— Ты морковь кромсаешь слишком крупно, Анечка, — голос свекрови прозвучал над моим ухом с той бархатной интонацией, с которой обычно объявляют о неизлечимом диагнозе. — Паша такую не любит. В плове она должна таять, отдавать сок, а у тебя лежат какие-то оранжевые бревна.
Я неспешно отложила кухонный топорик. За окном хлестал холодный проливной дождь, превращая подъездную дорожку к моему загородному дому в живописное грязное месиво. Пятница, вечер. Я приехала сюда после тяжелой рабочей недели, чтобы пить вино у камина и слушать тишину. Но час назад на пороге материализовался мой муж Павел, а за его спиной, подобно призраку отца Гамлета, но в пуховике горчичного цвета, возвышалась Олеся Михайловна.
— Маме нужно подышать свежим воздухом, — строгим командирским тоном заявил с порога Паша, передавая мне тяжелые сумки. — У нее мигрени от городской экологии. Ты уж организуй ей выходные, выгуляй, приготовь что-нибудь особенное.
Я тогда промолчала, только мысленно отметила, что слово «выгуляй» применительно к женщине весом под девяносто килограммов звучит несколько самонадеянно. И вот теперь мы стояли на моей кухне, и свекровь руководила нарезкой корнеплодов.
— Олеся Михайловна, — я обернулась к ней, вытирая руки бумажной салфеткой. — Это не плов. Это жаркое. И морковь здесь играет роль самостоятельного гарнира, а не растворяется в рисе.
— Ну, тебе виднее, конечно, — свекровь поджала губы, мастерски изображая смирение мученицы. — Просто я всегда считала, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. А когда в тарелке плавают поленья… Паша ведь у меня с деликатным пищеварением.
Я улыбнулась. Моя улыбка — это не знак согласия, это табличка «Осторожно, высокое напряжение».
— У Паши такое деликатное пищеварение, что вчера он в одно лицо съел половину заказанной пиццы с халапеньо, запив её темным нефильтрованным. Сок моркови его точно не убьет.
Олеся Михайловна тяжело вздохнула и перевела взгляд на новые кухонные фасады.
— Цвет, конечно, мрачноватый ты выбрала, — заметила она, ловко меняя тему. — Я Паше говорила, что сюда просится светлый беж. И столешница эта под камень… Пятна будут оставаться. Но вы же меня не слушаете.
— Не слушаем, — легко согласилась я, возвращаясь к доске. — Потому что кухню я покупала на свою премию, выбирала под свой вкус и мыть её тоже буду я. Беж меня вгоняет в тоску.
Свекровь недовольно цокнула языком и удалилась в гостиную, где Паша уже оккупировал диван и щелкал пультом от телевизора. Я осталась на кухне, прислушиваясь к их приглушенному разговору.
Мой дом, который я купила еще до брака, всегда был для Олесы Михайловны костью в горле. С одной стороны, это не её территория, и диктовать свои порядки здесь сложно. С другой — это отличная дача в ближайшем Подмосковье со всеми удобствами, баней и ухоженным участком, куда так удобно привозить себя любимую.
— Паш, — донесся до меня голос свекрови. — А гостевой домик у вас отапливается?
— Ну да, Аня там в прошлом месяце конвекторы новые поставила, — ответил муж. — А что?
— Да так, ничего. Думаю, как там лучше разместиться.
Я замерла с куском мяса в руках. Разместиться? Гостевой домик, он же переделанная под студию баня, был моей личной зоной. Там стоял мой рабочий стол, мольберт (я иногда балуюсь акварелью) и диван для моих подруг, когда они приезжают с ночевкой. Свекрови там делать было абсолютно нечего, тем более что в основном доме для нее всегда была готова гостевая спальня на первом этаже.
За ужином я решила прояснить ситуацию.
— Олеся Михайловна, а зачем вам гостевой домик? У вас постелено в синей спальне, там тепло, кровать с ортопедическим матрасом.
Свекровь аккуратно отодвинула от себя тарелку с жарким (морковь она демонстративно сложила на край) и посмотрела на Пашу. Тот вдруг закашлялся и усердно занялся салатом.
— Понимаешь, Анечка, — начала свекровь ласковым и тягучим, как сироп, тоном. — У меня на завтра запланировано небольшое мероприятие. Мой клуб «Духовное наследие». Мы с девочками решили провести выездное заседание. Подышать, обсудить поэзию Серебряного века. Приедут четыре человека. Не можем же мы сидеть у вас на головах? Вот я и решила, что мы расположимся в гостевом домике. Там уютно, отдельно.
Я положила вилку. Внутри меня не было ярости, только холодное, почти научное любопытство. Как далеко может зайти человеческая наглость, если её не останавливать?
— Выездное заседание? — уточнила я. — Четыре человека? Завтра? И вы решили это, не спросив меня?
— А что тут спрашивать? — искренне удивился Паша, вступая в разговор. — Мы же семья. Маме нужно общаться. Ты все равно выходные дома сидишь, книжки свои читаешь. Какая тебе разница? Девочки приедут к обеду, мама сказала, так будет правильно — принять их на природе. Ты уж сообрази на стол что-нибудь легкое: канапе там, салатики, чай в красивом сервизе.
Я перевела взгляд с мужа на свекровь. Олеся Михайловна сидела с видом кроткой настоятельницы монастыря, которая только что поручила послушнице помыть полы во славу Господа.
«Мама сказала, так будет правильно». Эта фраза в нашем браке появлялась всякий раз, когда нужно было продавить какую-нибудь невероятную дичь. Мама сказала, правильно отдать старую машину Паши ее племяннику, а не продавать. Мама сказала, правильно ехать в отпуск не в Испанию, а в санаторий под Тверью, потому что там у мамы скидка на грязелечение (естественно, оплачивали мы).
— Паша, — медленно произнесла я. — Давай проясним диспозицию. Твоя мама пригласила в мой дом четырех незнакомых мне женщин. Они собираются оккупировать мой кабинет. А я, в свои законные выходные, должна работать у них официанткой. Я ничего не упустила?
— Ну зачем ты так грубо — «оккупировать», «официанткой», — скривился муж. — Это же мамины подруги! Женщины в возрасте. Им нужно уважение. Неужели тебе трудно пару салатов нарезать? Ты вечно из мухи слона делаешь.
— Анечка всегда была негостеприимной, — вздохнула Олеся Михайловна, обращаясь к люстре. — Я же говорила, сынок. Современные женщины совершенно забыли о традициях хлебосольства. Эгоизм сплошной. Моё, мне, для меня.
— О традициях хлебосольства, — я отпила вина, наслаждаясь терпким вкусом. — Отлично сказано. Олеся Михайловна, гостевой домик закрыт. Там лежат мои рабочие документы и дорогие краски. Гостей я принимать не готова. Если ваш клуб жаждет Серебряного века, в ста метрах от нашего поселка есть чудесное кафе «У Ашота». Там подают великолепный шашлык и коньяк из канистры. Ахматова бы оценила.
Лицо свекрови пошло багровыми разводами от возмущения.
— Паша! — трагически воскликнула она. — Ты слышишь, как твоя жена со мной разговаривает? Она меня выгоняет! Позорит перед уважаемыми людьми! Нина Петровна — бывший завуч, Изольда Марковна — врач-гомеопат! Они уже заказали такси на завтра!
— Аня, ты перегибаешь палку! — муж стукнул кулаком по столу, отчего тарелки жалобно звякнули. — Мама уже все организовала. Люди приедут. Ты хочешь, чтобы она выглядела дурой?
— Я хочу, чтобы она выглядела человеком, который спрашивает разрешения, прежде чем распоряжаться чужой недвижимостью, — спокойно ответила я. — Такси можно отменить. Или перенаправить к Ашоту. Ужин окончен, посудомойка справа от раковины.
Я встала и ушла на второй этаж. За спиной разгоралось шипение, похожее на звук пробитого газового баллона.
Утро субботы началось с подозрительной тишины. Выйдя на кухню варить кофе, я обнаружила идеально чистую раковину (Паша, видимо, полночи отмывал сковородку, чтобы доказать мою некомпетентность как хозяйки) и записку на столе: «Мы уехали в магазин за продуктами для гостей. Будем к одиннадцати. Пожалуйста, убери в гостевом доме».
Я хмыкнула. Оптимизм этих людей заслуживал изучения в институте психиатрии.
Выйдя на крыльцо с чашкой кофе, я вдохнула морозный утренний воздух. И тут же поперхнулась.
Возле моих любимых клумб с сортовыми гортензиями, которые я заботливо укрыла на зиму, стояла «Газель». Из нее выгружали штабеля вагонки и какие-то металлические конструкции двое угрюмых рабочих в грязных комбинезонах. А руководил процессом мой сосед, дядя Боря — местный старожил, любитель поговорить и мастер на все руки.
— О, Анюта, с добрым утром! — радостно гаркнул дядя Боря, заметив меня. — А мы тут это… выгружаемся.
— Я вижу, — я медленно спустилась по ступенькам. — А куда, стесняюсь спросить, вы выгружаетесь? И что это за дрова?
— Так беседка же! — удивился сосед, сдвигая кепку на затылок. — Павел твой вчера вечером звонил, сказал: срочно, кровь из носу, нужна закрытая беседка. Зимний вариант, чтобы с окошками и печкой-буржуйкой. Сказал, теща распорядилась, чтобы было где с подружками чаи гонять в холода. Я ребят из бригады выдернул, материал со склада привез. За выходные каркас поставим. Как раз на месте твоих кустов, Паша сказал, их всё равно выкорчевывать.
Я почувствовала, как внутри меня медленно, со скрипом, проворачивается огромная шестеренка ледяного гнева.
Выкорчевывать. Мои гортензии. Которые я привезла из питомника, выхаживала три года и за которые отдала сумму, эквивалентную зарплате Паши за пару месяцев.
Беседка для маминых подруг. На моем участке. Без моего ведома.
— Дядь Борь, — мой голос был настолько спокоен, что рабочие бросили доски и с интересом уставились на меня. — А кто оплачивает этот банкет?
— Так Павел аванс перевел утром, — сосед достал из кармана телефон. — Пятьдесят тысяч скинул на карту. Остальное по факту. А что, какая-то накладка?
Я мгновенно сложила два и два. Наш совместный счет, на который мы откладывали деньги «на непредвиденные расходы». Доступ к нему был у обоих. Паша решил, что мамин каприз — это достаточно непредвиденный расход.
— Накладка, дядь Борь, — кивнула я. — Причем серьезная. Скажите вашим орлам, пусть грузят всё обратно.
— Как обратно? — опешил сосед. — Аня, ты чего? Паша же сказал…
— Паша не является собственником этого участка, — я смотрела соседу прямо в глаза. — По документам земля моя. Строительство без моего согласия незаконно. Выкорчевывание моих кустов — вандализм. Вы, дядя Боря, человек взрослый, должны понимать, что браться за работу на чужом участке, договариваясь с человеком, не имеющим прав на собственность — это риск.
Дядя Боря почесал затылок. Он был мужиком ушлым и в соседские разборки лезть не любил, но юридическую сторону вопроса просёк мгновенно.
— Эх, Пашка, пустомеля, — пробормотал он. — Говорил же ему: жена-то в курсе? В курсе, говорит, она только рада будет сюрпризу. Сюрприз, блин. Эй, Махмуд, сворачиваемся! Грузи обратно, кина не будет!
— А как же деньги? — пискнул один из рабочих.
— Аванс, дядь Борь, оставьте себе за ложный вызов и транспортные расходы, — милостиво разрешила я. Пусть Паша сам разбирается со своей финансовой грамотностью.
Проводив взглядом отъезжающую «Газель», я достала телефон. Открыла банковское приложение. Точно — минус пятьдесят тысяч с совместного счета. Я перевела оставшуюся сумму на свою личную карту, к которой у мужа не было доступа. На всякий случай.
Затем я пошла в гостевой домик, заперла на два оборота, а железку от замка спрятала в карман джинсов.
Настоящее веселье только начиналось.
Они вернулись в половине двенадцатого. Багажник Пашиной машины был забит пакетами из дорогого супермаркета. Я сидела на крыльце с ноутбуком, изображая погруженность в работу.
Олеся Михайловна выпорхнула из машины с грацией помолодевшего бегемота.
— Анечка! — крикнула она еще от калитки. — Мы купили семгу! И тарталетки! И красную икру! Девочки любят икру с шампанским. Ты успела убраться в домике?
Паша, пыхтя, тащил пакеты к крыльцу.
— Аня, помоги, — буркнул он.
Я закрыла ноутбук и потянулась.
— Не успела, Олеся Михайловна. И не собиралась. Я же вчера ясно и по-человечески сказала: домик закрыт.
Свекровь замерла на полпути, театрально прижав руки к груди.
— Паша… Она издевается? — прошептала она.
— Ань, прекращай эти выходки, — раздраженно бросил муж, ставя пакеты в грязь. — Открывай баню. Через час люди приедут. Куда мы их денем?
— Не знаю, — я пожала плечами. — Можете на кухне посадить. Можете на веранде. Хотя на веранде холодно. Кстати, Паша, я видела дядю Борю.
Лицо мужа мгновенно поменяло цвет с раздраженно-красного на тревожно-серый.
— Какого Борю?
— Соседа нашего. Который приезжал с бригадой ломать мои гортензии, чтобы построить беседку для клуба любителей поэзии.
Олеся Михайловна вдруг заинтересовалась небом и стала поправлять шарфик.
— А, это… — Паша сглотнул. — Это я хотел тебе сюрприз сделать. Зимняя беседка. Здорово же! Мама посоветовала. Сказала, так правильно будет — облагородить участок. А кусты эти твои… ну кому они нужны зимой?
— Мне, — коротко ответила я. — Поэтому я отправила Борю обратно вместе с досками.
— Как отправила?! — взвизгнула свекровь, забыв про амплуа слабой женщины. — Мы же договорились! Мы деньги заплатили! Это для моих девочек! Мы хотели сидеть на природе!
— Своих девочек, Олеся Михайловна, вы можете сажать на любой природе, которая принадлежит лично вам, — мой голос оставался ровным, но внутри всё звенело. — На моей земле распоряжаюсь я. Паша, ты взял деньги с нашего общего счета. Я заблокировала остаток. Аванс Боре я сказала оставить себе в качестве компенсации за идиотизм заказчика.
Паша открыл рот, потом закрыл. Паша растерянно хватал губами воздух, совершенно не понимая, что на это ответить.
— Ты… ты не имеешь права! — наконец выдавил он. — Это наши общие деньги! Это моя семья! Мама сказала, что мы должны помогать друг другу!
— Помогать — да. Спонсировать барские замашки твоей мамы на моей территории без моего ведома — нет, — твёрдо сказала я.
— Ах так! — Олеся Михайловна перешла в наступление. — Значит, ты, девочка из спального района, будешь мне указывать? Я сыну всю жизнь отдала! Я его вырастила! А ты хочешь его от матери оторвать? Из-за каких-то кустов?! Из-за сарая?!
— Это не сарай, а гостевой дом. И да, из-за него.
В этот момент у ворот посигналила машина. К нашему участку подъехало желтое такси. Из него, кряхтя и переговариваясь, начали выбираться три женщины пенсионного возраста, одетые так, словно приехали на премьеру в Большой театр: шляпки, пальто с люрексом, обильный парфюм, который я учуяла даже с крыльца.
— Девочки приехали! — в панике пискнула свекровь. — Паша, делай что-нибудь! Аня, немедленно открой домик! Не позорь нас!
— Я вас не позорю, — я грациозно спустилась с крыльца. — Вы отлично справляетесь сами.
Я подошла к калитке и распахнула её. Трое «девочек» стояли в луже перед нашими воротами, недовольно оглядывая грязную дорогу.
— Лесенька! — крикнула дама в бордовой шляпе (вероятно, Изольда Марковна, гомеопат). — А мы еле доехали! У вас тут такие дороги, таксиста чуть не стошнило. Ну, где твои хоромы? Где эта шикарная усадьба, о которой ты нам все уши прожужжала?
Олеся Михайловна побелела. Я посмотрела на нее и всё поняла. Она не просто пригласила их на пикник. Она выдала этот дом за свой собственный (или, как минимум, за дом своего сына, где она полноправная хозяйка).
— Проходите, дамы, — я приветливо улыбнулась. — Добро пожаловать.
Они чинно прошествовали на участок, брезгливо обходя лужи. Олеся Михайловна суетилась вокруг них, как наседка.
— Ой, Леся, а где же беседка? — спросила третья, маленькая и сухонькая старушка. — Ты говорила, мы будем пить шампанское в теплой беседке с видом на лес.
— Беседка… э-э-э… еще не готова, — пробормотала свекровь, бросая на меня испепеляющие взгляды. — Рабочие подвели. Знаете, в наше время так сложно найти приличных подрядчиков!
— Ик, — сказал Паша, всё еще стоящий над пакетами с семгой.
— Ничего страшного, — я взяла инициативу в свои руки. — Пройдемте в дом. Только обувь, пожалуйста, снимайте на веранде. У нас белые полы.
Дамы недовольно переглянулись, но последовали за мной. В прихожей началось кряхтение и стягивание сапог. Олеся Михайловна пыталась загнать меня в угол на кухне, пока гости мыли руки.
— Аня, умоляю, — яростно зашептала она мне в ухо. — Не выдавай меня! Накрой на стол! Мы посидим пару часов и я их увезу. Я тебе всё прощу, только не позорь!
— Вы мне простите? — я приподняла бровь. — Олеся Михайловна, вы сейчас в таком положении, что прощать должны не вы. Вы солгали подругам, вы пытались распорядиться моими деньгами и моим домом.
— Мама сказала, мы всё компенсируем! — встрял Паша, забежавший на кухню с пакетом икры. — Ань, ну спаси ситуацию! Нарежь бутерброды.
— Бутерброды? Легко.
Я достала из холодильника батон и кусок обычного сливочного масла.
— А икра? А семга? — Паша потряс пакетами.
— А икра и семга куплены на твои личные деньги, Паша. Потому что общие я заблокировала, помнишь? Вот ты их и сервируй. А я пойду, пожалуй, развлеку гостей.
Я вышла в гостиную. «Девочки» уже сидели на моем диване, критически осматривая интерьер.
— Скромненько, — констатировала дама в бордовой шляпе. — Леся говорила, у вас тут дизайнерский ремонт. А тут… ну, чистенько. Скандинавский стиль, да? Дешево и сердито.
— Истинно так, — я присела в кресло напротив. — Меня зовут Анна, я владелица этого дома. И, к сожалению, Олеся Михайловна не предупредила меня о вашем визите, поэтому у нас сегодня экспресс-прием.
Дамы замолчали, растерянно хлопая глазами.
— Владелица? — нахмурилась бывший завуч Нина Петровна. — Но Леся сказала, что это дом её сына. И что она здесь всё строит и обустраивает.
— Ах, фантазии Олеси Михайловны — это отдельный вид искусства, — я тепло улыбнулась. — Дом мой, куплен до брака. А Олеся Михайловна здесь гостья. Такая же, как и вы. Правда, менее осведомленная о правилах приличия.
В этот момент в гостиную суетливо вошла свекровь, неся на подносе… обычный батон с маслом, который я ей оставила, и чайник. Паша, видимо, не справился с открыванием банок и позорно сбежал на второй этаж.
Лица «девочек» вытянулись.
— Леся… а где тарталетки? — слабым голосом спросила гомеопат. — И шампанское?
— Девочки, тут такое дело… — Олеся Михайловна покрылась испариной. Её взгляд метался от меня к подругам. — У нас накладка вышла. Невестка… то есть Аня… она ничего не приготовила.
— Я не готовила, потому что не ждала гостей, — спокойно парировала я. — Но вы не расстраивайтесь. Олеся Михайловна, вы же хотели почитать стихи? Самое время. Под чай и батон поэзия идет особенно глубоко.
Нина Петровна медленно поднялась с дивана. Её педагогическое нутро почуяло фальшь.
— Знаешь, Леся, — ледяным тоном произнесла она. — Я не для того тащилась полтора часа по пробкам, чтобы сидеть в чужом доме, где нас не ждали, и жевать хлеб с маслом. Ты месяц расписывала, как будешь принимать нас в своей загородной резиденции, в новой теплой беседке!
— Беседку не разрешила строить хозяйка земли, — любезно подсказала я. — Чтобы не портить гортензии.
— Какой позор, — сухо бросила Нина Петровна, направляясь в прихожую. — Леся, ты просто пустозвонка. Хвасталась чужими перьями. Изольда, вызывай такси. Мы уезжаем.
Олеся Михайловна бросилась за ними, пытаясь ухватить то одну, то другую за рукава.
— Девочки! Ну подождите! Это всё Анька! Это она специально всё испортила! Она меня ненавидит!
— Мы всё видели, Леся. И слышали, — оборвала её бывший завуч, втискиваясь в сапоги. — Больше в наш клуб не приходи. Нам лгуньи не нужны.
Хлопнула входная дверь. Я подошла к окну. Трое дам, гордо подняв головы, месили грязь по направлению к трассе, даже не дождавшись такси у ворот.
Олеся Михайловна стояла посреди прихожей, опустив руки. Её лицо было серым. Весь пафос, вся самоуверенность куда-то испарились. Она выглядела совершенно разбитой, а вся её былая уверенность вмиг куда-то испарилась.
С лестницы осторожно спустился Паша.
— Они… уехали? — шепотом спросил он.
— Уехали, Паша. Твоя мама устроила великолепное выездное заседание. Запомнят надолго.
— Это ты во всем виновата! — вдруг завизжала свекровь, поворачиваясь ко мне. Глаза её метали молнии. — Ты меня опозорила! Ты специально это подстроила! Если бы ты просто накрыла на стол и открыла свой проклятый сарай, всё было бы хорошо!
— Если бы вы, Олеся Михайловна, не лезли в чужой монастырь со своим уставом, вы бы сейчас не стояли здесь с лицом побитой собаки, — я скрестила руки на груди. — Вы решили, что можете командовать в моем доме. Вы решили потратить мои семейные деньги на свои понты перед подругами. Вы лгали им и пытались сделать меня прислугой. А виновата я? Железная логика.
— Паша! Ты слышишь?! Скажи ей! — свекровь попыталась найти поддержку у сына.
Паша переминался с ноги на ногу.
— Ань… ну правда, ты жестко как-то, — промямлил он. — Мама же хотела как лучше. Она сказала, так будет правильно…
Я подошла к мужу вплотную.
— Паша. Слушай меня внимательно, потому что повторять я не буду. Твоя мама сказала, что правильно — это украсть деньги из бюджета на незаконную постройку на моей земле. Твоя мама сказала, что правильно — врать людям, притворяясь хозяйкой чужого дома. Твоя мама сказала, что правильно — плевать на мои планы и мое пространство.
Я выдержала паузу, глядя в его бегающие глаза.
— Так вот. Я вам показала, где ваше «правильно» заканчивается. Оно заканчивается там, где начинается порог моего дома и номер моего личного счета.
— Ты… ты меркантильная стерва! — выплюнула Олеся Михайловна. — Я ноги моей больше здесь не будет! Паша, собирайся! Мы уезжаем! Мы не останемся в этом серпентарии!
Она ждала, что Паша бросится её утешать, что я испугаюсь скандала и начну извиняться. В её мире угроза ухода всегда была самым сильным оружием.
— Прекрасная идея, Олеся Михайловна, — я радостно кивнула. — Скатертью дорога. Паша, сумки мамы в гостевой спальне. Семгу и икру из холодильника тоже можете забрать, они куплены на твои личные деньги.
Паша посмотрел на меня с ужасом.
— Ань, ты чего… я никуда не поеду. Это же мой дом тоже.
— Твой дом — это квартира твоей мамы, где ты прописан, — ласково напомнила я. — А здесь ты мой муж. И если ты сейчас уедешь с мамой, потому что «так правильно» — то возвращаться тебе уже не придется.
Я не блефовала, и он это понял. Паша всегда был ведомым. Он жил по течению, прибиваясь к тому берегу, который казался надежнее. И сейчас он с ужасом осознал, что надежный берег — это я с моим домом и моей зарплатой, а не мама с её пенсионными амбициями и долгами.
— Мам… — Паша опустил голову. — Ты поезжай. Я такси тебе вызову.
Свекровь задохнулась. Её собственный сын, её плоть и кровь, её идеальный послушный мальчик только что выбрал не её.
Она собирала вещи в гробовой тишине. Швыряла кофты в сумку, громко сопела, демонстративно хлопала дверцами шкафа. Ни я, ни Паша не пришли ей на помощь. Я вернулась на диван и открыла ноутбук, а Паша сидел на кухне и тупо смотрел в пустую чашку.
Когда приехало такси, Олеся Михайловна вытащила сумку в прихожую.
— Ты еще пожалеешь, — бросила она мне, стоя в дверях. — Жизнь тебя накажет за такое отношение к старшим.
— Жизнь уже наказала вас, Олеся Михайловна, — не отрываясь от экрана, ответила я. — Оставила без подруг, без бесплатной дачи и с осознанием собственной нелепости. Счастливого пути.
Дверь захлопнулась. Я услышала, как взревел мотор такси, увозя свекровь в сторону города.
Паша робко заглянул в гостиную.
— Ань… ну мы же не будем разводиться из-за этого?
Я посмотрела на мужа. В его глазах был страх и готовность прогнуться под новые правила. Он был как флюгер, который только что развернуло штормовым ветром.
— Пока не будем, — спокойно ответила я. — Но с этого дня правило в нашем доме одно. Если «мама сказала, что так правильно», ты сначала приходишь ко мне, и мы сверяем это с уголовным кодексом, кадастровым паспортом и моим личным мнением. Понял?
— Понял, — он быстро закивал. — Ань, а что с икрой делать?
— Сделай бутерброды, — я улыбнулась. — Я проголодалась, пока восстанавливала конституционный порядок на отдельно взятой территории.
Паша покорно побрел на кухню. А я смотрела в окно, за которым продолжал лить дождь. На месте, где чуть не погибли мои гортензии, остались глубокие следы от протекторов «Газели». Ничего, до весны затянутся.
Люди, пытающиеся самоутвердиться за чужой счет, всегда напоминают мне уличную грязь. Она кажется вязкой, неприятной, норовящей испачкать светлую обувь. Кажется, что от неё никуда не деться.
Но стоит только один раз твердо поставить ногу в правильном резиновом сапоге — и грязь разлетается в стороны, обнажая твердую землю. А сапог достаточно просто помыть. Главное — знать, где у тебя заканчивается терпение и начинается твой собственный, железобетонный фундамент.
Я взяла со столика бокал вина и сделала глоток. В доме было тихо, тепло, и никто больше не резал морковь неправильными кусками.
Воистину, иногда лучший способ принять гостей — это просто не дать им сесть тебе на шею. И пусть весь клуб «Духовное наследие» подождет.
