– Твои родители перетопчутся, а моей маме нужен комфорт, – сказал Гена и захлопнул багажник.
Мы стояли на парковке у «Ленты». В багажнике лежали два мешка угля, шланг, банка краски для забора и моя рассада перца в коробке из-под бананов. Через машину от нас мужик запихивал в «Гранту» детский велосипед. Велосипед не лез, мужик ругался шёпотом, потому что рядом стояла девочка лет пяти и ела вафлю.
– Что значит перетопчутся? – спросила я.
– То и значит. Мама переезжает на дачу на всё лето. В нижнюю комнату. Я уже решил.
– А мои где будут?
– Наверху. Или в городе один год посидят, не развалятся. Оксан, давай по уму. Их двое, им вдвоём везде нормально. А мать одна на пятом этаже без лифта. Она за зиму четыре раза на улицу вышла.
Он сказал «подвинутся». Хотя нет, вру, он сказал именно «перетопчутся», я это слово потом неделю жевала.
– Нет, – сказала я. – Гена, нет. Внизу живут мои. Папе семьдесят восемь, он в мансарду не залезет, там лестница как стремянка.
– Залезет, если захочет.
– Он не захочет. И я не хочу. Это вообще-то его дача.
– Вот. Вот опять. – Гена даже руками развёл. – Его дача. А баню кто ставил? Два лета, каждые выходные, я один брёвна ворочал. А скважина? Я в эту дачу двадцать лет вкладываю, а она всё папина.
Тут надо объяснить, а то непонятно. Участок в «Рябинке» мои родители получили ещё от папиного завода. Дом папа строил сам, я маленькая ему гвозди подавала. Двенадцать лет назад он оформил дачу на меня, дарственной. Мы с ним вдвоём ездили к нотариусу, я расписывалась. Сказал тогда: мне с бумажками уже тяжело, пусть будет твоя, а мы с матерью долетуем там, сколько получится. Так и жили. Они с мая по сентябрь внизу, где печка и нормальная кровать, а мы с Геной наезжали по выходным и спали в мансарде.
Гена и правда много там сделал. Этого я не отрицаю и на парковке не отрицала.
– Давай по-другому, – сказала я. – Пусть Римма Захаровна приезжает, я не против. В бане комната отдыха, там диван раскладной, обогреватель, чайник свой, окно на яблоню. Или пусть июль живёт внизу, а мои на июль уедут в город. Договоримся.
– Мама в бане жить не будет.
– Почему?
– Потому что это баня. Давай по уму, человеку семьдесят шесть лет.
– А папе семьдесят восемь.
Он не ответил и сел за руль. Я ещё постояла, зачем-то досмотрела, как тот мужик всё-таки снял с велосипеда переднее колесо. Потом тоже села. До дома ехали молча, только уголь в багажнике шуршал на поворотах.
***
Вечером я набрала родителей. Хотела сказать, чтобы собирались как обычно. Мама к майским всегда растит рассаду, у неё весь подоконник в стаканчиках из-под сметаны, шестьдесят с чем-то корней одних помидоров.
Трубку взял папа.
– А мы, дочка, не едем, – сказал он сразу, я и рта не раскрыла. – Гена твой звонил ещё в среду. Говорит, тесно в этом году, мать свою перевозит. Ну мы с матерью и решили. Посидим дома.
В среду. А мне сказал в субботу, между углём и шлангом.
– Пап, он не имел права тебе звонить.
– Почему не имел. Имел. Зять.
– Это твоя дача.
– Твоя, – поправил папа. – Я её тебе отдал, вот и распоряжайтесь. А туда, где меня по головам считают, я не поеду.
Он у меня такой. Сорок один год на заводе наладчиком, лишнего слова не скажет, но если обиделся, то это надолго, как зима. Мне потом мама рассказала, что после Гениного звонка он полдня просидел на балконе с удочками. Разложит блёсны на газете, посмотрит, сложит в коробку, и по новой.
– Пап, вы едете, – сказала я. – Собирайтесь, как собирались. Я разберусь.
– Не надо из-за нас ругаться.
– Я не из-за вас. Я из-за себя.
Он помолчал и передал трубку маме. Мама спросила, сажать ли в этом году «Бычье сердце» или оно опять потрескается. Мы минут десять говорили про помидоры.
Гена в это время смотрел хоккей. Я зашла и встала перед телевизором.
– Ты зачем моему отцу звонил через мою голову?
– Чтобы без скандала. По-мужски поговорили, он всё понял.
– Он понял, что его выгнали.
– Никто никого не выгонял. Оксан, отойди, там буллиты.
Я не отошла. Сказала, что в воскресенье сама отвезу на дачу первую мамину рассаду, а на майские мы привозим родителей в нижнюю комнату, как каждый год. Что Римма Захаровна может ехать с нами, место ей найдётся. И что второй раз я это повторять не буду.
– Посмотрим, – сказал Гена и наклонился вбок, чтобы видеть экран.
Работаю я зубным техником, целыми днями над чужими челюстями из гипса, и терпения у меня вообще-то вагон. Но тут оно как-то разом вышло. Я выдернула телевизор из розетки и ушла на кухню чистить картошку.
Рассада на веранде
В воскресенье я съездила на дачу одна, на сто четырнадцатой маршрутке. Отвезла четыре ящика маминых перцев, поставила внизу на подоконник, где солнце. Протопила печку, перестелила родителям кровать. Гена со мной не поехал и не спросил, куда я.
А в четверг он взял отгул и с утра укатил туда сам. Сказал, воду открыть и посмотреть, как труба перезимовала. Я была на смене. У нас перед праздниками всегда завал, всем надо встретить майские с зубами.
В обед позвонила Люба, соседка через сетку.
– Оксан, ты в курсе или нет? Твой мать привёз. С двумя чемоданами и с телевизором. И из нижней комнаты всё на веранду таскает, мне же видно. Матрас Фёдора Ильича вынес, коробки какие-то.
– Какие коробки?
– Ну откуда я знаю какие. И ящики с перцами тоже там стоят, на полу. А на ночь, между прочим, заморозок обещали.
Я досидела смену, сдала два моста и успела на последнюю маршрутку, без двадцати восемь. Водитель всю дорогу щёлкал семечки и складывал шелуху в стаканчик из-под кофе, аккуратно так, ни одной мимо.
На веранде всё было, как Люба сказала. Папин матрас стоял рулоном у стены, рядом мамина коробка с дачными халатами, папины резиновые сапоги и перцы. Три ящика ровно, а четвёртый на боку, земля высыпалась, половина стаканчиков всмятку. Я так и не поняла, уронили его или кто-то поставил так нарочно. Спрашивать не стала.
В нижней комнате на комоде уже стоял чужой телевизор. Римма Захаровна сидела на родительской кровати в вязаной жилетке и пила чай из своей чашки, с золотым ободком. Она её с собой привезла.
– Оксаночка, – сказала она. – А Гена говорил, ты до субботы не появишься.
– Римма Захаровна, это комната моих родителей.
– Я знаю, деточка. Я не просилась. Гена сам сказал: мама, собирайся. Я могу и уехать, если я тут лишняя.
И сидит. Чашку не ставит.
– Вы не лишняя. В бане диван, там тепло, я вам сама постелю.
– В бане, – повторила она. – Я вам на эту скважину восемьдесят пять тысяч со своей книжки сняла. Ты, может, забыла.
– Не забыла.
– Я Алёнку вашу до самой школы растила, пока вы оба работали. Каждый день к восьми утра через весь город. Я не попрекаю. Я к тому, что в баню меня, выходит, как веник.
Тут со двора зашёл Гена с разводным ключом.
– Ты чего приехала?
– Перцы спасать. Верни вещи на место.
– Оксан, давай по уму. Куда я её повезу на ночь глядя?
– Никуда не вези, пусть ночует. А завтра к вечеру эта комната свободна. Мансарда или баня, как хотите. Я не против, что твоя мама здесь. Я против, что моих здесь нет.
– В мансарду ей не залезть.
– Папе тоже.
– Твой папа, – сказал Гена, – ещё на рыбалку ходит.
Перцы я перетаскала наверх сама, в два захода, по той самой лестнице.
***
Ночевала я в мансарде под двумя одеялами. Гена лёг на кухне на топчане. Внизу до полуночи бубнил телевизор, какой-то сериал про следователей.
И вот тут, честно скажу, я засомневалась. Лежала и думала: а может, я дура упёртая? Римма Захаровна женщина не злая. Свёкра шесть лет как нет, она одна в двухкомнатной на пятом этаже, с телевизором разговаривает. Алёнку она и правда вырастила. И баню Гена два лета ставил один, я ему туда бутерброды носила и любовалась, какой у меня муж рукастый.
Может, мои и правда один год обошлись бы? Папа сам сказал, что не поедет.
У нас в лаборатории был случай. Дед один принёс переделывать протез, совсем новый, и просит: вставь мне, дочка, один зуб жёлтый, под золото, как раньше носили, а то бабка говорит, я на себя не похож. Мы всей сменой хохотали, а сделали. Ладно, это меня куда-то в сторону унесло.
А вернуло меня обратно простое. Я представила папу на балконе с этими блёснами. Все четыре месяца, до самого сентября. И маму с помидорами, которые некуда высаживать.
Скажете, из-за одной комнаты сыр-бор. Может, и так. Только комната с печкой в доме одна, и строил её не Гена.
Утром он умывался у рукомойника, фыркал, как всегда.
– Я подумал, – сказал он в полотенце. – Мама остаётся внизу. Твоим я всё объяснил, они не в обиде. Вопрос закрыт.
– Для тебя закрыт.
– И половина тут моя, если на то пошло. По закону. Двадцать семь лет в браке.
Про половину я раньше от него не слышала. Спорить не стала, потому что сама не знала, моя тут правда или его. Дарственная лежала дома в папке с документами, а в законах я понимаю примерно как в хоккее.
Уехала первой маршруткой. Из города дозвонилась в юридическую контору у рынка. Там сказали, что до конца праздников приёма нет, и записали на среду.
Что сказал юрист про баню
Контора была в цоколе, на двери табличка «Юридическая помощь. Ксерокопия». Юрист оказался мужчина лет сорока в вязаном жилете. На подоконнике у него стоял аквариум без рыб, с одной улиткой на стекле.
Я выложила дарственную и свежую выписку. Выписку накануне заказала через «Госуслуги», пришла она быстрее, чем я чайник вскипятила.
– Дача получена в дар, – сказал он, полистав. – Значит, это ваша личная собственность, не совместная. Муж здесь не собственник. Кому там жить летом, решаете вы.
– А его самого я могу не пустить?
– Формально можете. Дом дачный, никто в нём не зарегистрирован. Замок сменить вы вправе, имущество ваше. Но. – Он постучал ручкой по столу. – Баня построена в браке?
– В браке. Лет девять назад.
– На общие деньги и его руками. Скважина тоже. Вот с этим он может идти в суд. Просить компенсацию, а если докажет, что вложения сильно подняли стоимость всего участка, то и долю. Доказывать придётся ему, с оценщиком и с чеками, дело небыстрое. Но обещать вам, что у него ничего не выйдет, я не стану.
– А вещи его матери?
– Вернуть целыми. Составьте опись, и пусть подпишет кто-нибудь посторонний, сосед например. Ничего не выбрасывайте, даже тапки.
– А восемьдесят пять тысяч, которые свекровь на скважину давала?
– Расписка есть?
– Какая расписка, она же мать.
– Тогда по закону это подарок семье, назад через суд ей их взять трудно. А по совести решайте сами, тут я вам не советчик.
За стенкой всё это время гудел ксерокс, какая-то женщина снимала копии с целой пачки квитанций и вслух их считала.
Потом он снял очки и добавил уже не по-казённому, что такие истории миром кончаются редко и чтобы я подумала, надо ли оно мне. Я сказала, что подумаю. Отдала тысячу семьсот рублей. Улитка за это время переползла с одной стенки на другую.
Вышла на рынок, купила зачем-то редиску, хотя дома была.
***
Думала я до вечера. А вечером набрала Гену, он так и жил на даче с матерью, на работу ездил оттуда.
– Гена, я последний раз предлагаю. Июнь и август внизу мои, июль твоя мама. Или баня на всё лето, я туда коврик куплю и шторы повешу.
– Мы это уже обсуждали.
– Мы не обсуждали. Ты объявил.
Он долго молчал, я слышала, как у него там калитка скрипит от ветра.
– Оксан. – И голос стал другой, я такого у него давно не слышала. – Отец ведь всё просил: свози на дачу, свози. А я всё потом да потом. То смена, то машина в ремонте. Так и не свозил. Давай по уму. Как я ей теперь скажу: мама, иди в баню?
Я молчала и крутила на пальце кольцо. Ещё немного, и сказала бы: ладно, пусть живёт внизу. Честно, уже рот открыла.
– А мои? – спросила.
– А твои перетопчутся. Их двое, им не скучно.
Опять это слово. Второй раз, и уже не на парковке сгоряча, а спокойно, подумавши.
– Тогда так, – сказала я. – До субботы комната свободна. Иначе я сделаю по-своему.
– Это как же?
– Увидишь.
– Не пугай, – сказал он устало. – В четверг заберу мать в город, ей пенсию на почте получать и цветы полить. В субботу привезу обратно. И давай без концертов.
Мастера я нашла на «Авито» минут за двадцать. Со сменой поменялась с Венерой, она мне давно была должна за свои больничные. Маме сказала по телефону коротко: в пятницу заеду за вами на такси, складывай рассаду. Она спросила, знает ли Гена. Я сказала, что узнает.
В четверг к полудню мы с мастером встретились у ворот «Рябинки». Парень лет двадцати пяти, приехал на жёлтой «Оке» и всё время шмыгал носом, хотя на улице стояла теплынь. Поменял замок на калитке и личинку в двери дома. За работу и железо я отдала четыре тысячи шестьсот пятьдесят.
Потом собирала вещи. Долго, часа три. Римме Захаровне вышло четыре сумки и телевизор, его я завернула в покрывало. Чашку с золотым ободком обмотала полотенцем и положила на самый верх. На комоде свекровь успела поставить карточку свёкра в рамке, ту, где он в кепке у гаража. Рамку я завернула в свой платок, чтобы стекло не побилось, и минуты две потом сидела на кровати, никуда не шла.
Генино сложила отдельно: бритву, спортивный костюм, два свитера, зарядку от телефона. Инструмент его в сарае не тронула.
Опись получилась на двух листах, от руки. Люба подписала, но губы поджала.
– Ох, Оксана. Он тебе эту баню не простит.
– Баня стоит, где стояла.
– Я не про брёвна.
Папин матрас я вернула на кровать, застелила. А вот приёмник его, «Океан», который всю жизнь стоял на подоконнике, так и не нашла. Ни на веранде, ни в сарае. Обыскалась.
Суббота у калитки
Родителей я привезла в пятницу вечером на такси. Тысяча четыреста шестьдесят рублей, мама всю дорогу держала на коленях ящик с помидорами. Папа упирался до последнего. Я ему сказала: пап, ты сам говорил, дача моя, вот я вас и приглашаю. На это он не нашёлся.
Приехали они в субботу часов в десять. Нет, раньше: мама ещё кашу с плиты не сняла.
Я услышала «Ларгус», потом как Гена ковыряет ключом в калитке. Потом он позвонил мне на телефон, хотя я стояла на крыльце и он меня видел.
Подошла. Открывать не стала.
– Это что? – спросил он через сетку.
– Замок новый.
– Открывай.
– Нет. Вещи ваши собраны, вот опись, Люба подписала. Сейчас вынесу.
Он прочитал первый лист, второй читать не стал.
– Ты мать мою у забора держишь?
– Я её в баню звала и на июль звала. Ты сказал, мои перетопчутся.
– Да я сгоряча сказал!
– Ты два раза сказал, Гена. Второй раз в среду, по телефону.
Он дёрнул калитку ещё раз, уже без злости, так проверяют, закрыт ли газ. Сетка звякнула. С Любиной стороны перестала стучать тяпка.
– Двадцать семь лет, Оксан.
– Я помню, сколько.
Римма Захаровна вылезла из машины. В бежевом плаще, в руке пакет из «Пятёрочки». Подошла, поглядела на новый замок, потом на меня.
– Оксана, я тебе чужая, что ли?
– Не чужая. Но в той комнате живёт мой отец.
И тут на крыльцо вышел папа, в своей дачной безрукавке.
– Оксана, да пусти ты их. Люди же смотрят. Мы с матерью наверх пойдём, я потихоньку залезу.
– Пап, иди в дом.
– Дочка.
– Иди в дом, пожалуйста.
Вы бы пустили? С утра уже припекало, свекровь стояла в плаще, в пакете у неё были батон и кефир, я видела сквозь плёнку. Собственный отец просит. За сеткой Люба делала вид, что полет клубнику.
Я не пустила.
Сумки выносила по одной и ставила за калитку на траву. Телевизор вынес папа, я не успела его остановить. Гена принял телевизор у него из рук, и они постояли так, вдвоём держась за одно покрывало.
– Фёдор Ильич, я против вас ничего не имею.
– Знаю, Гена, – сказал папа и ушёл в дом.
Гена погрузил всё в машину, вернулся к сетке.
– Баню я разберу. По бревну вывезу. А за скважину в суд пойду.
– Иди.
– Оксан, давай по уму. Я же по-хорошему хотел.
– По-хорошему ты бы сначала спросил.
Римма Захаровна на меня больше не смотрела. Сказала сыну: поехали, Гена, кефир согреется. И они поехали.
***
Сейчас октябрь, картошку мы выкопали без него.
Гена живёт у матери. Зимние вещи забрал в июне, когда я была на смене, ключи от квартиры у него остались. На развод не подал, и я не подала. В августе пришло письмо от его юриста, претензия. Баню и скважину оценили, с меня просят четыреста двенадцать тысяч шестьсот рублей. У меня на счёте сто сорок три. Мой юрист в жилетке говорит, что можно торговаться, а можно идти в суд, там назначат свою оценку, и сколько выйдет, никто заранее не скажет. Я пока не ответила.
Восемьдесят пять тысяч за скважину я Римме Захаровне перевела ещё в июне, двумя частями, с отпускных. Обратно она их не вернула, но и не написала ничего. Мне потом Генина тётка передала, что свекровь за всё лето дальше лавочки у подъезда не выходила. Передала с выражением, чтобы я прочувствовала.
Баня стоит, никто её не разобрал. Папа в неё не ходит, моется на кухне в тазу и говорит: не мной строено. Я на него за это злюсь, если честно. Я из-за него с мужем разошлась, а он в тазу плещется.
Хотя нет, не из-за него. Я же сама ему тогда сказала, из-за кого.
Алёна позвонила из Екатеринбурга ещё в мае. Сказала: мам, ты бабушку Римму у ворот оставила с сумками, ты нормальная вообще? Обещала приехать в августе и не приехала. В семейном чате ставит сердечки только под папиными фотографиями, под моими помидорами ни одного.
«Бычье сердце», кстати, опять потрескалось. Мама говорит, сорт такой.
Люба здоровается через раз, а с чего, не знаю, я ей ничего не сделала. Приёмник так и не нашёлся. Папа про него не спрашивает, слушает новости с телефона, держит его у уха, как раковину.
Иногда по ночам я всё это заново кручу. Замок, опись, этот пакет с кефиром, папино «дочка» с крыльца. Он ведь тогда не из слабости просил. Ему было стыдно перед людьми, и за меня тоже.
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
