Пакет с подозрительно шуршащим, явно синтетическим содержимым шлёпнулся прямо на мой рабочий стол, едва не задев острые портновские ножницы.
— Ирочка, тут такое дело, — голос свекрови, Нины Васильевны, звучал с той особенной, приторной бодростью, которая всегда предвещала для меня кучу неоплачиваемой работы. — У нашего хора ветеранов юбилей через две недели. Выступаем в районном ДК. Нам нужны платья. Одинаковые.
Я медленно подняла глаза от выкройки сложного корсажа, над которой сидела последние два часа. Нина Васильевна стояла посреди моей мастерской — бывшей спальни, которую мы с мужем переоборудовали под моё ателье, — и по-хозяйски оглядывала рулоны ткани на стеллажах. Вид у неё был такой, словно она зашла в собственный чулан за шваброй.
— Поздравляю с юбилеем, — спокойно ответила я, откладывая мел. — А я здесь при чём?
— Ну как при чём? — свекровь искренне возмутилась, даже руками всплеснула. — Ты же у нас шьёшь! Я девочкам так и сказала: не переживайте, моя невестка нам всё сообразит в лучшем виде. Ткань мы уже купили. Смотри, какая прелесть!
Она потянула за ручки пакета и вывалила передо мной отрез жуткого, стеклянного на ощупь полиэстера едкого розового цвета. Ткань мерзко зашуршала, издав звук, похожий на скрежет пенопласта по стеклу. Даже смотреть на это было больно, не то что кроить.
— Нина Васильевна, — я даже прикасаться не стала к этому шедевру химической промышленности. — Я не шью массовку. Тем более из таких материалов. У меня расписаны заказы на месяц вперёд.
Свекровь снисходительно хмыкнула. Именно этот звук — смесь жалости и превосходства — она издавала каждый раз, когда речь заходила о моей работе. Для Нины Васильевны, бывшей заведующей складом чего-то там в советские годы, настоящая работа предполагала наличие начальника, проходной и строгого графика с восьми до пяти. То, что я, уйдя из бухгалтерии пять лет назад, открыла ИП, платила налоги и зарабатывала на индивидуальном пошиве одежды втрое больше, чем на старом месте, в её картину мира не укладывалось. Для неё я просто «сидела дома и строчила тряпочки».
— Ир, ну какие заказы? — она по-свойски отодвинула стул и уселась, всем видом показывая, что разговор предстоит долгий. — Ты же дома сидишь. Свободного времени навалом. Паша на работе до вечера, детей в школу отправила, и что? Сидишь тут в своё удовольствие. А это — для дела нужно. Для семьи, можно сказать. Моя репутация на кону.
— Ваша репутация, — уточнила я. — А платья шить мне. И сколько их нужно?
— Всего шесть штук! — радостно выдала свекровь. — Фасончик самый простой, балахонистый, чтобы фигуру скрывал. Я тебе мерки на бумажке принесла. Там у Тони пятьдесят восьмой размер, у Галочки полный шестидесятый, ну и остальные примерно так же. За недельку управишься, если от своих этих посиделок за машинкой отвлечёшься.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает смех. Шесть платьев на нестандартные фигуры, без примерок, по бумажке с кривыми цифрами, из скользкой синтетики, которая расползается под иглой. И всё это — бесплатно, в ущерб моей реальной работе.
— Нина Васильевна, пошив одного такого платья в самом дешёвом ателье стоит минимум тысяч пять. Шесть платьев — тридцать тысяч. Вы мне эту сумму предлагаете заработать или подарить вашему хору?
Свекровь уставилась на меня так, будто я предложила ей вскопать огород чайной ложкой.
— Какие деньги, Ира? Ты в своём уме? — она возмущенно поправила причёску. — Мы же семья! Родным надо помогать. Я что, с родной невестки буду деньги брать? Да мне девочки в лицо плюнут! Я им сказала, что у нас всё по-родственному, бесплатно. Ты же не чужая!
— Я не чужая вам и вашему сыну, — парировала я. — Галочкам и Тоням я никто. Забирайте ткань, Нина Васильевна. Я это шить не буду.
— Вот значит как! — она резко встала, поджав губы. — Я к ней по-человечески, с душой, а она копейки считает! Ну и сиди со своими заказами, богачка нашлась! Посмотрим, как ты потом ко мне за помощью обратишься!
Она демонстративно запихала синтетику обратно в пакет. Нина Васильевна развернулась и спешно покинула квартиру, громко топая каблуками по коридору. Замок щёлкнул весьма убедительно, но я точно знала: это не конец. Это только проба сил.
Вечером того же дня я стояла на кухне, доделывая ужин. На плите аппетитно скворчали домашние биточки из говядины с гречкой, а рядом в сотейнике булькала густая грибная подливка, распространяя по всей квартире невероятный, уютный аромат. Муж Паша только что вернулся с работы, переоделся и уселся за стол, с ожиданием поглядывая на сковородку.
И тут в прихожей щёлкнул дверной замок.
У Нины Васильевны был свой дубликат — мы дали ей эту возможность несколько лет назад на случай непредвиденных обстоятельств, когда уезжали в отпуск. Эти самые обстоятельства с тех пор случались регулярно и исключительно по инициативе свекрови.
Она прошла на кухню, не снимая пальто, и сразу пошла в наступление.
— Паша, полюбуйся на свою жену, — Нина Васильевна уселась на табуретку, всем своим видом изображая крайнюю степень усталости. — Родной матери отказала в пустяковой просьбе. Опозорила меня перед всем коллективом!
Паша, который только что потянулся за хлебом, замер. Он не любил наши стычки, всегда стараясь проскользнуть между струйками.
— Мам, что случилось? — спросил он с набитым ртом.
— А ты у неё спроси! — свекровь ткнула в мою сторону пальцем с идеальным бордовым маникюром. — Я принесла кусок ткани. Просила девчонкам наряды к празднику сострочить. Там работы на пару вечеров! А она мне расценки выкатила. Деньги с меня трясёт! Совсем уже со своим шитьём с ума сошла, коммерсантка.
Я положила биточки на тарелки, щедро полила гречку грибной подливкой и поставила перед мужем. Затем повернулась к свекрови.
— Нина Васильевна, не пару вечеров, а неделю полноценной работы. Не пустяковая просьба, а шесть платьев сложного размера. И да, я отказала. Потому что это моя работа, а не кружок кройки и шитья.
— Работа! — фыркнула свекровь, наконец-то снимая пальто и усаживаясь за стол рядом с сыном. Тарелку ей не предлагали, но она пододвинула к себе общую хлебницу. — Какая это работа? Работа — это когда ты пользу людям приносишь, когда стаж идёт, больничный. А ты барынь обшиваешь, которым деньги девать некуда. Могла бы хоть раз для хороших людей постараться. У тебя же машинка всё равно без дела стоит!
— Моя машинка, — спокойно ответила я, садясь напротив, — приносит в дом деньги. На которые, кстати, мы в прошлом месяце купили вам новый холодильник, когда старый сломался.
Это был запрещённый приём, но действенный. Паша кашлянул. Нина Васильевна суетливо поправила воротник, но тут же пошла в атаку с другой стороны.
— Вот! Всё деньгами меряешь! А как же человеческое отношение? Мы же семья! В семье всё общее. Я вот, когда у меня на даче яблоки пошли, я же вам два ведра привезла? Привезла! И копейки не взяла! А могла бы на рынке продать.
Я откинулась на спинку стула, внимательно глядя на эту женщину. Логика Нины Васильевны всегда поражала меня своей железобетонной, непробиваемой выгодой.
— Нина Васильевна, — ласково сказала я. — А помните, как вы в августе продавали свою клубнику Антонине Павловне? Вы тогда ей ведро за три тысячи отдали. Хотя она ваша лучшая подруга из хора. Почему же вы с неё деньги взяли? Вы же из одного котелка, можно сказать, едите.
— Это другое! — тут же нашлась свекровь, ничуть не смутившись. — Тоня сама захотела заплатить. У неё пенсия хорошая, дети помогают. Что ей, жалко, что ли, старухе за труд отдать? Я же горбатилась, полола!
— Вот именно, — кивнула я. — Вы горбатились. И я горбачусь. Только вы почему-то считаете, что ваш труд с клубникой стоит денег, а мой труд с тканью — это развлечение от скуки.
— Да потому что ты не мешки ворочаешь! — взорвалась она, поняв, что проигрывает спор. — Сидишь в тепле, педальку нажимаешь! Никакого уважения к старшим. Паша, ты вообще как терпишь такое отношение к матери?
Паша отложил вилку и сдержанно произнёс:
— Мам, ну Ира правда занята. У неё сейчас сезон, заказов много. Зачем ты девочкам своим наобещала, не спросив?
— Да потому что я думала, что у меня невестка нормальная! — Нина Васильевна резко встала. — А она за копейку удавится. Ладно. Сама сошью. На руках сметаю, пусть все видят, до чего меня родственнички довели!
Она решительно зашагала в коридор. Замок щёлкнул весьма убедительно.
Я знала, что на руках она шить не будет. Иголку Нина Васильевна последний раз держала, когда пришивала пуговицу к школьной форме Паши в тысяча девятьсот лохматом году. Но ситуация меня напрягла. Слишком легко она сдалась.
На следующий день мне поступил заказ, от которого у меня перехватило дыхание. Владелица небольшого бутика, с которой я сотрудничала, предложила отшить мини-коллекцию из натурального шёлка и бархата. Платья сложнейшего кроя, тончайшая работа. Бюджет был такой, что мы с Пашей могли бы наконец-то поменять машину. Сроки — жесткие. Я погрузилась в работу с головой. Моя мастерская превратилась в филиал парижского ателье: повсюду шёлк, кружево, выкройки, расчеты.
Свекровь не появлялась три дня. Я уже начала думать, что конфликт исчерпан, но рано радовалась.
В четверг утром у меня зазвонил телефон.
— Ирочка, доброе утро! — голос Нины Васильевны был мёдовым, как будто и не было нашей ссоры. — Слушай, я тут подумала… Ты была права. Нельзя бесплатно работать.
Я чуть не выронила утюг, которым разглаживала шёлковый шов.
— Да неужели? — осторожно спросила я.
— Конечно! Всякий труд должен быть оплачен, — уверенно вещала свекровь. — Я поговорила с девочками. Мы скинулись. Так что за работу мы тебе заплатим.
— Нина Васильевна, — я вздохнула, отставляя утюг. — Дело не только в оплате. У меня просто ни минуты свободной нет. Я взяла крупный заказ. Я работаю по двенадцать часов в день.
— Ой, да ладно тебе набивать цену! — отмахнулась она. — Сколько там той работы на эти наши балахоны? Я сегодня после обеда приду с Тоней, мы принесём тебе правильные мерки. И ткань заодно. Ту же самую, мы её решили не сдавать. Жди нас к трём!
И повесила трубку.
Я посмотрела на экран телефона с легкой ухмылкой. Классика. «Я всё решила, твоё мнение не учитывается». Раньше я бы начала нервничать, звонить Паше, просить его поговорить с матерью. Сейчас я просто вернулась к шёлку.
Ровно в пятнадцать ноль-ноль в коридоре раздался шорох. Я не стала запирать дверь изнутри, зная, что у свекрови есть свой дубликат. Они зашли в квартиру громко, с топотом и разговорами.
— Проходи, Тонечка, не стесняйся, — командовала Нина Васильевна, ведя свою подругу прямо к моей мастерской. — Сейчас мы её быстро озадачим. Она у меня покладистая, просто выкобенивается иногда.
Дверь в мою комнату распахнулась.
Антонина Павловна, грузная женщина с химической завивкой и в ярком берете, с любопытством оглядывала мои владения. Нина Васильевна шла впереди, неся свой знаменитый пакет с розовой синтетикой.
Я сидела за столом, аккуратно прикалывая булавками тончайшее французское кружево к шёлковой основе. Работа требовала идеальной точности, и я даже не подняла головы, когда они вошли.
— Ира, мы пришли! — торжественно объявила свекровь, опустив пакет на пуфик. Ткань внутри угрожающе зашуршала. — Вот, Тонечка пришла мерки снимать. Давай, откладывай свои кружавчики.
— Здравствуйте, Ирина, — басом поздоровалась Антонина Павловна. — Нина тут расписала, какая вы мастерица. Говорит, за два дня нам всё сделаете.
Я медленно воткнула последнюю булавку в подушечку. Встала. Поправила фартук.
— Добрый день, Антонина Павловна, — вежливо ответила я. Затем перевела взгляд на свекровь. — Нина Васильевна, я вам по телефону чётко и ясно сказала: я не буду это шить. У меня нет времени. И с этим материалом я не работаю.
Нина Васильевна возмущенно выдохнула и засуетилась. Перед подругой ей явно не хотелось выглядеть человеком, чьё слово ничего не значит.
— Ира, ну хватит уже! — резко сказала она, уперев руки в бока. — Мы же договорились! Я тебе сказала, что мы заплатим! Что тебе ещё надо? Деньги мы собрали.
Я облокотилась о край стола и скрестила руки на груди. В голове щёлкнул какой-то тумблер. Свекровь была уверена, что при свидетелях я не посмею ей перечить, не захочу выносить сор из избы и покорно возьмусь за работу, чтобы избежать скандала. Ошибка. Грубая стратегическая ошибка.
— Заплатите? — я изогнула бровь. — Интересно. И сколько же стоит мой труд по вашей оценке?
Антонина Павловна, не замечая искр, летящих между нами, радостно вступила в разговор:
— Ой, Ирочка, мы так благодарны! Нина сказала, что вы нам по-родственному, со скидкой сделаете. Мы с девочками по пять тысяч скинулись. Тридцать тысяч за шесть платьев! Хорошие же деньги, правда? Для домашней работы — вообще отлично!
Женщины умолкли, ожидая моей реакции.
Я посмотрела на Нину Васильевну. Та вдруг как-то странно сжалась, отводя глаза.
— По пять тысяч, говорите? — медленно повторила я, наслаждаясь моментом.
Потому что вся эта затея окончательно прояснилась, образовав прекрасную, яркую картину человеческой наглости.
Три дня назад Нина Васильевна кричала, что девочки из хора ей «в лицо плюнут», если она с них деньги возьмет. Кричала, что всё должно быть бесплатно, ради чести семьи. А оказалось, она с самого начала собрала с них по пять тысяч рублей.
То есть план был гениален в своей простоте: заставить меня шить бесплатно, ссылаясь на родственные долги, а тридцать тысяч положить себе в карман. Бизнес по-домашнему, местная самодеятельность. И только когда я наотрез отказалась, свекровь решила всё-таки отстегнуть мне какую-то часть от этой суммы, лишь бы я сделала работу, и ей не пришлось возвращать деньги подругам.
Я сохраняла полное спокойствие. Громкие крики — это для тех, кто не уверен в своей правоте. Я выдвинула ящик стола и достала свой официальный перечень цен на услуги, распечатанный на плотной бумаге.
— Антонина Павловна, — я подошла к грузной женщине и протянула ей лист. — Посмотрите, пожалуйста, сюда. Вот эта строчка. «Индивидуальный пошив вечернего платья из материалов заказчика». Видите цифру?
Антонина Павловна достала из сумки очки, водрузила их на нос и прищурилась.
— Батюшки… — выдохнула она. — От пятнадцати тысяч? За одно платье?
— Именно, — кивнула я, забирая лист. — От пятнадцати. Это если ткань хорошая, послушная. Ваша синтетика в работе крайне сложна. Швы будут морщить, утюжить её нельзя — расплавится. Чтобы посадить её на фигуру так, чтобы вы не выглядели как колбаса в сетке, мне придётся возиться с каждым платьем три дня. Итого, пошив одного вашего наряда стоил бы у меня минимум двадцать тысяч. За шесть штук — сто двадцать тысяч рублей.
Антонина Павловна изумлённо ахнула и прижала руки к груди. Нина Васильевна стояла молча, судорожно теребя ручку своей сумки.
— А теперь скажите мне, Антонина Павловна, — я пристально посмотрела на свекровь. — Как вы думаете, если моя работа стоит сто двадцать тысяч, согласилась бы я делать её за тридцать? Тем более, что Нина Васильевна изначально вообще уверяла меня, что вы, её подруги, ждёте бесплатной благотворительности?
— Как бесплатной? — Антонина Павловна резко повернулась к свекрови. — Нина, ты же сказала, что Ира запросила тридцать тысяч за срочность! Что мы ей платим за материал и работу!
Ага. Вот оно что. Значит, Нина Васильевна не просто хотела забрать деньги себе, она еще и меня выставила перед хором жадной хапугой, которая дерет с пенсионерок три шкуры.
— Тоня, ну ты чего, — свекровь попыталась выдавить из себя смешок, но он вышел жалким. — Это мы с Ирочкой так… недопоняли друг друга. Она же у нас с претензиями, цены гнёт. Я хотела как лучше, чтобы со скидочкой…
— С какой скидочкой, Нина? — бас Антонины Павловны загудел, как трансформаторная будка. — Ты с нас по пять тысяч собрала ещё на прошлой неделе! Сказала: «Давайте деньги, моя невестка всё купит и сошьёт, это её цена». А теперь выясняется, что ты ей вообще ничего не собиралась платить, а деньги себе в карман сунуть хотела?!
— Ничего я не хотела! — взвизгнула Нина Васильевна, теряя самообладание. — Я организатор! Я суечусь, бегаю, договариваюсь! Любой труд должен оплачиваться! Я имею право на процент!
— На процент в сто процентов? — уточнила я.
Я взяла пакет с розовой синтетикой, завязала ручки крепким узлом и протянула его Антонине Павловне.
— Забирайте вашу ткань. И ваши деньги забирайте у вашего организатора. У меня сейчас в работе заказ на двести тысяч, — я указала на манекен с шёлком. — Я не буду тратить своё время на финансовые схемы моей свекрови.
— Ира, да как ты смеешь! — Нина Васильевна наконец-то обрела голос. — При чужих людях мать мужа позорить! Да я для вас всё! Я вам холодильник… то есть, вы мне… да я вам всю душу отдала!
— Душу оставьте себе, Нина Васильевна, — я открыла дверь мастерской, указывая им в коридор. — А деньги девочкам верните. Иначе Антонина Павловна на следующей репетиции хора расскажет всем, какой вы предприимчивый продюсер.
Антонина Павловна, крепко прижимая к груди пакет с тканью, смотрела на свою подругу тяжелым, немигающим взглядом.
— Вернешь, Нина. Прямо сейчас пойдём к банкомату, и вернешь, — процедила она. — И за ткань эту гадостную вернешь, ты же её сама на рынке покупала, сказала, что итальянский шёлк!
Это был финальный аккорд. Я чуть не рассмеялась в голос. Итальянский шёлк по двести рублей за метр. Нина Васильевна превзошла саму себя.
Они уходили молча. Свекровь даже не пыталась больше со мной спорить, вся её энергия уходила на то, чтобы хоть как-то оправдаться перед пыхтящей от гнева Антониной Павловной. Нина Васильевна семенила к выходу, своими суетливыми повадками напоминая пойманную с поличным хитрую куницу, а Антонина Павловна тяжело шагала за ней следом. Входная дверь тихо закрылась, и в квартире наступила блаженная тишина.
Я вернулась к столу, сняла булавку с рукава и продолжила работу. Сердце билось ровно. Никакого чувства вины я не испытывала. Нине Васильевне было плевать на мой труд, её бесило только то, что её поймали за руку на мелком воровстве у своих же товарок.
Вечером Паша вернулся с работы позже обычного. Он выглядел усталым и слегка озадаченным. Прошел на кухню, налил себе компота и сел напротив меня.
— Мне мать звонила, — сказал он, глядя в кружку.
— Жаловалась, что я её опозорила? — спокойно спросила я, нарезая сыр.
— Нет, — Паша укоризненно покачал головой. — Жаловалась, что Тоня оказалась завистливой скандалисткой и рассорила её со всем хором. Ей пришлось отдать им тридцать тысяч из своих сбережений.
— Справедливость дорогого стоит, — спокойно заметила я. — Что еще сказала?
— Сказала, чтобы я забрал у тебя дубликат от её квартиры, — Паша поднял глаза и посмотрел на меня с нескрываемым уважением. — И добавила, что больше к тебе ни с какими просьбами не обратится. Сказала: «Твоя Ирка слишком дорогая женщина, у нас в семье таких денег нет, чтобы её услуги оплачивать».
— Вот видишь, — я пододвинула к нему тарелку с бутербродами. — А ты переживал. Оказывается, чтобы родственники начали ценить твой труд, нужно просто показать им реальный перечень цен на услуги.
Паша откусил бутерброд и согласно кивнул.
Свой запасной комплект от нашей квартиры Нина Васильевна на следующий день показательно оставила в почтовом ящике. С тех пор она звонит нам раз в неделю, строго по воскресеньям, и исключительно для того, чтобы пожаловаться на здоровье. Мою работу она больше не называет «развлечением за машинкой». Теперь для всех своих знакомых я — «элитный мастер, к которому без записи не попадёшь».
И знаете, в чем главная загвоздка? Она этим даже гордится. Ведь иметь невестку, которая шьёт за сумасшедшие деньги — это отличный повод для хвастовства перед теми самыми подругами, которым она так и не смогла организовать бесплатные платья.
