— Скажи гостям, как тебе со мной повезло!
Муж сунул мне микрофон. Глаза блестели, щёки раскраснелись от коньяка. За столом сидели двадцать человек, и все смотрели на меня.
Я взяла микрофон, улыбнулась.
— С юбилеем, Игорь. Пятьдесят пять. Здоровья тебе.
Отдала обратно. Коротко, спокойно. Потому что если бы я открыла рот по-настоящему, банкетный зал бы не выдержал.
Игорь микрофон перехватил и повернулся к гостям.
— Я эту семью один тащил. Двадцать лет. Один.
Тамара Петровна, его мать, встала из-за стола и захлопала. Громко, с гордостью. Кто-то подхватил. Я сидела с бокалом минералки и думала о том, что утром мне нужно внести двадцать три тысячи шестьсот рублей. Очередной платёж по его кредиту. Восьмой год подряд.
Утро после юбилея пахло остывшим чайником и вчерашним салатом в контейнерах. Игорь спал. Я открыла приложение банка, посмотрела на знакомую строчку, нажала «оплатить». Экран мигнул подтверждением.
Двадцать три шестьсот. Каждый месяц. Из моей зарплаты диспетчера.
Когда Игорь вышел на кухню в трико и майке, я уже пила кофе.
— Игорь, следующий платёж внесёшь сам.
Он налил себе воды из фильтра, выпил стоя.
— Какой платёж?
— По кредиту. Твоему кредиту.
— Оля, ну начинается. Я вчера юбилей отметил, а ты с утра со счетами.
Он поставил стакан в раковину и ушёл в комнату. Я услышала, как включился телевизор.
Восемь лет назад Игорь взял кредит на оборудование. Хотел открыть свою мастерскую по ремонту бытовой техники. Станки, инструмент, аренда помещения на первое время. Кредит на десять лет, под залог нашей машины.
Мастерская проработала полтора года. Потом аренду подняли, клиентов стало меньше, Игорь закрыл точку и устроился мастером в сервисный центр. Оборудование частично продал, частично оно до сих пор лежит в гараже.
А кредит остался.
— Оль, я сейчас на ноги встану и сам буду платить, — сказал он тогда. — Временно, ладно?
Я согласилась. Временно. Мне казалось, что это полгода, максимум год. Но Игорь устроился, стал получать свои сорок пять тысяч, покупал продукты, оплачивал бензин и коммуналку. И как-то забыл про кредит. Не то чтобы забыл совсем. Просто перестал о нём говорить. А я каждый месяц открывала приложение и нажимала «оплатить».
Моя зарплата: шестьдесят две тысячи. Минус двадцать три шестьсот. Иногда я брала подработки на выходных, дежурила за коллег.
Накоплений у меня почти не было. За восемь лет.
Через три дня после юбилея я снова подняла тему. Мы ужинали, я приготовила щи и котлеты.
— Игорь, до конца кредита два года. Двадцать четыре платежа. Это пятьсот шестьдесят шесть тысяч. Я больше не хочу их платить.
Он отложил ложку.
— Ты что, считаешь? Мы семья, Оля. Общий бюджет.
— Кредит оформлен на тебя. За оборудование, которое в гараже гниёт.
— Я работаю! Я продукты покупаю, за машину плачу, коммуналку!
— А я плачу твой кредит. Восемь лет.
Он встал из-за стола.
— Знаешь что? Я маме позвоню. Пусть она с тобой поговорит. Может, хоть её ты послушаешь.
И позвонил. При мне, из коридора, но я слышала каждое слово.
— Мам, Ольга тут бунтует. Приезжай завтра, поговори с ней. Она считать начала, кто сколько в семью вносит.
Тамара Петровна приехала на следующий день к обеду. Невысокая, сухая, в аккуратном жакете. Семьдесят шесть лет, но спину держит ровно. Села в гостиной на диван, сложила руки на коленях.
— Оленька, Игорь мне рассказал. Ты что же, попрекать мужа деньгами начала?
— Тамара Петровна, я не попрекаю. Я прошу, чтобы он сам платил свой кредит.
— Какой кредит?
Я посмотрела на Игоря. Он стоял у дверного проёма, скрестив руки.
— Игорь, расскажи маме про кредит.
— Мам, ну там небольшой остаток. Тысяч десять в месяц. Ерунда.
Десять тысяч. Он назвал десять. Двадцать три шестьсот каждый месяц, а он сказал «тысяч десять».
Я молча достала телефон, открыла историю переводов. Восемь лет платежей, один за другим, строчка за строчкой. И повернула экран к Игорю.
Он не сразу посмотрел. Потом глянул.
— Ну и что? Это общие деньги.
— Это моя зарплата. Каждая строчка. Посмотри отправителя.
Тамара Петровна потянулась к телефону. Я дала ей. Она листала медленно, щурясь. Палец скользил по экрану сверху вниз, сверху вниз.
— Тут… много.
— Двадцать три тысячи шестьсот. Каждый месяц. Девяносто шесть платежей.
Тамара Петровна положила телефон на стол. Посмотрела на сына. Игорь молчал.
— В семье не считают, — сказала она наконец.
— Тамара Петровна, — я не повысила голос, но у меня внутри всё звенело, — на юбилее вы аплодировали, когда Игорь сказал, что один тащит семью. А семью эти восемь лет тащила я. Из своего кармана.
Игорь хмыкнул.
— Ты так говоришь, будто я не работаю.
— Ты работаешь. Но кредит твой. И платила его я.
Тамара Петровна уехала через час. В прихожей, надевая туфли, сказала сыну:
— Разберитесь сами.
Не «Ольга не права». Не «сынок, она тебя обижает». Просто «разберитесь сами». Для Тамары Петровны это было почти признанием.
Игорь ходил по квартире мрачный весь вечер. Я не трогала его. Утром он спросил:
— И что ты хочешь?
— Следующий платёж пятнадцатого числа. Двадцать три шестьсот. Ты вносишь его сам. И все оставшиеся.
— У меня не хватит.
— Хватит. Ты получаешь сорок пять. Коммуналка двенадцать. Продукты можем делить. Остальное есть.
— А мне на что жить?
— А мне на что жить последние восемь лет?
Он ушёл в гараж и просидел там до темноты.
Пятнадцатого я не открыла приложение. Первый раз за девяносто шесть месяцев. Руки чесались, по привычке. Я убрала телефон в сумку и поехала на работу.
Вечером Игорь был тихий. Я не спрашивала. На следующее утро проверила: платёж прошёл. С его карты.
Он не сказал мне об этом. Просто за ужином буркнул:
— Я хотел новый шуруповёрт купить. Аккумуляторный. Теперь не куплю.
— Бывает, — ответила я.
— Ты каждую копейку считаешь.
— Нет. Я перестала считать чужие.
Он ковырял вилкой картошку и молчал. Не извинился. Не сказал «спасибо за восемь лет». Я и не ждала. Мне хватило того, что строчка в приложении пришла с другой фамилией отправителя.
Тамара Петровна позвонила через неделю.
— Оленька, я тут подумала. Игорь говорит, ему теперь тяжело.
— Ему два года осталось. Мне было тяжело восемь.
— Ну ты же женщина. Женщина должна…
— Тамара Петровна. На юбилее вы зааплодировали, когда он сказал, что один содержит семью. Вы ведь считали, кто содержит? Тогда зачем говорите, что в семье не считают?
Она помолчала. Долго, секунд десять.
— Ладно. Разбирайтесь.
И повесила трубку.
Следующий месяц Игорь снова заплатил сам. И через месяц тоже. Не скажу, что стало легко. Он ходил обиженный, экономил демонстративно, покупал самые дешёвые сосиски и ставил пакет на стол так, чтобы я видела ценник. Я видела. И молчала.
Иногда я думаю: а надо ли было терпеть восемь лет? Может, стоило ответить тогда, в микрофон, при двадцати гостях? Сказать: «Знаете, сколько я плачу за его кредит каждый месяц?»
Но я не жалею, что промолчала на юбилее. Я жалею, что промолчала восемь лет до него.
А платежей осталось двадцать два. Игорь вносит их сам. Шуруповёрт он так и не купил.
