— Эту оставь. Она всё равно ничего не услышит, — муж ткнул в единственную запись. Остальных клиенток вычеркнул сам. Потом показал на камеру над столом: — Только без глупостей. Я всё вижу.
Я убрала записную книжку в ящик и заставила себя не смотреть в камеру. Просто кивнула. Роман любил, когда я киваю.
Он ушёл на кухню, и я услышала, как щёлкнул дополнительный замок на входной двери. Тот самый, который он поставил в марте. Ключ от него был только у него, на связке вместе с ключами от гаража и от моей прежней жизни.
А начиналось всё красиво.
Два года назад Роман сам предложил: зачем тебе ездить в салон, оборудуй место дома. Купил лампу, подставку, даже кресло для клиенток выбирал. Я радовалась. Думала, он заботится.
Потом появилась первая камера. Над столом, маленькая, белая, почти незаметная.
— Для безопасности, — сказал он спокойно. — Мало ли кто к тебе ходит.
Я не спорила. Вторая камера встала в прихожей через неделю. А потом Роман попросил мой паспорт.
— Положу в сейф. У нас район неспокойный, вдруг залезут.
Сейф стоял в его гараже. Код знал только он.
Клиенток у меня было одиннадцать постоянных. Хорошие женщины, разного возраста. Некоторые приходили каждые две недели, болтали, пили чай. Роман стал заходить в комнату во время сеансов. Молча садился на диван, смотрел в телефон. Женщины замолкали. Одна за другой стали переносить записи, потом отменять.
Я понимала почему. Но сказать ему не могла.
В октябре я нашла объявление: маленькая комната в торговом центре на Пушкинской, восемь тысяч в месяц. Позвонила с телефона соседки Лены, договорилась посмотреть. Даже внесла залог из заначки, которую прятала в коробке с ватными дисками.
Роман узнал через три дня. Я так и не поняла как. Может, проверил выписку с карты. Может, Лена проговорилась мужу, а тот рассказал Роману в гараже.
Он пришёл домой тихий. Сел напротив. Положил на стол распечатку перевода.
— Это что?
Я молчала.
— Таня. Это что?
Голос ровный, негромкий. Роман никогда не кричал. В этом и было самое страшное. Он просто смотрел, пока у меня не начинали трястись руки.
На следующее утро он забрал мой телефон.
— Верну, когда подумаешь.
А через два дня отключил воду. Просто перекрыл вентиль в подвале, у него был ключ от щитовой, потому что он числился старшим по подъезду. Я набирала воду в чайник из пятилитровой бутыли, которую он оставил на кухне. Одну.
Потом вырубил автомат на свет.
— Посиди, подумай в тишине, — сказал он с порога. — Я вечером приеду, поговорим.
Щёлкнул замок. Два оборота.
Я сидела в полутёмной квартире, свет пробивался только через окно, и смотрела на маникюрный стол. Лампа не работала, стерилизатор не работал, даже зарядить запасной телефон, если бы он у меня был, я не могла. Камеры питались от отдельного аккумулятора. Роман продумал и это.
На завтра в записной книжке стояло одно имя: Вера Петровна, 11:00.
Вера Петровна ходила ко мне полтора года. Семьдесят два, маленькая, аккуратная, всегда в бежевом платке. Носила слуховой аппарат, но он помогал мало. Говорила громко, как все, кто плохо слышит.
Роман видел её на камере не раз. Она приходила, садилась, протягивала руки и говорила одну фразу: «Танечка, мне как обычно». Потом молчала сорок минут, пока я работала. Идеальная клиентка для человека, который слушает через микрофон.
Но Роман не знал одного.
Мой брат Арсений глухой с рождения. Мы с ним выросли в одной комнате, и раньше, чем я научилась читать, я научилась говорить руками. Жестовый язык для меня такой же родной, как русский. А Вера Петровна, я узнала это случайно, пятнадцать лет преподавала в коррекционной школе для слабослышащих детей. Она знала жесты лучше меня.
Мы никогда не разговаривали руками при Романе. Не было повода. Вера Петровна просто приходила на маникюр, мы обменивались парой слов вслух, и всё. Она даже не знала про Арсения.
Утром Роман вернулся. Включил свет.
— Вера Петровна придёт в одиннадцать. Сделай ей ногти. Больше никого не принимаешь.
Он поставил на стол бутылку воды, проверил камеры с телефона и ушёл в гараж. Замок щёлкнул.
Я включила лампу, разложила инструменты и стала ждать.
Руки не слушались. Я уронила пилку, потом баночку с базой. Камера смотрела сверху, как круглый белый глаз, и красный огонёк на ней не мигал, горел ровно. Значит, пишет.
В 10:55 зазвонил домофон. Роман открыл удалённо, я услышала щелчок электрозамка внизу. Потом шаги на лестнице, медленные, с остановками на каждом пролёте. Третий этаж без лифта для Веры Петровны был подвигом.
Дверной замок тоже открыл Роман. С телефона. Умный замок, как он его называл.
Вера Петровна вошла, сняла платок, села в кресло.
— Танечка, мне как обычно.
Я кивнула и взяла её левую руку.
Первые пять минут я просто работала. Снимала старое покрытие, подпиливала форму. Молчала. Вера Петровна тоже молчала, смотрела в окно.
Потом она опустила взгляд на мои запястья. Я заметила, как её глаза остановились. На левом запястье темнел след, Роман схватил меня за руку, когда я потянулась к домофону два дня назад. Синяк уже желтел по краям, но середина была густо-лиловая.
Вера Петровна подняла глаза на меня. Ничего не сказала. Но я поняла.
И тогда я решилась.
Я держала её правую руку, обрабатывая кутикулу. Левой рукой я показала один жест: «помоги». Маленький, быстрый, почти незаметный на камере, потому что моя кисть была у самого стола, прикрытая лампой.
Вера Петровна не вздрогнула. Не посмотрела на камеру. Она просто чуть сжала мою руку и едва заметно кивнула.
Потом громко сказала:
— А вот этот цвет мне нравится, бежевый. Возьми бежевый, Танечка.
Я взяла бежевый лак и продолжила работать. А под столом, где камера не видела, Вера Петровна медленно, по одному жесту, спросила: «Что случилось?»
Я ответила так же. Медленно, левой рукой, когда правая работала пилкой.
«Заперта. Нет ключа. Нет телефона. Нет паспорта».
Пауза. Вера Петровна вслух:
— Ой, а ноготок-то слоится, ты посмотри.
А пальцами: «Кто?»
«Муж. Камеры со звуком. Слышит всё».
Вера Петровна посмотрела на лампу, на мои руки, на синяк. Потом подняла левую руку к уху, будто поправляя аппарат, и показала: «Что делать?»
Я отложила пилку, взяла её руку, чтобы нанести базу, и пальцами, один за другим, дала номер Арсения. Десять цифр. Вера Петровна повторила их обратно, проверяя. Я сжала ей ладонь: правильно.
«Брат. Глухой. Скажи ему жестами или напиши. Он поймёт».
Вслух я сказала:
— Сушите, Вера Петровна. Две минуты.
Она положила руки под лампу и тихо, одними пальцами, показала: «Завтра муж дома?»
«Нет. Уезжает в область. Весь день».
«Тогда завтра».
Я накрыла топом, просушила. Вера Петровна встала, надела платок, достала из кошелька купюру.
— Спасибо, Танечка. Красота.
И ушла. Медленно, по лестнице, с остановками.
Я убрала инструменты и села на пол у окна. Сердце колотилось так, что я прижала ладони к коленям и держала их, пока не перестали дрожать. Камера горела красным.
Роман вернулся вечером, проверил запись.
— Нормально. Тихо посидела, поработала. Видишь, можно же.
Я кивнула.
На следующее утро он уехал в область, забирать запчасти для клиента. Триста километров в одну сторону, вернётся не раньше девяти вечера.
Он запер дверь, включил камеры и написал мне на старый кнопочный телефон, который оставил «для экстренных случаев» (звонить с него можно было только на его номер): «Сиди дома. Вечером поговорим».
Я сидела. Смотрела на дверь. Считала минуты.
В полдень за дверью раздались голоса. Несколько. Мужской, женский, ещё один мужской. Потом стук.
— Откройте, полиция.
Я подошла к двери.
— Я не могу открыть. У меня нет ключа. Замок электронный, управляется с его телефона.
Пауза. Приглушённый разговор. Потом другой голос:
— Вы Татьяна Сергеевна?
— Да.
— С вами всё в порядке?
— Нет.
Через двадцать минут приехали спасатели. Вскрыли дверь. В коридоре стояли двое полицейских, женщина из службы помощи, Вера Петровна в своём бежевом платке и Арсений. Мой брат. Я не видела его четыре месяца, Роман сказал, что у нас «карантин» и никого принимать нельзя.
Арсений шагнул ко мне и обнял. Крепко, молча, как он умеет. Я уткнулась ему в плечо и стояла так долго, потому что ноги не держали.
Вера Петровна нашла его вчера вечером. Приехала к нему на адрес, который я когда-то упоминала при ней. Арсений открыл, увидел незнакомую пожилую женщину и уже хотел закрыть дверь. Но она подняла руки и показала жестами: «Твоя сестра в беде. Заперта. Муж. Нужна полиция».
Арсений не стал ждать утра. Позвонил через реле (сервис для глухих, где оператор переводит жесты в голос) в полицию, подал заявление, объяснил ситуацию. Утром они приехали вместе.
Полицейские осмотрели квартиру. Зафиксировали камеры, замок без внутренней ручки, отключённый автомат, перекрытую воду. Я показала синяки. Написала заявление, подробное, на четырёх листах.
Вера Петровна дала свои показания. Спокойно, громко, чётко.
— Девочка работала мне ногти и просила помощи руками. Я тридцать лет учила таких детей. Я всё поняла.
Роман вернулся в девять вечера к вскрытой двери и пустой квартире. Камеры полиция изъяла как вещественные доказательства. Записи с них тоже.
Я ночевала у Арсения. Спала на его диване, под его пледом, и впервые за полгода никто не проверял, горит ли у меня свет в три часа ночи.
Дело не кончилось за один день. Паспорт я восстанавливала через МФЦ, писала заявление об утрате. Заявление на Романа приняли, но сразу объяснили: процесс будет долгий, следствие, экспертиза записей, суд. Никакого автоматического приговора нет. Охранный ордер тоже не мгновенный.
Но ключа у него от моей новой двери не было.
Через месяц я сняла ту самую комнату на Пушкинской. Восемь тысяч в месяц, шесть квадратных метров, раковина и розетка. Поставила лампу, стерилизатор, кресло.
Первой клиенткой записалась Вера Петровна.
Она села, протянула руки и громко сказала:
— Танечка, мне как обычно.
А пальцами показала: «Молодец».
Я кивнула. И начала работать.
