венский стул, который ждал меня с июня. Тампон ходил по гнутой спинке ровно, круг за кругом. Дерево отзывалось тёплым, медовым блеском.
Дом молчал. Впервые за четыре месяца в нём было слышно, как тикают часы в прихожей.
***
Прошло три месяца.
Брак расторгли в октябре, через загс, без скандалов и без дележа. Галина Петровна снимает комнату у бывшей сослуживицы на Заречной. Родион перевёз её туда и остался в своей однушке, вдвоём они не помещаются. Машину, говорят, уже продаёт.
В ноябре мне пришла повестка. Родион подал иск: просит признать дом совместной собственностью, ссылается на тот самый ремонт. Заседание назначили на январь. Юрист, к которому я сходила в тот же день, говорит, что миллион четыреста против девяти миллионов восьмисот на «значительные вложения» не тянут. Но обещать, сами понимаете, никто ничего не обещает.
Римма передала мне через забор, что Галина Петровна рассказывает всем знакомым одну историю. Про то, как невестка выставила пожилую женщину за дверь, в чём была, и даже вещи на улицу вынесла.
Комод Инги Львовны я доделала в октябре. Она буквально расплакалась, когда увидела, и привела ко мне двух подруг.
А я сплю спокойно. И мастерская снова моя, вся целиком, до последней стамески.
