— Поставь на место, — сказала Инга Петровна.
Я держала в руках чашку. Обычную, белую, с отбитой ручкой. Я только что вымыла её и хотела вытереть, но свекровь уже стояла рядом, скрестив руки поверх выцветшего фиолетового халата.
— Вы сами вчера мне её дали.
— Вчера я была добрая. Сегодня нет.
Артур сидел за столом и разглядывал клеёнку. Он всегда так делал: находил точку и смотрел в неё, пока гроза не пройдёт. Я поставила чашку на полку, но не туда. Инга Петровна переставила её на два сантиметра правее и вздохнула, будто я разбила сервиз.
Когда мы переезжали, всё звучало иначе.
— Поживёте у меня, накопите на первый взнос, — говорила она, раскладывая по тарелкам пирожки. — Я не зверь. Мы же семья.
Мы тогда снимали комнату на окраине, с окном во двор-колодец. Хозяйка подняла плату, и предложение свекрови показалось подарком. Трёхкомнатная квартира, высокие потолки, пятый этаж без лифта, зато тихий двор. Первые две недели я думала, что нам повезло.
Потом появились правила. Не вешать полотенце на батарею. Не включать свет в коридоре. Не открывать окно, потому что сквозняк. Не закрывать, потому что духота. На холодильнике повис листок, написанный крупными буквами: «Понедельник — ванная. Вторник — кухня…» А внизу: «Артур — мусор, вода, счета». Про себя Инга Петровна не написала ничего.
— А вы что делаете? — спросила я.
— Я организую хозяйство.
Помощь превратилась в долг, и проценты на него росли каждый день. «Я вас пустила». «Без меня вы бы жили на вокзале». «Неблагодарные». Она говорила это между делом, помешивая чай, и от этого было ещё обиднее. Однажды она позвонила моей маме и сообщила, что я не умею вести хозяйство, а Артур от моей стряпни похудел. Мама потом осторожно спросила, всё ли у нас в порядке. Я ответила, что всё хорошо. Я и сама пыталась в это поверить.
Хуже всего было смотреть на Артура.
В двадцать семь лет человек, который спорил с поставщиками и ловко чинил проводку, дома превращался в мальчика, боящегося неправильно поставить чашку. Мама звонила ему на работу по пять раз в день.
— Ты где?
— На работе, мам.
— А чем занимаешься?
— Работаю.
— Почему такой тон?
Если он не отвечал, потому что сидел на совещании, она встречала его в коридоре в пальто и с серым лицом.
— Я думала, тебя сбила машина.
— Я был занят.
— Занят он! А я тебе кто?
В тот вечер я нашла его на кухне. Он сидел над остывшим чаем и смотрел в стену.
— Почему ты не скажешь ей «хватит»?
Артур усмехнулся, но невесело.
— Ты не видела, что бывает дальше. Она может неделю не вставать. Потом звонит и шепчет, что умирает. Я приезжаю, у неё давление сто восемьдесят. Приезжает скорая, врач разводит руками. А мама смотрит на меня и говорит: «Видишь, до чего ты меня довёл».
— С каких пор так?
— Всегда. Отец ушёл, когда мне было шесть. Она сказала, что теперь я её единственный мужчина. И если я тоже уйду, она не переживёт.
Я взяла его за руку. Ладонь была ледяной. Тогда я впервые подумала, что Инга Петровна держит нас рядом не из любви. Пока мы живём под её крышей, Артур не может выбрать нас.
В день, когда всё кончилось, я задержалась на работе. Начальник прислал таблицу перед самым уходом, и домой я добралась только в десятом часу. По дороге купила курицу, сливки, сыр и макароны. Хотелось чего-то простого. Приготовила пасту, разложила по тарелкам.
Инга Петровна даже не взяла вилку.
— Это что?
— Паста с курицей.
— Я спрашиваю, почему ты опять наготовила ерунды.
— Мама, мы весь день работали, — тихо сказал Артур.
— Молчи! Я разве с тобой разговариваю?
Он замолчал. Я смотрела, как он снова уходит в свою точку на клеёнке, и что-то внутри меня тихо щёлкнуло.
— Хорошо, — сказала я. — Мы уйдём.
— Куда? На улицу? — Она взяла мою тарелку и поставила на стол так, что подпрыгнула ложка. — Через неделю приползёте. Будете стоять под дверью.
— Мы заплатили за всё, что ели.
— Ты мне никто!
Слова повисли между нами. В кухне стало очень тихо.
Я пошла в комнату и достала из-под кровати большую сумку. Руки дрожали, свитера не складывались. Артур стоял в дверях.
— Маш, ночь уже. Мы даже не знаем, куда ехать.
— У меня есть дедов дом.
— Там же всё разваливается.
— Зато там никто не скажет, что я никто.
Он долго смотрел на меня, потом достал из шкафа чемодан.
Инга Петровна стояла в коридоре и наблюдала, как мы носим коробки.
— Вернётесь как миленькие, — сказала она. — Без меня вы никто.
— Посмотрим, — ответил Артур.
Дверь захлопнулась за спиной. Я впервые за год вдохнула полной грудью.
Дом стоял в деревне, в двух часах езды от города. Летом он выглядел сказочно, а в ноябре казался серым и забытым. Дед умер полтора года назад, и я приезжала сюда пару раз, только чтобы открыть окна и проверить отопление.
Мы вошли в прихожую. Пахло холодом и старым деревом. На кухне часы на стене остановились на пяти минутах третьего, а на подоконнике лежали сухие листья, занесённые через щель в раме.
— Тут холодно, — сказал Артур.
— Печка есть.
Печка в ту ночь решила, что дымить внутрь интереснее, чем в трубу. Мы кашляли оба и хохотали до слёз, хотя ничего смешного не было. Ели бутерброды, сидя на полу среди коробок. Ночью что-то скреблось на чердаке.
— Артур, там кто-то есть.
— Крыса.
— Точно не домовой?
— Точно.
— Хорошо. Значит, первый житель хозяйства у нас уже есть.
Утром я оставила чашку на столе и ушла мыть окна. Вернулась вечером, а она стояла там же, и никто не вздохнул, не переставил её на два сантиметра правее. Я долго смотрела на эту чашку. Потом села и заплакала, тихо, как раньше в ванной. Только теперь мне не нужно было прятаться.
Артур молча сел рядом и обнял меня.
Мы начали с малого. Он перебрал проводку, я выбросила три мешка старого хлама. Потом покрасили кухню. Потом поставили котёл. Артур приколол на стену лист: «План на год. 1. Починить крышу. 2. Теплицы. 3. Овцы. 4. Научиться делать сыр. 5. Не разругаться». Я дописала шестой пункт: «Не звонить Инге Петровне после девяти вечера».
Клубника появилась из дедовых фотографий. Он стоял на них возле деревянных грядок, весь в земле и очень довольный.
— А если попробовать? — спросила я.
— Мы не умеем.
— Научимся.
Первую теплицу мы собирали в апреле. Каркас перекосило, плёнку сорвало ветром, а лист поликарбоната Артур случайно продырявил дрелью.
— Ну всё, — сказал он, глядя на дыру. — Мы официально фермеры.
— Почему?
— Потому что уже испортили дорогой материал.
Вторую он почти собрал сам, а я держала детали и командовала.
— Левее!
— Я вижу!
— Оно стоит как пьяный шкаф!
— Тогда держи сама!
— Держу!
— Ты не держишь, ты разговариваешь!
Через десять минут мы сидели на земле и молчали. Потом Артур протянул мне бутылку воды.
— Мир?
— Мир.
Овец привезли в июне, пятнадцать штук. Одна сразу пролезла под воротами, другая встала посреди дороги и отказалась двигаться. Артур держал её за бок и философски сказал, что у нас теперь есть овца, которая считает себя главной. Остальные смотрели на неё так, будто думают точно так же.
Сыр получался плохо. Первая партия развалилась, вторая вышла пересоленной, третья слишком мягкой. Я стояла над миской и спрашивала себя, не бросить ли.
— Нет, — сказал Артур, обнимая меня сзади.
— Мы потратили молоко.
— Значит, в следующий раз не потратим. Я не спокоен, Маш. Я просто не хочу бросать всё после первой неудачи.
Раньше он бросал всё, что требовало спорить. Теперь записывал в тетрадь температуру, время, количество закваски. Постепенно сыр начал получаться. Я разрезала первую удачную головку и долго не решалась попробовать.
— Ну? — ждал Артур.
— Очень нормально.
— Можно продавать.
По субботам мы ездили на рынок. Одна женщина купила маленькую баночку, а через час вернулась и взяла ещё три.
— У вас он настоящий, — сказала она.
Я почувствовала гордость. Не потому, что меня кто-то похвалил вместо Инги Петровны. А потому, что мы сами сделали дело, которое получилось.
Инга Петровна в первые месяцы писала только Артуру. «Надеюсь, вы там не замёрзли». Потом: «У тебя совесть есть? Мать не навещаешь». Потом: «Твоя девка совсем тебя от меня отрезала». Он показывал мне сообщения и не отвечал.
В ноябре, через год после нашего бегства, она приехала сама. В норковой шубе, в галошах, с авоськой. Оглядела участок и поджала губы.
— Теплицы кривые. Овцы худые. Дом как сарай.
Артур вышел из мастерской, вытирая руки.
— Здравствуй, мама.
— Какой худой. Я знала, что она тебя не кормит.
— Мы хорошо питаемся, — сказал он.
Она пошла к крыльцу. Я встала перед дверью.
— Вы не войдёте без приглашения.
— Артур! — Она повернулась к нему. — Ты слышишь? Эта девка не пускает меня в дом сына!
— Это дом Маши, — сказал он. — Мы здесь живём вместе.
Инга Петровна побледнела, потом покраснела.
— Из-за неё ты стал деревенщиной. Бросай всё и поехали в город. У меня есть для тебя женщина. Бизнесвумен, шестьдесят лет. Будет возить тебя на Мальдивы.
Мне захотелось рассмеяться, но Артур заговорил первым. Голос у него дрожал, но не срывался.
— Ты думаешь, я без тебя шагу ступить не могу?
— Не можешь! Ты всегда не мог!
— Могу. — Он шагнул вперёд. — Просто раньше боялся. Боялся, что у тебя поднимется давление. Что ты скажешь всем, какой я плохой сын. Что перестанешь со мной разговаривать. Мне было шесть, мама, когда ты сказала, что я твой единственный мужчина. Я до сих пор расплачиваюсь за это. Но больше не хочу.
Она открыла рот и впервые не нашла, что сказать.
— Мы не вернёмся в Петербург, — добавил он. — Можешь приезжать в гости. Если позвонишь заранее и придёшь без криков.
— Ты пожалеешь.
— Возможно, — сказал Артур. — Но это будет моё сожаление.
Инга Петровна ещё несколько секунд стояла у ворот. Потом тихо, как будто разом стала меньше ростом, пошла к машине.
Мы вернулись на кухню. На столе стояла кружка с остывшим чаем. Из сарая блеяли овцы, во дворе кричали индейки, в теплице горела маленькая лампа.
— Прости, — сказал Артур. — Что раньше не защищал.
Я посмотрела на его ладони: ссадины, въевшаяся земля, свежий порез у большого пальца.
— Теперь ты здесь.
За окном начинался снег. Чашка на столе стояла там, где я её оставила, и до утра её никто не тронул.
Вопросы для размышления:
-
Артур говорит «Я могу. Просто раньше боялся», но Инга Петровна уходит не сломленной, а «став меньше ростом». Можно ли считать её просто злодейкой, или её страх остаться одной делает её тоже в каком-то смысле жертвой той же созависимости? Меняет ли это то, как вы относитесь к решению героев не пускать её в дом?
-
Маша говорит, что гордость пришла не от чужой похвалы, а от того, что они сами сделали дело. Но весь путь героев начался с унижения, то есть без Инги Петровны не было бы ни дедова дома, ни теплиц. Можно ли сказать, что их свобода в каком-то смысле выросла из её контроля, и что тогда значит «не нуждаться в разрешении хозяйки»?
