Глеб ушёл в четверг, оставив на крючке запасной ключ с красной ниткой. Ровно через неделю он вернулся. Не один, а с двумя чемоданами и женщиной, которая была уверена, что это её новый дом.
Запасной ключ висел на крючке у двери, перевязанный красной ниткой. Глеб оставил его там в четверг, когда уходил, и Нелли семь дней не могла заставить себя его снять.
Нитку когда-то привязала Таисия, ещё в третьем классе, чтобы папа не путал свой ключ с маминым. Нитка выцвела, растрепалась на конце, но держалась. Нелли каждое утро видела её краем глаза, пока надевала сапоги, и каждое утро отворачивалась к зеркалу.
Зеркало в прихожей было с трещиной. Тонкой, от левого нижнего угла почти до середины. Глеб уронил на него гантель три года назад, когда переставлял тумбочку, и обещал заменить стекло к Новому году. Потом к весне. Потом перестал обещать.
В четверг утром он стоял ровно напротив этой трещины и застёгивал куртку. Нелли запомнила, как трещина делила его отражение: одна половина лица чуть выше другой.
— Я поживу пока у Златы, — сказал он. — Не надо делать из этого трагедию.
— Я не делаю.
— Вот и хорошо. Ты всегда умела держаться.
Он произнёс это как похвалу. Нелли стояла в дверях кухни с полотенцем в руках и вытирала уже сухую тарелку. Вытирала и вытирала, пока он завязывал шнурки.
Глебу было сорок семь. Рост сто восемьдесят два, плечи чуть вперёд, будто он всю жизнь сидел за низким столом. Седина начиналась с висков и дальше не шла, как будто остановилась подумать. Говорил он всегда законченными фразами, короткими и уверенными, словно подписывал документы: «Вот и хорошо», «Так будет правильно», «Обсуждать нечего».
— А Тае ты что скажешь? — спросила Нелли.
— Я ей сам позвоню. Вечером.
— Она в школе до четырёх.
— Значит, вечером.
Нелли вздрогнула от этого слова, хотя сама не поняла почему. Наверное, потому что у него всё всегда было «значит». Значит, так. Значит, вечером. Значит, поживу у Златы.
Он взял спортивную сумку, ту самую, синюю, с которой ездил в командировки, и вышел. Дверь закрылась мягко. Глеб никогда не хлопал дверями, он считал это дурным тоном.
Нелли постояла ещё минуту. Потом повесила полотенце на ручку духовки, ровно, уголок к уголку, и пошла в комнату. Села на край кровати. Его подушка лежала смятая, с вмятиной посередине.
Она не стала её поправлять.
Злата. Это имя Нелли узнала в октябре, хотя тогда оно ещё ничего не значило.
Глеб работал начальником участка в управляющей компании и часто задерживался. В октябре задерживаться стал по вторникам и пятницам, строго, как по расписанию. В октябре же у него в телефоне появился контакт «Злата ТСЖ Садовая». Нелли увидела его, когда муж попросил найти номер сантехника, а сам ушёл в душ.
Она тогда ничего не подумала. Ну ТСЖ. Ну Садовая. У Глеба было сорок домов на участке, и у каждого дома свой председатель, свой бухгалтер, своя вечно недовольная старшая по подъезду.
Потом, в ноябре, он стал пахнуть чужим. Не духами даже, а кондиционером для белья. Сладким, с персиком. Нелли покупала простой, без запаха, потому что у Таисии с детства была аллергия на всё ароматизированное.
А в декабре он начал выключать звук на телефоне.
— Тебе кто-то пишет? — спросила она однажды вечером.
— Работа.
— В одиннадцать?
— У нас авария на Садовой. Трубу прорвало.
— Опять Садовая.
Он поднял на неё глаза, спокойные, серые, и улыбнулся одним уголком рта.
— Нелли. Ты ревнуешь к трубе?
И она засмеялась. Засмеялась, потому что это было смешно, и потому что так было проще, и потому что за восемнадцать лет брака она привыкла, что у Глеба на всё есть ответ. Короткий, законченный, с печатью.
Труба на Садовой прорывалась ещё раз шесть до февраля.
В пятницу, на второй день, Таисия пришла из школы и с порога спросила:
— Он правда ушёл?
Ей было шестнадцать. Высокая, метр семьдесят четыре, выше матери на полголовы, с отцовскими серыми глазами и привычкой накручивать на палец прядь волос у левого уха. Говорила она быстро, глотая окончания, и вставляла в каждую фразу «ну типа», от которого Нелли давно перестала её отучать.
— Правда, — ответила Нелли.
— Ну типа насовсем?
— Не знаю, Тась.
— Он мне вчера позвонил. В десять вечера. Сказал, что «так будет правильно для всех». Мам, это чьи слова вообще? Это из какого-то сериала?
Нелли резала морковь. Тонко, кружочками, хотя для супа можно было и крупнее.
— Это его слова.
— Он даже не спросил, как у меня контрольная.
— А как у тебя контрольная?
— Мам!
Таисия бросила рюкзак прямо в коридоре, под зеркалом. Нелли видела, как дочь остановилась напротив трещины, посмотрела на себя, на ключ с красной ниткой, и резко отвернулась.
— Ты чего его не выкинешь? — спросила Таисия, не оборачиваясь.
— Кого?
— Ключ. Ну типа он же его оставил. Значит, не нужен.
Нож замер над доской. Нелли положила его рядом с морковью, лезвием от себя, и вытерла руки о фартук.
— Пусть висит.
— Зачем?
Зачем. Она и сама не знала зачем. Может, потому что это был не только его ключ. Нитку завязывала дочь. Тогда, в третьем классе, Тая сидела на полу в прихожей, высунув кончик языка, и мучилась с узлом минут двадцать, а Глеб стоял над ней и говорил: «Морским, Тайка, морским вяжи, чтобы не развязалось».
— Просто пусть висит, — сказала Нелли.
Таисия ушла в свою комнату и закрыла дверь. Не хлопнула. Тоже, видимо, не умела.
Квартира была бабушкина. Двухкомнатная, на пятом этаже кирпичного дома, с высокими потолками и паркетом ёлочкой, который скрипел у балконной двери. Бабушка Нелли умерла за год до свадьбы, и квартира перешла к внучке по завещанию. Нелли тогда было двадцать пять, она работала медсестрой в детской поликлинике и не могла поверить, что у неё есть своё жильё. Целое. С балконом.
Глеб переехал к ней через полгода после знакомства. Принёс два пакета вещей и гантели. Прописался после свадьбы, потому что так было удобнее: поликлиника, военкомат, работа. Нелли не возражала. Какие могли быть возражения, если это муж?
В субботу, на третий день, позвонила сестра Глеба. Римма жила в Твери, звонила редко и только по делу.
— Нель, ты как там? — голос у неё был осторожный, будто она переходила лёд.
— Нормально.
— Он мне рассказал. Ты не обижайся на него, ладно? Он сам не свой последние месяцы.
— Я заметила.
— Она молодая совсем. Тридцать один год. Он говорит, у неё ребёнок маленький, от первого мужа.
Нелли стояла у окна. Во дворе дворник сгребал мокрый мартовский снег в серую кучу у трансформаторной будки. Скрежет лопаты по асфальту доносился даже через закрытые рамы.
— Римма, зачем ты мне это рассказываешь?
— Ну… Чтобы ты знала. Мало ли.
— Мало ли что?
В трубке помолчали.
— Он спрашивал у меня про квартиру, — сказала наконец Римма. — Как там с пропиской, какие у него права. Я не юрист, Нель, я ему так и сказала. Но я подумала, тебе лучше знать.
Скрежет лопаты оборвался. Дворник ушёл курить за будку, и стало слышно, как тикают часы на кухне, старые, бабушкины, с медным маятником.
— Спасибо, Римма.
— Ты только не говори, что это я.
— Не скажу.
Нелли положила телефон на подоконник экраном вниз. Пальцы были холодные, хотя батарея под окном жарила так, что воздух над ней дрожал. Она прижала ладони к батарее и держала, пока не стало больно.
Зачем ему права на квартиру, если он ушёл к новой любви?
В воскресенье Нелли сделала то, чего не делала никогда. Она открыла его шкаф.
Не для того, чтобы искать. Просто чтобы посмотреть, что он забрал. Синюю сумку, это она знала. Бритву. Зарядку от телефона. Две рубашки из пяти. Куртку он ушёл в той, что носил каждый день, а зимний пуховик остался висеть, большой, тёмно-зелёный, с оторванной петелькой на воротнике.
Остальное было на месте. Свитера, джинсы, костюм, в котором он ходил на выпускной к Таисии в девятом классе. Носки в коробке, свёрнутые по парам, потому что Нелли всегда сворачивала их по парам.
Человек, который уходит насовсем, забирает больше, чем две рубашки.
Нелли закрыла дверцу и прислонилась к ней лбом. Дерево пахло лаком и его одеколоном, древесным, горьковатым, который она дарила ему на каждый день рождения последние десять лет. Он ни разу не сказал, что ему не нравится. Ни разу не купил себе другой.
На кухне Таисия гремела посудой.
— Мам, а где большая сковородка? Ну типа чугунная?
— В духовке.
— А зачем она в духовке?
— Потому что там ей место.
— Ну у нас всё не на своём месте, — сказала Таисия, и голос у неё вдруг сломался посередине фразы.
Нелли вышла на кухню. Дочь стояла у плиты спиной к ней, сжимая ручку сковородки обеими руками. Плечи у неё мелко вздрагивали.
Нелли подошла и положила руку ей между лопаток. Тая не обернулась. Только сильнее сжала сковородку.
— Яичницу будешь? — спросила Нелли.
— Буду.
— С помидорами?
— Ну типа да.
И они жарили яичницу вдвоём, молча, и помидоры шипели в масле, и запах был такой, как всегда по воскресеньям, только на одну тарелку меньше.
Понедельник, вторник и среда прошли так, как проходят дни, когда внутри что-то сдвинулось, а снаружи всё по-прежнему. Нелли ходила на работу. Мерила температуру детям, ставила прививки, заполняла карты. Медсестра Зульфия из соседнего кабинета дважды спросила, всё ли у неё в порядке, и дважды Нелли сказала, что просто не выспалась.
Во вторник вечером она поймала себя на том, что ставит на стол три кружки. Белую с отбитой ручкой, свою. Зелёную в горошек, Таину. И его, большую, коричневую, с надписью «Лучший папа», которую Тая подарила ему в седьмом классе.
Она убрала коричневую обратно в шкаф. Задвинула подальше, за банку с гречкой.
В среду Глеб написал сообщение. Первое за неделю, если не считать звонка дочери.
«Завтра заеду. Надо поговорить».
Нелли смотрела на экран минуты три. Потом напечатала: «Во сколько?»
«Вечером».
Другого ответа она и не ждала. Вечером, значит, вечером.
В ночь на четверг она почти не спала. Лежала на своей половине кровати и слушала, как за стеной Таисия шуршит, ворочается, включает и выключает телефон. Часы на кухне пробили два, потом три. В четыре Нелли встала, вышла в прихожую и долго стояла в темноте перед зеркалом.
В темноте трещины видно не было. Видно было только красную нитку на ключе, она будто светилась. Нелли протянула руку и коснулась её кончиками пальцев. Нитка была шершавая, тёплая от батареи под вешалкой.
Нет, она не будет снимать ключ. Ещё не время.
Что она хочет услышать завтра? Что он ошибся? Что вернётся? И что она ответит, если он скажет это?
Нелли не знала. Она пошла на кухню, налила воды в стакан, подержала его у губ и поставила обратно, так и не отпив.
Он пришёл в четверг, ровно через неделю. В половине восьмого вечера раздался звонок, длинный, настойчивый. Свой ключ у Глеба был, но он позвонил.
Нелли открыла и увидела сначала чемоданы. Два. Один большой, бордовый, на колёсиках, с наклейкой авиакомпании на боку. Второй поменьше, серый, с выдвижной ручкой, на которой болтался розовый брелок в виде зайца.
Потом она увидела Глеба. Он стоял на площадке с синей сумкой на плече, в той же куртке, и лицо у него было такое, будто он пришёл сдавать отчёт.
А за ним стояла женщина.
Невысокая, метр пятьдесят восемь, не больше. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Пальто бежевое, слишком лёгкое для марта. На правой руке, на безымянном пальце, тонкое серебряное колечко с маленьким голубым камнем. Глаза карие, круглые, с тёмными кругами под ними, как будто она тоже не спала несколько ночей.
— Нелли, — сказал Глеб. — Это Злата. Нам нужно пройти.
Нелли не отошла от двери.
— Куда пройти?
— В квартиру. Давай не на лестнице.
Снизу, с четвёртого этажа, хлопнула дверь. Соседка Анна Павловна выносила мусор и наверняка уже стояла у перил, прислушиваясь. Анна Павловна всегда прислушивалась.
Нелли сделала шаг назад. Глеб вкатил бордовый чемодан, за ним Злата втащила серый. Колёсики загрохотали по порогу. Брелок-заяц стукнулся о косяк.
В прихожей стало тесно. Пахло мокрым асфальтом с улицы и тем самым кондиционером для белья. Персиковым.
Злата стояла, вжавшись спиной в вешалку, и смотрела в пол. Её отражение в зеркале разрезала трещина.
— Я сейчас всё объясню, — начал Глеб.
— Объясни.
— У Златы возникли проблемы с жильём. Хозяйка квартиры продаёт её, дала три дня на выезд. Три дня, Нелли. С ребёнком.
— С каким ребёнком?
— У неё дочь. Мия. Четыре года. Сейчас у бабушки в Подольске, но это временно.
— И?
Глеб вздохнул так, будто она непонятливая ученица.
— И мы поживём пока здесь. Во второй комнате. Это ненадолго, пока не найдём вариант. Я здесь прописан, это и мой дом тоже.
Нелли смотрела на него и не понимала, кто это. Восемнадцать лет она прожила с этим человеком. Гладила его рубашки, лечила его бронхит, сидела с ним в больнице, когда ему удаляли аппендицит. Восемнадцать лет она знала, как он пьёт чай: сначала дует три раза, потом отпивает. Она знала, что он храпит на спине и не храпит на боку.
Она не знала, что он может вот так стоять в её прихожей с чужими чемоданами и говорить «вторая комната».
— Вторая комната, — повторила Нелли.
— Да. Она всё равно пустая.
Вторая комната была Таисии.
Из этой комнаты как раз в эту секунду вышла Таисия. В растянутой футболке, с наушником в одном ухе. Она посмотрела на отца, на чемоданы, на Злату, на мать. Прядь волос у левого уха намоталась на палец так туго, что кончик пальца побелел.
— Ну типа это шутка? — спросила она.
Они стояли вчетвером в прихожей, и никто не двигался. Часы на кухне тикали. Где-то наверху у соседей работала стиральная машина, и пол едва заметно гудел под ногами.
— Тайка, привет, — сказал Глеб. — Ты подросла.
— Неделю назад я была такая же.
— Я понимаю, что ситуация…
— Ты понимаешь? — Таисия выдернула наушник. — Ты понимаешь, что моя комната ну типа не пустая? Что я там живу?
Глеб посмотрел на неё с лёгким удивлением, будто впервые увидел.
— Ты можешь пока пожить с мамой. В большой.
— Пап.
— Это временно.
— Пап!
Злата подняла голову. Нелли заметила, как дрогнул её подбородок.
— Глеб, — сказала Злата тихо, и голос у неё был высокий, чуть хрипловатый, с вопросительной интонацией в конце каждой фразы, будто она всё время переспрашивала. — Ты же говорил, что вторая комната свободна? Что тут только… только Нелли? И что она съезжает к маме?
Нелли медленно перевела взгляд со Златы на мужа.
Мама Нелли умерла пять лет назад. Глеб нёс гроб.
— Я съезжаю к маме? — переспросила Нелли.
Глеб поправил ремень сумки на плече.
— Я имел в виду, что ты собиралась на дачу. Весной. Ты же всегда весной на дачу.
Дачи у них не было с позапрошлого года. Продали, потому что Глебу нужна была новая машина.
Нелли почувствовала, как у неё немеют кончики пальцев. Она сжала руки в кулаки и разжала. Сжала и разжала. Потом сказала, очень ровно, как говорила на работе родителям, которые не хотели ставить ребёнку прививку:
— Злата, разуйтесь, пожалуйста. Пройдите на кухню. Я поставлю чайник.
— Нелли, мы же…
— Глеб. Ты тоже разуйся.
Он замолчал. Восемнадцать лет она ни разу не говорила ему таким голосом, и он, кажется, растерялся.
На кухне Злата села на табуретку у окна, на самый краешек, и обхватила себя руками. Пальто она так и не сняла. Глеб остался стоять, прислонившись к холодильнику. Таисия устроилась на подоконнике, поджав ноги, как в детстве, и смотрела на всех сверху.
Нелли включила чайник. Достала кружки. Белую с отбитой ручкой. Зелёную в горошек. И две гостевых, с золотым ободком, которые стояли в серванте с бабушкиных времён.
Коричневую с надписью «Лучший папа» она доставать не стала.
Глеб заметил. Нелли видела, как он скользнул взглядом по столу и чуть приподнял бровь.
— Злата, вы чай с чем пьёте? — спросила Нелли.
— Я… мне всё равно. С чем есть?
— Есть с мятой. Есть чёрный.
— С мятой, если можно?
Чайник щёлкнул. Нелли разлила кипяток, и от кружек поднялся пар, и кухня наполнилась запахом мяты, сухим, прохладным, совсем не подходящим к этому вечеру.
— Давайте я скажу, как есть, — начал Глеб. — Чтобы без недопонимания. Квартира общая, я тут прописан восемнадцать лет. Имею право проживать. Злата со мной. Обсуждать тут, по большому счёту, нечего.
— Квартира бабушкина, — сказала Нелли. — Она досталась мне по завещанию до свадьбы.
— Это детали.
— Это не детали, Глеб. Это документ. Он лежит в серванте, в синей папке, на второй полке. Ты сам его туда положил, когда мы делали ремонт.
Злата повернулась к Глебу.
— Ты говорил, вы её вместе покупали?
Он не ответил. Взял со стола гостевую кружку, подул на чай три раза и отпил. Нелли смотрела на эти три выдоха, как на чужой фокус, который она видела тысячу раз и до сих пор не понимала, как он сделан.
— Ты имеешь право тут жить, пока мы в браке, — сказала Нелли. — Ты прописан. Я знаю. Я спрашивала у юриста ещё в понедельник.
Это была неправда. Юристу она не звонила. Но в понедельник ночью она до трёх часов читала Жилищный кодекс в телефоне, тридцать первую статью, по слогам, как читают инструкцию к лекарству, которое страшно пить.
— Вот видишь, — сказал Глеб.
— Ты. Не она.
На подоконнике Таисия перестала крутить прядь.
— Чтобы вселить другого человека в чужую квартиру, нужно согласие собственника, — продолжила Нелли. — Собственник я. Я согласия не даю.
Злата поставила кружку на стол, и кружка звякнула о блюдце, потому что рука у неё дрожала.
— Глеб, — сказала Злата. — Это правда?
Глеб смотрел в окно. За окном горел фонарь у подъезда, мутный, жёлтый, и в его свете кружились редкие мокрые снежинки.
— Злата, давай мы это обсудим потом, — сказал он наконец.
— Потом где?
— Найдём.
— У меня нет потом, Глеб. У меня вещи в двух чемоданах и Мия у мамы, а мама в Подольске в однушке, и у неё давление, и она мне вчера сказала, что больше трёх дней не выдержит? Ты мне обещал. Ты сказал: у меня есть квартира, переезжайте, Нелли не будет против, она всё понимает, она всегда держится?
Она выговорила всё это на одном дыхании, и в конце голос у неё сел, стал совсем хриплым.
Нелли стояла у плиты. Она отвернулась к конфорке, будто проверяла, выключен ли газ, хотя газ был выключен. Перед глазами было пятно копоти на кафеле, которое она никак не могла оттереть уже два года.
Она всегда держится. Глеб сказал это и ей, в прошлый четверг. Теми же словами. Как похвалу.
Выходит, он говорил это про неё разным людям. Как про надёжный замок. Как про стену, к которой можно прислониться и не думать.
— А ребёнок? — спросила Таисия с подоконника. — Ну типа Мия. Она тоже должна была в мою комнату?
Злата закрыла лицо руками.
— Тась, — сказала Нелли.
— Что Тась? Мам, я просто спрашиваю. Пап, она тоже должна была? В мою комнату? Где мои вещи? Мои плакаты? Моя кровать, на которой ты мне читал «Незнайку»?
Глеб наконец повернулся к дочери.
— Таисия, не надо истерик.
— Это не истерика.
— Ты повышаешь голос.
— Я его не повышаю, — сказала Таисия, и действительно, голос у неё вдруг стал совсем тихим, почти шёпотом. — Я просто не понимаю, кто ты такой.
Она спрыгнула с подоконника, вышла из кухни, и было слышно, как щёлкнул замок её комнаты. Впервые за шестнадцать лет. Нелли даже не знала, что замок там работает.
Долго никто не говорил. Чай остывал в кружках. Злата сидела, уронив руки на колени, и разглядывала своё серебряное колечко с голубым камнем, крутила его по пальцу. Камешек то появлялся, то исчезал.
— Он мне его подарил на Новый год, — сказала она вдруг, ни к кому не обращаясь. — Сказал, это пока. Сказал, потом будет настоящее.
Нелли посмотрела на свою руку. Кольцо было на месте. Обручальное, гладкое, золотое, чуть потёртое на внутренней стороне. Восемнадцать лет она его не снимала, даже когда мыла полы, даже когда стригла ногти. Под ним на коже осталась белая полоска, которая никогда не загорала.
На Новый год Глеб подарил ей набор кастрюль. Хорошие кастрюли, с толстым дном. Она тогда обрадовалась.
— Злата, вы где сегодня ночевать будете? — спросила Нелли.
Злата подняла на неё глаза. Удивлённые, круглые.
— Я не знаю?
— Глеб, ты где собирался ночевать?
— Здесь, — сказал он. — Я тут прописан.
— Хорошо. Ты можешь ночевать здесь. На диване в большой комнате. А Злата?
Глеб молчал. Нелли смотрела, как он стоит у холодильника, большой, широкоплечий, с сединой на висках, и молчит, и в этом молчании было больше ответа, чем в любой его законченной фразе.
Он не знал. Он правда не знал. Он рассчитывал, что Нелли подвинется, как двигалась всегда, и вопрос решится сам.
— У меня подруга есть, — сказала Злата медленно. — В Люблино. Она одна живёт. Можно, я ей позвоню?
— Конечно, — сказала Нелли.
Злата вышла в прихожую. Было слышно, как она шуршит в кармане пальто, как пищит телефон, как она говорит кому-то: «Ир, привет, это я, прости, что поздно».
Глеб и Нелли остались вдвоём. Он отставил кружку и сделал шаг к ней.
— Нель.
— Не надо.
— Ты не так всё поняла.
— А как я должна понять?
Он вздохнул.
— Я запутался. Это правда. Я запутался, и мне нужно время. Злата хорошая, но она… она не ты. Я это понял за эту неделю. Понимаешь? Я понял.
Нелли смотрела на пятно копоти на кафеле.
Неделю назад он ушёл, не оглянувшись. Сегодня пришёл с её вещами. А теперь, когда Злата за стенкой звонит подруге, он говорит «она не ты».
Что она должна была почувствовать? Облегчение? Победу?
В груди было пусто и холодно, как в кладовке, где отключили отопление.
Злата уехала в половине одиннадцатого. Такси ждало у подъезда, жёлтое, с шашечками на крыше. Глеб помог донести чемоданы до лифта, но вниз не поехал.
Нелли вышла на площадку следом. Злата уже стояла в лифте, придерживая ногой дверь, и пыталась застегнуть серый чемодан, у которого разошлась молния.
— Подождите, — сказала Нелли.
Она сходила в квартиру и вернулась с большим пакетом. Положила туда остатки пирога с капустой, который пекла в среду и который никто не ел, банку малинового варенья и шерстяные носки.
— У вас пальто лёгкое, — сказала она. — И Мие варенье. Если будет кашлять.
Злата взяла пакет обеими руками. Её подбородок дрожал.
— Зачем вы…
— Не знаю.
И это было правдой. Нелли правда не знала. Может, потому что увидела в этой женщине себя восемнадцатилетней давности, когда Глеб нёс её на руках по лестнице в загс и обещал, что всё будет. Может, потому что Злата тоже держалась. Тоже стояла в чужой прихожей и тоже ждала, что кто-то подвинется.
— Он вам что-то обещал? — спросила вдруг Злата. — Когда женился?
— Обещал.
— И не выполнил?
Нелли подумала.
— Выполнял. Какое-то время.
Дверь лифта начала закрываться. Злата отпустила её ногой, и в последнюю секунду, в щели между створками, Нелли увидела, как она снимает серебряное колечко с голубым камнем и кладёт его в карман пальто.
Лифт загудел и пошёл вниз.
Нелли стояла на площадке, пока гудение не стихло. Снизу, с четвёртого этажа, скрипнула дверь. Анна Павловна. Конечно.
Глеб спал на диване. Ну, как спал. Нелли слышала через стенку, как он ворочается, как скрипят пружины, как он встаёт и ходит на кухню пить воду. Три раза. Каждые полтора часа.
Она сама не спала. Лежала, смотрела в потолок, где от уличного фонаря на побелке дрожала полоска света. Обручальное кольцо давило на палец, хотя никогда раньше не давило.
В три часа ночи она встала и пошла на кухню. Глеб сидел там за столом в темноте, в майке и трениках. Перед ним стояла коричневая кружка «Лучший папа». Он нашёл её за банкой с гречкой.
— Не спится? — спросил он.
— Нет.
— Мне тоже.
Нелли налила себе воды. Села напротив. Между ними на столе было кольцо от его кружки, влажный круг на клеёнке, и он машинально обводил его пальцем.
— Нель, — сказал он. — Давай попробуем ещё раз.
Она не ответила.
— Я дурак. Я знаю. Седина в бороду, все дела. Это всё было… не по-настоящему. Как в кино. Знаешь, когда ты молодой, и всё кажется…
— Ты не молодой, Глеб.
— Вот именно. Поэтому и захотелось. Почувствовать.
— А что ты почувствовал?
Он помолчал, обводя круг пальцем.
— Что я старый. Что у неё маленький ребёнок, который орёт по ночам. Что у неё ипотека за машину, кредитка, мать с давлением. Что я ей нужен не я, а квартира.
— Квартира, которая не твоя.
— Ну да.
— А ты ей сказал, что твоя.
Глеб поднял глаза.
— Я хотел, чтобы она осталась. Я испугался, что она уйдёт.
— А ко мне ты вернулся, потому что испугался, что она останется?
Он ничего не сказал. Только перестал обводить круг. Палец замер на клеёнке, на полпути.
За окном проехала снегоуборочная машина, оранжевая мигалка прошлась по потолку, по стенам, по лицу Глеба. В этом свете он выглядел совсем чужим. Морщины у глаз, которых она раньше не замечала. Губы, сжатые в тонкую линию.
— Я подумаю, — сказала Нелли.
— Правда?
— Я сказала, что подумаю.
Он кивнул, и плечи у него опустились, будто из него выпустили воздух. Он встал, поставил кружку в раковину и пошёл к дивану. Уже в дверях обернулся:
— Нель. Спасибо.
Она осталась сидеть одна. Круг от его кружки на клеёнке медленно высыхал, по краю, снаружи внутрь.
Следующие четыре дня были похожи на прежнюю жизнь так сильно, что от этого было страшно.
Глеб вставал в семь. Брился в ванной, оставлял на раковине щетинки. Пил чай, дуя на него три раза. Уходил на работу, возвращался в шесть. Ужинал. Смотрел телевизор, переключая с канала на канал. Спал на диване, но уже не ворочался.
Он купил новое стекло для зеркала. Принёс в субботу, большое, завёрнутое в картон, и прислонил к стене в прихожей.
— В воскресенье поменяю, — сказал он. — Давно обещал.
— Давно, — согласилась Нелли.
Он купил продукты. Сам, без списка. Принёс сметану не той жирности и хлеб не тот, но Нелли ничего не сказала. Он починил капающий кран в ванной, который капал с января. Он даже постучался в комнату Таисии и полчаса стоял под дверью, говоря что-то тихое и неразборчивое.
Таисия не открыла.
Нелли смотрела на всё это и думала: вот оно. Вот то, чего она хотела в прошлый четверг, когда стояла с полотенцем в руках. Чтобы он вернулся. Чтобы всё стало как раньше.
Всё и стало как раньше. Кроме одного. Каждое утро, проходя мимо зеркала, она видела ключ с красной ниткой. Глеб пользовался своим основным ключом, тем, что был в кармане куртки. А этот висел. Он его так и не взял.
Может, тоже не знал зачем.
Во вторник вечером Таисия наконец вышла к ужину. Села на своё место, положила себе картошки. Не подняла глаз.
— Тайка, — сказал Глеб. — Я хотел тебе сказать…
— Пап, ешь, пожалуйста.
— Я просто…
— Ну типа ешь, а?
Он замолчал и стал есть. Нелли смотрела, как дочь режет котлету на мелкие кусочки, мельче, чем нужно, и так и не съедает ни одного.
После ужина Таисия задержалась на кухне, пока Глеб ушёл к телевизору. Помогла матери вытереть тарелки. Вытирала долго, тщательно, одну за другой.
— Мам, — сказала она наконец, не поднимая головы. — Ты его простишь?
— Не знаю, Тась.
— А я, наверное, нет. Ну типа никогда.
— Это твоё право.
— А ты? Ты имеешь право?
Нелли поставила тарелку в сушилку.
— Имею. Как и ты.
Таисия кивнула. Повесила полотенце на ручку духовки, ровно, уголок к уголку. Так, как всегда вешала мать.
В среду, на тринадцатый день с того четверга, когда он ушёл, Нелли вернулась с работы раньше. В поликлинике отключили электричество, и всех отпустили в три. Она поднялась на пятый этаж пешком, потому что лифт тоже стоял, и, открывая дверь, услышала голос Глеба.
Он был дома. Посреди рабочего дня. Говорил по телефону в большой комнате, громко, тем своим голосом, каким разговаривал с подрядчиками.
— Да, понимаю. Нет, она пока не знает. Нет, это вопрос времени. Я прописан, у меня есть право проживания, пока брак не расторгнут. А расторгать я не собираюсь. Слушай, ну пусть попробует меня выписать с ребёнком несовершеннолетним, суд это будет решать полгода. Да. Да, я в курсе, что квартира её. Но если она захочет, чтобы я ушёл, ей придётся договариваться. По-хорошему. С компенсацией.
Нелли застыла в прихожей с ключами в руке. Связка тихо звякнула. Она прижала её к груди, чтобы не звенела.
— Слушай, Римма, ну что ты как маленькая, — продолжал Глеб. — Я восемнадцать лет вкладывался в эту квартиру. Ремонт, окна, кухня. Это мои деньги. Я имею право на свою долю, по-человечески. Не по закону, а по-человечески. Злата тут ни при чём, со Златой всё. Я ей сам сказал не звонить.
В груди у Нелли что-то медленно повернулось, как ключ в старом замке.
Со Златой всё. Он сам ей сказал не звонить.
А ей, Нелли, он сказал: давай попробуем ещё раз.
Не ради неё. Ради компенсации. Ради доли «по-человечески». Ради того, чтобы прописка, которую она подарила ему восемнадцать лет назад, как кладут на стол хлеб и соль, стала его рычагом.
Она тихо, очень тихо положила ключи на тумбочку. Посмотрела в треснувшее зеркало. Отражение было разрезано пополам, одна половина лица чуть выше другой. Ровно как у Глеба в тот четверг.
Новое стекло так и стояло у стены, завёрнутое в картон. В воскресенье он его не поменял.
— Глеб, — сказала Нелли.
Он выронил телефон на диван. Обернулся. Лицо у него сначала побелело, потом пошло красными пятнами, от шеи вверх.
— Ты рано.
— Свет отключили.
— Я… это Римма звонила. По работе.
— По работе Риммы?
Он поднялся. Шагнул к ней. Нелли не отступила, хотя он был выше на голову и шире вдвое. Она стояла в дверях комнаты, в пальто, и держала руки опущенными вдоль тела. Пальцы мелко подрагивали. Она прижала их к бёдрам.
— Ты не так поняла, — начал он.
— Ты это уже говорил. В четверг. Ночью. Над кружкой.
— Нель, это просто разговор. Я обсуждал варианты. На всякий случай. Ты же сама сказала «я подумаю». Ну и я подумал. На всякий.
— На случай чего?
— На случай, если ты откажешь.
— И тогда ты потребуешь компенсацию.
— Я восемнадцать лет…
— Ты восемнадцать лет здесь жил, Глеб. В квартире, где не платил аренду. Где тебя кормили и где тебе стирали. Окна мы меняли на деньги от продажи бабушкиной дачи. Ты сам это забыл или мне напомнить, где лежат чеки?
Он открыл рот и закрыл.
Нелли говорила тихо. Ни разу не повысила голос. И с каждым словом видела, как он сжимается, как будто тихий голос страшнее любого крика. Она этого не планировала. Просто голос сам стал таким. Ровным, как линейка.
— Злата знала, что ты собираешься со мной делать? — спросила она.
— Злата тут ни при чём.
— Я спросила, знала ли она.
— Нет.
— А что ты ей сказал, когда отправил её к подруге в Люблино?
Глеб отвёл глаза.
— Сказал, что так будет правильно.
Нелли кивнула. Конечно. Так будет правильно. Так будет правильно для всех. Это были его слова для любой ситуации, как универсальный ключ, который подходит ко всем дверям и не открывает ни одну.
— Собирай вещи, — сказала она.
— Ты не имеешь права. Я прописан.
— Имею. Как собственник, я подам в суд, чтобы расторгнуть брак. Тае шестнадцать, значит, через суд, а не через загс, я знаю. И алименты на неё до восемнадцати, я тоже знаю. А после расторжения ты бывший член семьи собственника. И суд тебя выпишет. Может, через полгода. Может, раньше. Но выпишет.
— Ты пожалеешь.
— Может быть.
Она сама удивилась тому, как спокойно это прозвучало.
Глеб постоял ещё минуту. Потом сел на диван, на тот самый, где спал последние пять ночей, и закрыл лицо руками. Большие, крупные ладони, с обручальным кольцом на правой. Плечи у него вздрагивали.
Нелли смотрела на него и ничего не чувствовала. Ни жалости, ни злости. Только холод в кончиках пальцев и странную лёгкость в затылке, как будто кто-то снял с головы тяжёлую шапку.
Сколько лет она носила эту шапку? Сколько лет «всегда держалась»?
Он уходил в пятницу вечером. Собирал вещи два дня: свитера, джинсы, костюм с выпускного, тёмно-зелёный пуховик с оторванной петелькой. Носки, свёрнутые по парам. Гантели. Коричневую кружку «Лучший папа» он подержал в руках и поставил обратно на полку.
— Это Тайкин подарок, — сказал он. — Пусть у неё останется.
— Забери, — сказала из своей комнаты Таисия. Дверь была приоткрыта на ладонь. — Ну типа это же тебе подарено. Не мне.
Глеб постоял. Потом завернул кружку в свитер и положил в сумку.
Он снял квартиру где-то в Бирюлёво, Нелли не уточняла. Римма потом сказала по телефону, что однушку, на первом этаже, с видом на гаражи. Что Злата ему так и не позвонила. Что он звонил ей сам, а она не взяла трубку.
В прихожей он долго обувался. Шнурки не слушались, он завязывал их, развязывал и завязывал снова. Нелли стояла в дверях кухни. В руках у неё на этот раз ничего не было, ни полотенца, ни тарелки.
— Стекло, — сказал Глеб, кивнув на картонный свёрток у стены. — Я обещал.
— Я сама поменяю.
— Ты не умеешь.
— Научусь.
Он поднял сумки. Посмотрел на крючок у двери, где висел ключ с красной ниткой. Протянул было руку, но остановился.
— Это же мой.
— Он висит на этом крючке с третьего класса Таи, — сказала Нелли. — Пусть висит.
— Зачем он тебе?
— Не знаю.
Глеб опустил руку. Свой основной ключ, тот, что был у него в кармане, он положил на тумбочку под зеркалом. Металл тихо стукнул о дерево.
Дверь закрылась мягко. Он никогда не хлопал.
Нелли стояла в прихожей и слушала, как гудит лифт, как хлопает внизу подъездная дверь, как с четвёртого этажа скрипит дверь Анны Павловны. Потом всё стихло. Только часы на кухне тикали, отчётливо, каждый удар отдельно.
На тумбочке лежал его ключ. На крючке висел ключ с красной ниткой.
Она долго смотрела на оба.
Стекло меняли в воскресенье, вдвоём с Таисией. Нашли в интернете видео, где мужик с бородой показывал, как снимать старое зеркало с крепежей. Таисия держала телефон и ставила на паузу, а Нелли откручивала шурупы старой отвёрткой, которая нашлась в бабушкином ящике с инструментами.
— Мам, левее, — командовала дочь. — Нет, ну типа другой шуруп. Вон тот, ржавый.
— Вижу.
— Ты не видишь, ты не туда крутишь.
— Тась, держи телефон.
— Я держу!
Старое зеркало сняли без происшествий. Оно оказалось тяжелее, чем выглядело, и Нелли чуть не уронила его, когда переносила на балкон. Таисия подхватила за угол. Трещина в солнечном свете сверкнула, тонкая, как волос.
Новое стекло встало ровно. Целое. Без единой царапины. Нелли закрутила последний шуруп, отошла на шаг и посмотрела на себя.
Сорок четыре года. Рост сто шестьдесят шесть. Волосы тёмно-русые, до плеч, с седой прядью у правого виска, которую она давно перестала закрашивать. Глаза зелёные, с жёлтыми крапинками у зрачка, бабушкины. Под глазами усталость, но уже другая. Не та, что накапливается годами, а та, что бывает после долгой работы, когда сделал и можно сесть.
Лицо в зеркале было целым. Обе половины на одной высоте.
Таисия встала рядом. Выше на полголовы. Они смотрели на себя вдвоём, и Таисия вдруг тихонько засмеялась.
— Ну типа мы красивые, мам.
— Типа да.
Нелли вдруг поняла, что впервые за две недели улыбается. Она даже не сразу узнала это ощущение. Мышцы щёк затекли, будто забыли, как это делается.
Вечером, когда Таисия ушла к себе делать уроки, Нелли осталась в прихожей одна.
Ключ Глеба лежал на тумбочке. Она взяла его, повертела в пальцах, холодный, тяжёлый, с потёртой бородкой, и убрала в ящик. Глубоко, под квитанции за свет.
Потом сняла с крючка ключ с красной ниткой.
Нитка была совсем выцветшая, почти розовая. Узел морской, тугой, двенадцатилетней давности. Нелли попробовала развязать его ногтем. Не поддавался.
Морским, Тайка, морским вяжи, чтобы не развязалось.
Она подержала ключ на ладони. Потом пошла на кухню, взяла ножницы из стакана на подоконнике и аккуратно, по одной нитке, разрезала узел. Красный обрывок упал на стол, рядом с белой кружкой с отбитой ручкой.
Нитку она не выбросила. Положила в бабушкину шкатулку, ту, что стояла на серванте, к пуговицам и старым серёжкам.
А голый ключ, без нитки, отнесла в комнату дочери.
Таисия сидела за столом, в наушниках, над учебником по алгебре. Нелли положила ключ рядом с тетрадкой.
— Это что? — Таисия сдвинула наушник.
— Запасной. Пусть будет у тебя.
— А нитка где?
— В шкатулке.
Дочь взяла ключ, повертела его так же, как только что вертела мать. Посмотрела на Нелли долгим взглядом, серым, отцовским, но совсем не похожим на отцовский.
— Мам, я тебе другую привяжу. Ну типа новую. Хочешь?
— Какую?
— Не знаю. Зелёную, может. У меня есть нитки для фенечек.
— Привяжи.
Таисия порылась в ящике стола и достала моток, ярко-зелёный, как весенняя трава во дворе, которой ещё не было. Отмотала кусок, перекусила зубами и принялась вязать. Высунула кончик языка, как в третьем классе. Пальцы у неё были длинные и ловкие.
Нелли стояла рядом и смотрела.
— Морским вяжешь? — спросила она.
Таисия подняла глаза и улыбнулась.
— Ну нет. Простым. Чтобы, если что, можно было развязать.
За окном фонарь у подъезда наконец перестал мигать. Ровный жёлтый свет падал на подоконник, на моток зелёных ниток, на две руки над ключом. Нелли сняла с пальца обручальное кольцо, впервые за восемнадцать лет, и положила его на подоконник, в этот свет.
Белая полоска на коже, которая никогда не загорала, казалась в темноте почти светящейся.
К лету она загорит.
