Родион снимал кольцо с Лесиной правой руки так же бережно, как час назад надевал. Двумя пальцами, понемногу, чтобы не царапнуть сустав. Леся не отдёрнула руку и не сжала кулак, она просто сидела и смотрела на него.
Он убрал кольцо в тёмно-синюю коробочку, и крышка щёлкнула, как кнопка у шариковой ручки. За столом никто не шевельнулся.
А я ладонью выровняла скатерть по краю стола. Так я всю жизнь поправляла кольца на подушечке перед росписью, пока линия не станет ровной. Руки сделали это без меня, потому что голова в ту минуту не соображала совсем.
Ещё час назад мы все хлопали.
Я до самой пенсии проработала регистратором в загсе. Сотни раз при мне надевали кольца, и несколько раз их при мне снимали. Но никогда за своим столом и никогда с собственной дочери.
Помолвку мы устроили в субботу, в начале октября, у себя. Дом этот Тарасу отписал дед: одноэтажный, в старом частном секторе, с крыльцом под навесом и сервантом в зале. С утра я раздвинула стол, постелила лучшую скатерть и надела нарядную блузку. Тарас был в голубой рубашке, которую я гладила два раза. Леся приехала в зелёном платье, и я впервые за много лет увидела её с накрашенными губами.
Гостей было немного. Родион, жених. Его мать жила в районе, за сто километров, и обещала приехать уже к свадьбе, а с отцом он давно не знался. С нашей стороны пришёл Валера, двоюродный брат Тараса. Из Тарасовой родни в городе остался только он, и не позвать его было нельзя: он приходит на все наши праздники, сколько мы тут живём.
Леся познакомилась с Родионом весной. Он продаёт кухни и копит на ипотеку. Плечи узкие, шея длинная, и новый серый пиджак сидел на нём, как на вешалке. Мне он нравился тем, что не пил лишнего и всё считал наперёд. Я думала: вот и хорошо, Лесе такой и нужен, она сама у меня бережливая.
За полчаса до гостей Леся забежала ко мне на кухню, вроде бы за солью. Встала у плиты и спросила шёпотом, чтобы в зале не услышали:
– Мам, он ведь хороший, правда?
– Хороший, – сказала я. – Иди уже, жених ждёт.
Она улыбнулась той же улыбкой, что в детстве, когда ей разрешали не спать до полуночи под Новый год.
Перед тем как сесть за стол, Родион подошёл к Тарасу. Встал перед ним, одёрнул пиджак и сказал, что просит руки нашей дочери. Всё по правилам. Видно было, что он выучил эти слова дома. Тарас кивнул, и они обменялись рукопожатием, коротко, без речей. Для Тараса и это было много.
Кольцо он надел ей в пять, при всех, и мы захлопали. Валера тут же крикнул «Горько!», хотя до свадьбы было ещё далеко и целоваться при родителях никто не собирался. Леся засмеялась, Родион покраснел, а я сделала Валере глаза. Он и бровью не повёл.
Нижняя губа у Валеры вдвое толще верхней и выпячена вперёд, будто его всю жизнь кто-то обижает. К вечеру щёки у него краснеют мелкой сеткой, до цвета свёклы. На помолвке так вышло раньше обычного, ещё до горячего.
Тарас в то утро впервые за осень включил котёл, чтобы гостям было тепло. Родион оглядел потолок и сказал:
– Хорошо у вас. Тепло, а котла не слышно. И крыша, я смотрю, новенькая.
– Крыша-то новая, – хмыкнул Валера. – Ты спроси, кто платит.
Тарас ничего не ответил, только переложил вилку. Я решила, что Валера опять за своё. Когда дед отписал дом Тарасу, а не ему, Валера обиделся на всю жизнь и при каждом случае повторял: тебе всё на блюдечке. Я давно пропускала это мимо ушей.
В понедельник Леся с Родионом собирались нести заявление. Я уже договорилась со своими девочками в загсе, что сама их приведу и посижу рядом, пока они заполняют. Хотелось поглядеть, как Леся впишет туда новую фамилию.
Около шести Родион с Валерой вышли покурить на крыльцо. Окно зала у нас смотрит прямо туда, и я видела их через тюль. Валера говорил долго, наклонившись к самому уху Родиона. А Родион перестал затягиваться, и сигарета догорала у него в пальцах сама по себе.
Я тогда подумала, что Валера травит ему байку про свою шабашку на соседских крышах. Он это любит.
Родион вернулся минут через десять другим человеком. От него пахло табаком так сильно, что Леся поморщилась. Он сел на самый край стула и к тарелке больше не притронулся. Над столом уже горела лампа, за окном были сумерки.
Пальцы его считали что-то по краю стола, мизинцем к большому. Эту привычку я знала. Леся смеялась, что он и во сне проценты прикидывает.
– Лесь, – сказал он. – Ты кредит большой брала?
Леся подняла глаза.
– Не брала я никаких кредитов.
– А банку кому платишь?
– Уже никому.
– Значит, платила. – Родион кивнул сам себе. – Валерий Палыч говорит, ты в долгах. Машину продала, банку который год платишь. Говорит, отец твой сам ему рассказывал.
Леся посмотрела на отца. Левый глаз у неё серый, правый карий, это от бабушки. Под лампой серый всегда становится темнее, и сейчас он был почти как второй. Тарас смотрел в тарелку и двигал по ней вилкой.
– Валера, ты что несёшь? – сказала я.
– Я по-родственному, – Валера развёл руками. – Чтоб парень знал, во что лезет.
– Покажи бумагу, что ничего не должна, – сказал Родион Лесе. – И всё. И забудем.
– При родителях справку с меня требуешь? – Леся даже голоса не повысила. – Не покажу.
– Я из этого вырос, Лесь. Второй раз не полезу.
– Тарас, – сказала я. – Скажи ему.
Тарас поднял на меня глаза, потом снова опустил. Губы у него шевельнулись, но звука не вышло.
– Да что он скажет, – встрял Валера. – Он же мне сам и рассказывал.
Тарас положил вилку на край тарелки, сложил руки на скатерти и ждал, что всё это кончится само.
– Родион, сядь нормально, – сказала я. – Давай поговорим по-человечески, без Валеры.
– А что тут говорить, Дина Сергеевна? Она же сама не отрицает.
Я знала, о чём он. Летом Леся рассказывала, что отец Родиона, когда тот был подростком, набрал кредитов, и семье звонили и стучали в дверь коллекторы. С тех пор Родион вздрагивает от слова «банк». Я его жалела.
И всё равно он не спросил её по-человечески, наедине. Он поверил выпившему Валере на крыльце, а не невесте, которой сам надел кольцо.
Тут он и взял Лесину руку. Дальше было то, с чего я начала рассказ.
Коробочку он сунул во внутренний карман. Встал, сказал «Извините» куда-то в сторону Тараса и вышел. Валера тоже поднялся, долго попадал в рукава куртки и уже в дверях бросил Тарасу:
– Я ж как лучше, Тарас.
Железная щеколда на калитке звякнула два раза.
К девяти Леся перемыла всю посуду. Она не плакала. Рукава зелёного платья были закатаны до локтя, и тарелки она тёрла дольше, чем надо. Я стояла рядом с полотенцем, в фартуке прямо поверх блузки.
– Что ты платила, Леся?
– Мам. – Она закрыла кран. – Долгов у меня нет. Не спрашивай.
– Как это не спрашивай? Он при нас такое устроил!
– Вот и не спрашивай.
– Давай я ему завтра позвоню. Объясню, что Валера у нас болтун, с ним всегда так.
– Не смей, мама. – Она повернулась ко мне и чуть не уронила мокрую тарелку. – Слышишь? Никому не звони и ничего не объясняй.
Я хотела спросить ещё, но она уже вытирала руки о моё полотенце, быстро и сердито, палец за пальцем.
Она вызвала такси. До бабушкиной однушки на другом конце города ехать двадцать минут. Обняла меня, вышла во двор к отцу, что-то ему сказала, и он кивнул.
Тарас вышел из дома раньше неё. В дверях он наклонил голову, хотя притолоку давно подняли, когда перекрывали крышу. На голубую рубашку прямо так накинул зелёную куртку с заводской нашивкой на рукаве. Потом встал у гаража и закурил.
Мой муж из тех, кто при людях слова не скажет, а потом полночи курит во дворе. Я это выучила давно.
В ту ночь я к нему не пошла. Стояла у тёмного окна и думала: кому моя дочь платила который год? Почему отец, который всё знает, молчит? И почему Валера знает про мою дочь больше, чем я?
***
В воскресенье утром я по привычке пошла на рынок. У входа сидят бабушки с зеленью, и среди них Фаина с соседней улицы. У неё я всегда беру укроп и петрушку.
Она протянула мне пучок и не выпустила его из руки.
– Дина, а правду говорят? Леська ваша в кредитах по уши, свадьбы не будет?
– Кто говорит?
– Так Валерка ваш на всю улицу рассказывает. Вчера ещё у магазина стоял, всем подряд.
Голос у меня поставленный, на зал. Всю жизнь я объявляла молодых мужем и женой так, чтобы слышали в последнем ряду, и даже вполголоса меня слышно из соседней комнаты.
– Моя дочь никому не должна, Фаина. А Валера пусть язык свой прикусит.
Две женщины из соседнего ряда обернулись. Фаина поджала губы, отдала укроп, взяла деньги и больше ничего не сказала.
Домой я пошла длинной дорогой, через школу, чтобы обойти магазин. Навстречу попалась соседка из углового дома, поздоровалась и посмотрела на меня чуть дольше, чем всегда. Может, мне это показалось. А может, и нет.
А дома я не смогла развязать узел на пакете. Тянула, сломала ноготь, потом взяла ножницы и разрезала. Так стыдно мне ещё никогда не было. Это мне-то, которая полгорода расписала, прятаться от своей улицы.
И хуже всего было другое. Я поймала себя на мысли: а если Фаина права?
К вечеру похолодало, и я подкрутила котёл посильнее. Он загудел так тихо, что я подошла проверить, работает ли. Родион вчера это и хвалил.
Кредит на крышу и котёл Тарас брал сам, в то лето, когда старая кровля потекла прямо над кухней. «Дедов дом – моя забота», – сказал он тогда. Я не спорила. У нас с молодости так заведено: каждый платит своё. Я покупаю продукты и всё для дома, он отвечает за дом, за газ и за свет. В его бумаги я не лезу, он в мои тоже.
Тарас сидел в кресле с телефоном. Я села напротив.
– Тарас, ты Валере про Лесю говорил?
Он долго не отвечал.
– Говорил. – Он положил телефон экраном вниз. – Не то говорил.
– А что?
– Нет у неё долгов, Дина. Не было и нет.
– Тогда почему ты вчера молчал? Почему не сказал ему это при всех?
– Не умею я при всех. Ты же знаешь.
– А Валера откуда что взял? Машину ведь она правда продала.
– Отстань, Дина. Прошу тебя.
Он встал и ушёл на крыльцо. Я осталась одна с тихим котлом.
Когда Тараса сократили с завода перед самой пенсией, я спросила: а кредит теперь чем платить? Он ответил: «Кредит моё дело. Вытяну». Я тогда ещё работала, жили мы на мою зарплату, и больше я не допытывалась. Сторожем на склад его взяли не сразу.
Той же осенью Леся продала машину. Сказала, что надоело стоять в пробках, а на автобусе спокойнее. Я поверила, мне даже понравилось: меньше бояться за неё на дороге.
А прошлой осенью Тарас пришёл домой и сказал: «Всё, мать, закрыл я кредит». Я обрадовалась и опять не спросила, откуда у сторожа такие деньги.
В тот вечер я сложила всё это в голове и сложила неправильно. Я решила, что Леся во что-то влезла. Может, заняла для кого-то, может, взяла микрозайм, а потом не смогла выбраться. И продала машину, чтобы закрыть дыру. А отец знает и покрывает её, потому она на него и посмотрела. Потому он и говорит «не то».
Во что она влезла? Сколько там ещё осталось? А если и к ней домой придут коллекторы? Перед сном я написала Лесе: «Доча, ты как?» Она ответила через час одним словом: «Нормально». Я лежала полночи с открытыми глазами и слушала шаги мужа во дворе.
В понедельник после завтрака Тарас сказал, что поедет в город по делам. Уехал на автобусе, вернулся к обеду. В руке у него была тонкая синяя пластиковая папка.
Он ни слова мне не сказал. Прошёл в зал, выдвинул верхний ящик серванта, где у меня лежат скатерти, и сунул папку под них. Задвинул ящик и ушёл переодеваться.
Я видела всё это из кухни.
Папка пролежала там до вечера. Два раза я подходила к серванту и стояла рядом. Чужие бумаги я не трогаю, это у меня ещё с работы. Но правда была в другом: я боялась открыть ящик и найти там долг своей дочери чёрным по белому.
Вечером я всё-таки не выдержала.
– Что за папку ты привёз?
– Так. Бумаги, – сказал Тарас и включил телевизор погромче.
Во вторник вечером я поехала к Лесе. Бабушкина однушка в пятиэтажке, кухня шесть метров. На подоконнике лежала машинка для стрижки. Волосы Леся носит короче, чем у мальчишки, и уже не первый год управляется с ними сама, перед зеркалом в ванной. Говорит, что на парикмахерскую жалко денег.
– Он тебе звонил? – спросила я.
– Писал. – Леся налила мне чаю. – Чтобы я взяла бумагу из бюро кредитных историй и прислала ему. Я его номер заблокировала.
Я оглядела кухню. Ничего нового тут не появилось с бабушкиных времён, ни шторы, ни табуретки. Тот же клеёнчатый уголок, та же сковородка с отбитой ручкой. Я раньше думала, что Лесе просто всё равно, где жить.
– Леся, скажи мне честно. Ты кому-то заняла? Или взяла эти займы, где под проценты?
Она даже засмеялась, только невесело.
– Мама, ты меня совсем не знаешь? Я за проезд считаю, сколько выйдет дешевле, автобусом или маршруткой.
– Тогда, может, правда взять бумагу? Один лист, и всё уладится.
– Я ни у кого ничего не брала, мама. И доказывать ему не буду. – Она поставила чайник на место. – Кто снял кольцо при людях, тому справки не носят.
– Тебе тридцать один, Леся.
Она опустила чашку.
– И что?
– А то. Моя старшая сестра тоже была гордая. Вернула жениху кольцо из-за одного слова и так одна и живёт, в другом городе.
– Мама, не надо.
Она сказала это так тихо, что я замолчала. Чай я не допила. Уже в прихожей, когда я застёгивала сапоги, Леся сказала мне в спину:
– И папу не мучай. Ему и так тяжело.
Я обернулась, но она уже закрывала дверь. Ехала домой в такси и понимала, что не узнала ничего нового: только то, что моя дочь упрямая. А это я знала и раньше.
В среду, часов в семь вечера, мне позвонил Родион. Номер мой был у него ещё с подготовки к помолвке. Тарас был на сутках, я сидела на кухне одна.
– Здравствуйте, это Родион. – Голос был мягкий, виноватый. – Вы только трубку не кладите.
– Говори.
– Я всю неделю не сплю. Я ж по ней скучаю, честно. Каждый вечер телефон беру и кладу обратно. Мама говорит, из-за слухов такую невесту не бросают. Говорит, пусть бумагу подпишет, и женись.
– Какую бумагу?
– Брачный договор. У нотариуса. Что её долги – это её долги. И пусть покажет, сколько там осталось. Леся мой номер заблокировала, я ей сказать не могу.
Про брачные договоры меня в загсе спрашивали чуть ли не каждую неделю.
– Родион, добрачные долги и без всякой бумаги на муже не повиснут. Это закон. А договор подписывают двое, по согласию, и никак иначе.
– Мне бумага нужна. – Он помолчал. – Я из этого вырос.
Тут мне надо было сказать «нет» и положить трубку. А я подумала про сестру. Про Лесину машинку на подоконнике. Про понедельник, когда никто так и не понёс заявление.
– Приходи в субботу к двум, – сказала я. – Поговорим спокойно.
– А Леся будет?
– Будет.
Я положила трубку и Лесе звонить не стала. Два раза открывала её номер, один раз даже нажала вызов и тут же сбросила, пока не пошли гудки. Мужу тоже ничего не сказала.
Я хотела как лучше. С этих слов обычно и начинается самое плохое.
***
В пятницу вечером я перегладила ту самую скатерть, с помолвки, и снова постелила её в зале. Сама не знаю зачем. Наверное, хотелось, чтобы всё было как в тот раз, только хорошо.
В субботу утром Тарас пришёл из гаража и налил себе чаю. Я сказала ему между делом:
– К двум гости будут.
– Кто?
– Родион.
Тарас поставил чайник на плиту и повернулся к залу. Он долго смотрел на сервант, на верхний ящик. Ничего не сказал. Вышел во двор, вернулся в своей зелёной куртке и снимать её не стал.
– Тарас, переоденься. Люди же придут.
Он не услышал. Или сделал вид, что не услышал.
В половине второго приехала Леся. Она приезжает к нам каждую субботу, с тех пор как живёт отдельно. Джинсы, серый свитер, на руке ничего. Привезла пакет яблок с рынка. Отца она обняла, и он придержал её за плечо дольше обычного.
Я накрывала на стол и молчала. Три раза бралась сказать ей про гостей и три раза ставила на стол что-нибудь лишнее: солонку, вторую сахарницу, хлебницу, которой у нас по субботам никто не пользуется. Поставила и четвёртую тарелку, и Леся это заметила.
– Мам, нас же трое. Четвёртая кому?
– Пусть стоит, – сказала я и ушла на кухню за хлебом.
Леся пожала плечами и пошла мыть яблоки. Тарас посмотрел на четвёртую тарелку, потом на меня, и ничего не сказал.
Ровно в два звякнула щеколда. Леся стояла у окна и увидела первой.
По дорожке шёл Родион, в том же сером пиджаке, а за ним Валера. Днём щёки у Валеры были обычные, бледные, только губа торчала вперёд.
Леся повернулась ко мне.
– Ты его позвала? – Сначала она спросила тихо, а потом закричала: – Ты?
Я ни разу в жизни не слышала, чтобы моя дочь на меня кричала. Я открыла рот и не нашла ничего. У меня на любой случай есть правильные слова, я их всю жизнь говорила чужим людям. А тут не нашлось ни одного.
Леся схватила со стула сумку и пошла к двери. Тарас шагнул ей навстречу и загородил проход, не грубо, просто встал.
– Сядь, дочка, – сказал он. – Не уходи. Это наш дом, не его.
Леся постояла, сжимая ремень сумки. Потом бросила её обратно на стул и села у самого окна, подальше от меня.
Они вошли. Родион поздоровался с Тарасом и протянул руку. Тарас её не взял.
– Валерий Палыч сам вызвался, – сказал Родион, глядя в пол. – Сказал, я заварил, я и расхлебаю.
Валера уже прошёл к столу. Сел без приглашения, во главе, на Тарасово место, и откинулся на спинку. Хозяин нашёлся. Тарас остался стоять у серванта.
– Ну, – сказал Валера. – Давайте по-людски.
Родион садиться не стал. Он достал из кармана тёмно-синюю коробочку и поставил её на скатерть передо мной. Нажал. Коробочка щёлкнула и открылась, кольцо лежало внутри.
Рядом он положил несколько листов, распечатанных на принтере. Сверху крупно: «Брачный договор (проект)». Такие образцы мне молодые иногда приносили в загс, найденные в интернете, и я всегда объясняла, что без нотариуса это просто бумага. Первый пункт был подчёркнут ручкой: все долги невесты, возникшие до брака, остаются её личными долгами. Под ним Родион от руки дописал: «и показать остаток».
– Подпишешь у нотариуса и покажешь остаток, – сказал Родион Лесе. – Тогда надену.
– Родион, мы же с тобой по телефону это обсудили, – сказала я. – Закон и так на твоей стороне.
– Мне так спокойнее.
Пальцы его опять побежали по краю стола, мизинцем к большому, быстро-быстро.
– Вы не понимаете. – Он посмотрел на Тараса, потом на меня. – У нас дверь коллекторы краской исписали. Мне шестнадцать было. Я в школу через гаражи ходил, чтоб соседи не спрашивали.
На секунду мне стало его очень жалко. Мальчишка, который бежит через гаражи, потому что стыдно за отца. Я его прямо увидела.
– Вы мне ещё спасибо скажете, – вставил Валера и закинул ногу на ногу.
– Ничего я подписывать не буду, – сказала Леся.
– Значит, есть что прятать.
Стало тихо. Только котёл гудел за стенкой, еле-еле.
Тарас покосился на верхний ящик серванта, я это видела. Один раз, потом ещё раз. Мои руки лежали на коленях. Прямо передо мной на скатерти была складка, и я её не выровняла. Первый раз в жизни мне не захотелось.
Тарас выпрямился.
***
Он молча открыл сервант и выдвинул верхний ящик. Достал из-под скатертей синюю папку, вынул из неё один лист и вернулся к столу. Положил лист перед Родионом, поверх его договора, и разгладил ладонью.
Родион начал читать. Я встала и заглянула через его плечо.
Сверху стояло: заёмщик «Гончаренко Тарас Ефимович». Ниже сумма, «девятьсот тысяч», и дата: июль двадцать первого года. Дальше шёл длинный столбик платежей, месяц за месяцем. И напротив каждой строчки одно и то же: «перевод, Олеся Тарасовна Г.». В самом низу было напечатано: «задолженность погашена полностью», и дата прошлого октября.
Я взялась за спинку Родионова стула обеими руками. Мне надо было за что-то держаться.
Родион прочитал раз, потом перевернул лист: вдруг на обороте написано что-то другое. Там было пусто. Он снова повернул его лицом и провёл пальцем по столбику сверху вниз, до самой последней строчки. Палец у него остановился на имени Леси.
Родион поднял голову.
– Это что, ваш кредит?
И тогда мой муж, который при людях слова не скажет, заговорил. Говорил он дольше всех за тот день, короткими фразами, будто каждую вытаскивал из себя клещами.
– Мой. – Он откашлялся. – На крышу и котёл. Вот над твоей головой эта крыша. Ты её хвалил. И котёл, которого не слышно.
Родион невольно посмотрел на потолок.
– Меня с завода сократили перед самой пенсией. Платить стало нечем. Я к Леське пошёл совета спросить, она ж сметчица, в цифрах понимает. Она и смету на эту крышу сама считала. Думал, подскажет про отсрочку.
– Папа, – сказала Леся.
– Помолчи, дочка. Наслушалась уже. – Он повернулся к Родиону. – А она машину продала. И три года мой кредит гасила. Сама себя стригла, чтоб на парикмахерскую не тратить. На море ни разу не съездила. В прошлом октябре закрыла. Я ей со сторожевых совал, с пенсии совал. Не брала.
Он посмотрел на меня.
– Слово я с неё взял, Дина. Чтоб тебе не говорила. И тебе врал, что сам тяну. Что сам закрыл. Стыдно было. Дочка мужика кормит, а я ещё хозяином в доме зовусь.
Он тронул пальцами нашивку на рукаве.
– Куртку эту заводскую ношу, чтоб помнить, кто меня вытащил.
– А в понедельник зачем в банк ездил? – спросила я. Голос у меня сел, тот самый, на зал.
– На всякий случай. Чуял, что не кончилось. А Леська сказала: папа, не смей ему ничего показывать. Я и не показывал. До сегодня.
Я хотела сказать много. Про то, что я жена ему, а не соседка. Про то, что я неделю думала про нашу дочь плохое. Сказала одно:
– Дурак ты, Тарас. Старый гордый дурак.
– Дурак, – согласился он и даже не отвёл глаз.
И только тогда у меня затряслись руки, так что я отпустила стул.
– Папа, ну зачем, – сказала Леся.
Она поднялась и подошла к отцу. Встала рядом с ним, плечом к плечу, и он обнял её одной рукой.
Я поняла, что моя дочь в тот вечер, на помолвке, ни разу не соврала. «Не брала я никаких кредитов», и правда не брала. «Уже никому», и правда никому. Это я не услышала. Я, которая всю жизнь слушала людей за столом в загсе и угадывала, кто из молодых врёт.
Валера больше не сидел развалившись. Он снял ногу с ноги и подобрался.
– А ты, Валера, всё знал, – Тарас повернулся к нему. – Я тебе на твоём юбилее сам сказал: дочка за меня платит. За меня, Валера. Не за себя. А ты что по улице понёс?
Губа у Валеры задрожала.
– Да я ж пошутил, – сказал он. – Ну выпили, ну ляпнул. Кто ж знал, что парень всерьёз.
Тарас молчал и смотрел на него. Валера заёрзал на стуле.
– Тарас, ну ты ж мне брат. Я ж не знал, что закрыто.
Родион резко обернулся к нему.
– Вы ж сказали, она сама должна! На крыльце сказали! Сами!
«Не знал, что закрыто». Значит, чей это долг, Валера знал отлично. Он просто выкинул из Тарасовых слов «за меня», и вышла совсем другая история.
– Иди, Валера, – сказал Тарас. – И дорогу сюда забудь.
Валера поднялся с Тарасова стула. Посмотрел на меня. Ждал, что я заступлюсь. Я не заступилась. Он вышел, щеколда звякнула один раз. Через окно я видела его уже на улице: губа выпячена сильнее обычного.
Родион стоял у стола. Потом взял со скатерти открытую коробочку и протянул её Лесе.
– Лесь, ну я ж не знал, – сказал он. – Давай всё назад.
– Нет, Родион. – Леся не отошла от отца. – Ты не спросил. Ты снял.
Он машинально взял со стола свой договор и сложил его вдвое, не глядя.
Я повернулась к дочери.
– Это я его позвала. Прости меня, дочка.
– Знаю, мам.
Она посмотрела на меня своими разными глазами. Днём, без лампы, серый был совсем светлым.
Родион всё стоял с открытой коробочкой в руке. Кольцо лежало на бархате, и он держал палец на крышке, чтобы она не закрылась.
Я подошла к нему. Сказала спокойно, тем голосом, которым в зале говорила самое главное, без нажима:
– Я всю жизнь кольца молодым подавала, Родион. Которое сняли при людях, на ту же руку второй раз не надевают.
Он открыл рот, но ничего не сказал.
Я взяла коробочку у него из руки и закрыла. Крышка щёлкнула так же сухо, как неделю назад у этого же стола. Потом положила её на его сложенный вдвое договор, ровно, край к краю, и вернула всё это Родиону в руки.
