– Где твои девяносто тысяч? Я уже пообещал их маме!
Вадим держал мой телефон двумя пальцами за край, словно грязную тарелку, и тянул его ко мне через стол.
– Открывай приложение. Хочу видеть, сколько там на самом деле.
Я только что пришла с вызова. На куртке был запах хлева, в сумке лежали ампулы и шприцы, а в ботинках хлюпало после грунтовки за Мокшанкой. Электрички в ту сторону не ходят, автобус бывает два раза в день, и от остановки до фермы я шла пешком почти три километра.
– Положи, пожалуйста, телефон, – сказала я.
– Ира, я спрашиваю нормально. Маме ремонт нужен. Ванная течёт, соседей снизу уже два раза заливало. Я сказал, что в субботу привезу.
– Ты сказал. А меня спросить?
Он положил телефон, но не отодвинул руку.
– А что тебя спрашивать? Мы семья или кто? Деньги лежат мёртвым грузом, а у человека потолок у соседей мокрый.
Девяносто тысяч я откладывала три года. По пять, по три, иногда по полторы. С премий, с подработок, с тех вызовов, где хозяева совали в карман лишнюю тысячу, потому что приехала ночью к корове, которая не могла растелиться. Эти деньги были моей машиной. Точнее, её половиной: коллега, Рашид Ильдарович, продавал старую «Ниву» за двести сорок тысяч и соглашался ждать остаток до весны.
– Откуда ты вообще узнал про эти деньги? – спросила я.
– Ты же сама вкладку на ноутбуке не закрыла. В воскресенье.
В воскресенье я действительно проверяла накопительный счёт. И действительно, видимо, не закрыла.
– Это деньги на машину, Вадим. Ты знаешь. Мы год назад об этом говорили, и ты сказал «правильно, копи».
– Ну год назад. А сейчас ситуация другая.
На плите у меня стояла кастрюля с гречкой, которую я сварила утром перед выездом. Он её даже не разогрел. Сидел и ждал меня с этим разговором.
Про себя я знаю одно: я плохо умею спорить, когда меня ставят перед фактом. Мама с папой развелись, когда мне было двенадцать. Папа ушёл к другой женщине, мама полгода плакала по ночам на кухне, и я рано поняла, что если в доме что-то сломалось, чинить это буду я. Кран, полку, мамино настроение. Чинила и никому ничего не говорила. Привычка осталась.
Квартиру, в которой мы с Вадимом жили, мне подарил папа, когда мне исполнилось двадцать пять. Это была его попытка что-то загладить, и он сам оформил дарение у нотариуса. Двушка в панельном доме на Окружной, третий этаж. Вадим переехал ко мне через год, ещё до свадьбы. За четырнадцать лет брака он ни разу не напоминал, что живёт в моей квартире, и я ценила это. Наверное, слишком ценила.
– Я не дам эти деньги, – сказала я.
Он встал. Стул проехал по линолеуму с таким скрипом, что я невольно поморщилась.
– Значит, так. Мать в ванной на табуретке моется, потому что поддон треснул, а ты на свою железку копишь.
– На железку, на которой я буду ездить на работу. Вместо того чтобы три километра пешком по грязи.
– Ты ездишь на работу, а я на чём, по-твоему? – Он схватил куртку. – Ладно. Я позвоню маме и скажу, что ты отказала. Сама ей потом объяснишь.
Дверь хлопнула. Я стояла посреди кухни и смотрела на свой телефон. Экран погас. Гречка в кастрюле совсем остыла.
Вернулся он ночью. Лёг молча, отвернувшись к стене. Утром, пока я собиралась, на кухню вышел в трусах и майке и сказал, наливая себе воды:
– Мама плакала. Просто чтоб ты знала.
–––
Нина Аркадьевна позвонила мне в среду, когда я стояла в очереди в районной ветстанции за справками на вакцину.
– Ирочка, ты только не думай, что я жалуюсь. Я просто хотела сказать. Мне не надо от тебя ничего. Я как-нибудь сама.
Голос у свекрови был ровный, с паузами в нужных местах. Она тридцать лет проработала завучем и умела говорить так, что ты сам начинал оправдываться.
– Нина Аркадьевна, я понимаю про ванную. Давайте я приеду, посмотрю, что там. Может, не всё так дорого. Поддон можно поменять тысяч за восемь.
– Ой, не надо приезжать, у меня тут разруха. Вадик мастера нашёл, мастер посчитал. Восемьдесят семь с материалами. Плитку тоже надо, она отваливается.
– Я всё-таки приеду в субботу.
Пауза.
– Ну приезжай, – сказала она так, словно я напросилась на чужой праздник.
Свекровь жила в другом конце города, в кирпичной пятиэтажке у рынка. Однушка, которую они с покойным свёкром получили ещё в восьмидесятых. Квартира была старая, но аккуратная, и Нина Аркадьевна всегда держала её как витрину.
В субботу я приехала с пакетом. Купила по дороге творог, яблоки и её любимое печенье с изюмом. Вадим со мной не поехал, сказал, что у него смена. Он работал диспетчером в транспортной компании, и смены у него иногда менялись так, что я не успевала запоминать.
Дверь мне открыла не свекровь, а золовка, Светлана.
– О, – сказала она. – А мама не говорила, что ты придёшь.
Света была младше Вадима на шесть лет. Разведена, с сыном-подростком, снимала квартиру в соседнем доме и бывала у матери почти каждый день. Со мной она держалась вежливо, но с той прохладцей, которую я давно перестала замечать.
В прихожей стояла коробка. Большая, на боку крупно было написано «Тефаль». Я машинально прочитала: мультиварка, та, что с функцией хлебопечки.
– Это Светина, – быстро сказала Нина Аркадьевна, выходя из комнаты. – Ей на работе подарили, она у меня хранит, у неё места нет.
Я кивнула и пошла в ванную. Поддон и правда был треснут: длинная трещина шла от слива к углу. Плитка над ванной кое-где отошла. Но потолок у соседей, как я потом спросила у самой соседки на лестнице, заливало один раз, три года назад, и то из-за стиральной машины.
– Нина Аркадьевна, – сказала я, вытирая руки полотенцем. – Давайте сделаем поддон и затрём швы. Я сама могу заплатить за поддон. Это не девяносто тысяч.
Она поджала губы.
– Ирочка, ну что ты меня как девочку уговариваешь. Мастер сказал, что делать надо полностью. Иначе через год опять.
– Какой мастер? Можно его телефон?
– Это Вадик знает.
Света стояла в дверях кухни, скрестив руки, и смотрела куда-то мимо меня.
Обратно я ехала на маршрутке и думала. Я не люблю считать чужие деньги. Но свекровь получала пенсию бывшего педагога, около тридцати двух тысяч. Квартплата у неё была небольшая. Света работала администратором в стоматологии. Мультиварка за пятнадцать тысяч в подарок от работы? Может быть. Бывает.
Дома меня ждал Вадим. Он не был на смене. Сидел перед телевизором, и по тому, как быстро он повернулся на звук ключа, я поняла, что он ждал.
– Ну что, посмотрела? Убедилась?
– Посмотрела. Поддон за восемь тысяч, плитка ещё тысяч десять, работа. Если хорошо поискать, выйдет тридцать. Я готова дать на поддон.
Он выключил телевизор.
– То есть я, значит, вру? Мать врёт?
– Я этого не говорила.
– Ты это сделала. Поехала проверять. – Он подошёл ближе. – Ты понимаешь, как это выглядит? Невестка приехала с ревизией.
– Я приехала с творогом.
Он посмотрел на меня так, будто впервые увидел.
– Знаешь что. Деньги на этом счёте ты копила в браке. Значит, они общие. И я имею право. Я юриста спрашивал.
Вот тут он ошибся. Не в законе, в законе он, скорее всего, был прав: то, что заработано в браке, считается общим. Ошибся он в том, что сказал это вслух. Потому что если мои накопления общие, то общими были и все остальные наши деньги. И мне вдруг стало очень интересно, куда они уходили.
–––
У нас с Вадимом была общая карта. Точнее, моя карта, к которой я лет пять назад выпустила ему дополнительную, чтобы не путаться с продуктами и коммуналкой. Я переводила туда свою зарплату, он свою. Платили за свет, за интернет, за еду, за его бензин, когда у нас ещё была его старая «девятка», давно проданная. Выписку я никогда не открывала. Зачем? Мы же не чужие.
В понедельник вечером, когда Вадим ушёл на ночную смену, я села за ноутбук. Тот самый, где оставила открытую вкладку.
Выгрузила выписку за год. Сначала не поняла, что ищу. Потом стала просто читать сверху вниз, строчку за строчкой, как читаю вакцинальный журнал на ферме.
«Перевод Нине Аркадьевне К. – 5000». Март.
«Перевод Нине Аркадьевне К. – 7000». Апрель.
«Перевод Нине Аркадьевне К. – 12000». Май.
Я отложила ручку. Налила себе воды и выпила её стоя у окна. Двор был пустой, под фонарём кот сидел на капоте чьей-то машины.
Потом вернулась и досчитала до конца. С марта по сентябрь с общей карты свекрови ушло семьдесят три тысячи. Восемь переводов. Последний, на пятнадцать тысяч, был двадцать седьмого августа.
В марте Вадим сказал мне, что у мамы давление и нужны новые таблетки, и я сама дала ему две тысячи на тонометр. Две. А в этот же месяц с нашей карты ушло пять.
Я сидела и думала, что сказать ему утром. Первая версия, которая пришла в голову, была почти утешительной: мать болеет, он не хочет меня волновать, стыдится просить. Может, у неё долги. Может, Света что-то натворила с кредитами, и мать её вытаскивает, а Вадим помогает матери. Такое бывает. Я бы поняла. Я бы, наверное, даже помогла, если бы он просто сказал.
Но тогда зачем ремонт? Зачем мастер, которого никто не может назвать?
Утром Вадим пришёл со смены серый, пахнущий чужим табаком из диспетчерской. Я поставила перед ним тарелку с яичницей и положила рядом распечатку.
Он посмотрел на листок. Потом на меня.
– Ты что, шпионишь?
– Это моя карта, Вадим. И наш общий бюджет. Ты же сам сказал, что всё общее.
– Это маме. На лекарства.
– Семьдесят три тысячи на лекарства за полгода?
– У неё щитовидка, ты в курсе? Анализы платные, врачи платные.
– Почему ты мне не сказал?
Он отодвинул тарелку.
– Потому что ты бы начала вот это. – Он ткнул пальцем в распечатку. – Считать. Ты всё считаешь, Ира. Ты даже корове температуру записываешь в тетрадку.
– Это моя работа.
– А это моя мать.
Он ушёл спать. Я поехала на вызов к козам в Терновку и всю дорогу в автобусе смотрела в окно на мокрые поля. Если бы у свекрови были серьёзные проблемы со здоровьем, я бы знала. Она бы сама рассказала, во всех подробностях, со ссылками на заведующую поликлиникой. Нина Аркадьевна любила болеть публично.
Вечером я позвонила ей сама.
– Нина Аркадьевна, как ваша щитовидка?
Пауза была чуть длиннее, чем нужно.
– А что щитовидка? Нормально. Пью «Эутирокс», как все.
– Анализы дорогие, наверное?
– Да по ОМС сдаю. Ирочка, а что случилось?
– Ничего. Просто беспокоюсь.
Положив трубку, я долго сидела на краю дивана. Значит, не лекарства. Тогда что?
–––
Наверное, я бы так и билась головой о стену, если бы не тётя Люба.
В декабре прошлого года умер дядя Толя, старший брат свёкра. Одинокий, бездетный, жил в Кирсанове, в двух часах езды. Мы с Вадимом ездили на похороны вместе, на рейсовом автобусе, и я помню его маленькую квартирку на втором этаже деревянного дома, где обои отходили пузырями, а на подоконнике стояли засохшие герани в банках из-под майонеза.
На поминках, в столовой при доме культуры, соседка дяди Толи, тётя Люба, сунула мне листок со своим номером. «Если что про кота узнать, звоните». У дяди Толи остался кот, и я тогда пообещала найти ему хозяев. Нашла, кстати: забрала женщина с почты. Тёте Любе я позвонила ещё раз в январе, рассказала, и мы немного поговорили про погоду.
На обратной дороге с похорон Вадим сказал фразу, которую я тогда пропустила мимо ушей:
– Квартира там развалюха. Ничего не стоит. Мама даже связываться не будет.
Свёкор умер давно, и я не задумалась, кто вообще наследует за дядей Толей. Мне казалось, что никто. Или государство. Я в этом не разбиралась.
В пятницу Вадим опять завёл разговор о деньгах. Он больше не кричал. Он выбрал другую тактику, и она оказалась хуже крика.
– Ир, – сказал он вечером, садясь рядом на диван. – Давай без войны. Мама обиделась, Светка со мной не разговаривает, говорит, у меня жена жадная. Мне это надо? Давай так. Ты даёшь девяносто, а я тебе потом с зарплаты верну. Частями.
– С какой зарплаты, Вадим? Ты за полгода семьдесят три тысячи отдал из нашей общей. Это и твоя зарплата тоже. Ты вернёшь мне из денег, которые и так уходят твоей маме?
Он помолчал.
– Ты не понимаешь, как это для меня. Я мужик. Я пообещал.
– Ты пообещал чужие деньги.
– Наши! – Он всё-таки сорвался. – Наши, Ира! Сколько можно! Ты живёшь, как будто ты одна! Как будто я тут квартирант!
И тогда он сказал фразу, после которой я перестала оправдываться.
– Если ты в субботу не дашь деньги, я у матери поживу. Посмотрим, как ты одна.
Я смотрела на него и думала, что раньше это действительно было бы страшно. Двадцать девять лет назад я смотрела, как папа складывает рубашки в спортивную сумку, и решила, что со мной так не будет никогда. Я буду удобной, хорошей, нужной. Буду всё чинить сама. И меня не бросят.
А сейчас мне было не страшно. Мне было интересно, почему он так спешит именно к субботе.
– Живи, – сказала я. – Только сначала скажи: почему именно в субботу?
Он не ответил. Встал и ушёл на кухню. Я слышала, как он набирает чей-то номер и, не дождавшись ответа, сбрасывает.
Всю ночь я пролежала, глядя в потолок. Вадим спал на краю, отвернувшись, и дышал тяжело, как после бега. Где-то в три я встала, вышла на кухню и включила ноутбук.
Мне вспомнилась коробка в прихожей у свекрови. Мультиварка за пятнадцать тысяч. Светин «подарок от работы». И мне вдруг пришла в голову простая мысль, от которой стало стыдно: я столько месяцев думала, что у свекрови нет денег, но ни разу не видела, чтобы у неё их не было. Она не экономила на продуктах, когда я приезжала. Не просила у меня ничего лично. Деньги просил Вадим. От её имени.
В субботу я поехала не к свекрови, а на вызов. Хозяйка с хутора позвонила в шесть утра: овца с раздутым брюхом. На обратной дороге, на остановке, где ветер гонял по асфальту обёртки от мороженого, я набрала тётю Любу.
– Ой, Ирочка! – обрадовалась она. – А я как раз вас вспоминала. Ну что, получили денежки-то?
Я не сразу поняла.
– Какие денежки, тётя Люба?
– Да за Толину квартиру. Свекровь твоя её продала в августе. Мне соседи новые сказали, молодые, с ребёночком. Миллион двести, говорят, отдали. Для Кирсанова дорого, но место-то хорошее, у школы.
У меня вдруг пересохло во рту.
– Свекровь? Нина Аркадьевна?
– Ну а кто ж. Она к нотариусу ездила ещё зимой, ко мне заходила, документы Толины спрашивала. Он же ей бумагу написал, завещание, ещё лет восемь назад, когда свёкор твой живой был. Мне Толя сам говорил: «Нинке оставлю, она хоть на могилу ездить будет». А она, между нами, и на сорок дней не приехала. Ты прости меня, старую, что болтаю. Я думала, вы знаете.
Я сказала «спасибо», попрощалась и села на мокрую скамейку под навесом.
Миллион двести тысяч. С августа. Двадцать седьмого августа Вадим перевёл матери последние пятнадцать тысяч с нашей карты. В сентябре узнал про мои девяносто. В сентябре же в прихожей у свекрови появилась коробка с мультиваркой.
Она знала. Он знал. Он ездил со мной на похороны и говорил: «Развалюха, ничего не стоит».
–––
Домой я приехала около трёх. Вадима не было. На столе лежала записка: «Я у мамы. Позвони, когда передумаешь».
Я не стала звонить. Сначала я позвонила в Кирсанов, в нотариальную контору. Номер нашла на сайте Федеральной нотариальной палаты. Мне, конечно, никто ничего не рассказал про чужое наследство, и правильно: нотариус не обязан отвечать постороннему человеку. Но секретарь подтвердила, что наследственное дело после Анатолия Петровича Кононова у них заводилось и уже закрыто. Больше мне было и не нужно.
Потом я открыла сайт кадастровой палаты и заказала выписку из ЕГРН на квартиру по адресу, который помнила по похоронам. Выписку о переходе прав любой может заказать за плату, это я знала ещё с тех пор, как папа оформлял дарение. Через двенадцать часов она пришла мне на почту. В графе «правообладатель» с июня значилась Кононова Нина Аркадьевна, с девятнадцатого августа – совершенно чужая фамилия.
Я распечатала её на стареньком принтере. Рядом положила выписку по нашей карте. И долго смотрела на два листа рядом.
Вадим вернулся в воскресенье вечером. Не позвонил, просто открыл дверь своим ключом. Видимо, у мамы ему быстро надоело.
– Ну? – спросил он с порога. – Передумала?
– Садись, – сказала я.
Он сел. Я положила перед ним выписку из ЕГРН.
Он сначала не понял. Прочитал адрес. Прочитал фамилию матери. Прочитал дату. Лицо у него не побледнело, как пишут в книжках. Оно у него просто стало другим. Как у школьника, которого застали за списыванием, но он ещё надеется, что учительница не заметила.
– Это откуда?
– Из Росреестра. Это любой может заказать. – Я положила рядом вторую распечатку. – А это наша карта. Двадцать седьмое августа, пятнадцать тысяч. Через восемь дней после того, как твоя мать получила миллион двести.
Он молчал.
– Вадим. Скажи мне. Ты знал?
– Это мамины деньги, – сказал он наконец. – Она имеет право. Это её дядя. Её наследство. Тебя это не касается.
– Меня не касается её наследство. Меня касается, почему ты полгода переводил ей наши деньги и требовал с меня ещё девяносто.
Он встал, прошёлся до окна и обратно.
– Ну что ты хочешь услышать? Мама Светке отдала. На первоначальный взнос. У Светки сын, ей жить негде, она по съёмным мотается. Мама сказала: «Наследство Свете, а ремонт мне сын сделает. Ты ж у меня мужик». Что я, должен был ей сказать, что не могу? Что жена не даёт?
– Ты мог сказать мне правду.
– И что бы ты сделала? Ты бы сказала: пусть мать сама из наследства делает ремонт.
– Да. Именно так я бы и сказала.
– Вот поэтому и не сказал.
И стало очень тихо. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть.
Я смотрела на него и понимала: он не врал сейчас. Он правда не видел, что в этой истории не так. Мать отдала наследство дочери, сын пообещал матери ремонт, а платить должна была жена. Так у них было заведено задолго до меня. Просто я раньше не стояла на пути.
– Значит, так, – сказала я. – Ты сказал, что всё, что заработано в браке, общее. Хорошо. Тогда семьдесят три тысячи, которые ты отдал матери без моего согласия, тоже были общими. Половина из них моя. Я консультировалась у юриста в пятницу, и она объяснила, что при разделе это можно учесть.
– При каком разделе?
– При нашем. Я подаю на развод, Вадим.
Он рассмеялся. Коротко, неуверенно.
– Из-за ремонта?
– Нет. Дело в другом. Ты три года смотрел, как я хожу пешком по грязи на работу, и знал, на что я коплю. А потом пообещал эти деньги, не спросив меня, матери, у которой лежал миллион. Ты не попал в ситуацию. Ты её построил.
– А жить я где буду?
– У мамы. Ты же вчера там прекрасно ночевал.
Он посмотрел вокруг: на полки, где стояли его диски, на вешалку с его курткой.
– Это и моя квартира тоже. Я тут четырнадцать лет живу.
– Квартира подарена мне папой до брака. По договору дарения. Это моё личное имущество, оно не делится. Ты здесь зарегистрирован, и мне придётся решать это через суд, если не выпишешься сам. Но жить со мной ты больше не будешь.
Он долго молчал, потом достал телефон и набрал номер.
– Мам, – сказал он, когда ему ответили. – Она знает. Про Кирсанов.
Я не слышала, что ответила Нина Аркадьевна. Но я слышала, как изменился у него голос, и видела, как он отвернулся к стене, словно это могло что-то спрятать.
–––
Собирался Вадим три дня. Медленно, с паузами, с надеждой, что я передумаю. В среду позвонила Света.
– Ты разрушила брату жизнь из-за девяноста тысяч, – сказала она. – Поздравляю.
– Не из-за девяноста, – ответила я. – Из-за миллиона двухсот, про который мне забыли сказать. Как, кстати, ипотека? Одобрили?
Она бросила трубку.
Нина Аркадьевна мне не звонила. Через месяц, когда уже шёл бракоразводный процесс, она пришла ко мне на работу, в ветстанцию, и долго стояла у стенда с объявлениями, делая вид, что читает про бешенство. Потом подошла.
– Ирочка. Я ему говорила, что надо было тебе сказать. Это он придумал.
Я посмотрела на неё. На её новую сумку, на аккуратный берет.
– Нина Аркадьевна, вам кто ремонт делать будет?
Она промолчала.
– Поддон стоит восемь тысяч, – сказала я. – Могу дать телефон нормального мастера. Он недорого берёт.
Она взяла бумажку. Не знаю, позвонила ли.
При разделе юрист посоветовала мне не требовать половину переведённых денег через суд, а договориться: Вадим отказывается от претензий на мои накопления, а я не поднимаю вопрос о его переводах. Он согласился почти сразу. Видимо, мать объяснила, что в суде всплывёт и Кирсанов, и куда ушли деньги. Мировое соглашение мы подписали у нотариуса в ноябре, а с регистрационного учёта он выписался сам, без суда.
«Ниву» я купила у Рашида Ильдаровича в октябре, за неделю до того, как Вадим окончательно забрал последние вещи. Девяносто тысяч отдала сразу, остальное он согласился ждать до весны, как и обещал.
В первый же день я поехала на ней в Мокшанку, к той самой ферме, куда в сентябре шла пешком по грязи. Хозяин, высокий седой мужик в резиновых сапогах, вышел за ворота и присвистнул.
– О, доктор с колёсами! Растёт благосостояние.
– Растёт, – сказала я и полезла за сумкой на заднее сиденье.
Обратно ехала медленно. В машине пахло старой обивкой и чужим табаком, который не выветрился за двадцать лет. На повороте у элеватора я остановилась, открыла окно и минут пять просто сидела, глядя на пустое поле, по которому шёл трактор.
Никто не звонил. Никто не ждал меня дома с распечаткой, никто не требовал открыть приложение. В багажнике лежали ампулы, шприцы и пакет с яблоками, которые мне дала хозяйка фермы.
Я закрыла окно, включила поворотник и поехала домой. В свою квартиру. По своей дороге.
Иногда самое трудное не уйти, а впервые сказать: «Со мной так больше нельзя».
