Я положила направление из клиники прямо на экран его телефона.
– Инн, ну я же читаю, – сказал муж и попробовал вытянуть телефон из-под бумажки.
– Вот это прочитай, – сказала я. – Я тебе ещё в обед написала. В пятницу в одиннадцать мне удаляют зуб.
– Видел. Я ж ответил.
Он ответил «ок». Две буквы на моё сообщение из шести строк.
Виталий пробежал глазами строчку, которую хирург дописала от руки: «Желательно с сопровождающим». Отодвинул бумажку к сахарнице.
– В пятницу не могу. Мы с Генкой на базу едем. С мая договаривались.
– Так езжайте в субботу, – сказала я. – Окунь по субботам клюёт не хуже.
– Инн, там бронь, домик, люди ждут. – Он уже снова смотрел в экран. – Ну что там, зуб. Не операция же.
– Тамара Ильинична не для красоты это написала. В прошлый раз после укола у меня давление упало, я полчаса из кресла встать не могла. Она просит, чтобы рядом был человек. Хотя бы до дома довёз.
– Попроси Ксюшу.
– Ксюша в Новосибирске, на седьмом месяце. Ей самой скоро сопровождающий понадобится.
– Ну Ленку свою.
– Лена в Сочи до двадцатого. Виталь, я не Ленку прошу. Я тебя прошу.
Он вздохнул так, будто я попросила его перекрыть крышу на даче, и постучал двумя пальцами по столу. Костяшками, коротко и сухо, как судья молотком. Два таких стука у Виталия означают одно: вопрос закрыт.
– Я тебе на такси переведу, – сказал он. – Шестьсот рублей – и доедешь как королева.
– Стучать будешь в дверь, когда вернёшься, – сказала я. – Королеве, между прочим, не такси нужно. Ей нужно, чтобы рядом сидел человек, который знает, как её зовут, и позовёт кого надо, если она сползёт со стула.
– Никуда ты не сползёшь. Ты у меня крепкая.
– Я тебе ещё в августе сказала, когда ты про годовщину вспомнил через три дня: мне от тебя не цветы нужны. Мне нужно, чтобы ты меня слышал. Вот сейчас – слышишь?
– Слышу, Инн. – Он не поднял глаз. – Переведу. Сказал же.
Телефон у него в руке зажужжал. На экране высветилось «Генаха», и Виталий, как всегда, ткнул в громкую связь, будто разговаривать с Геной без меня было бы неприлично.
– Виталя, здорово! Инн, и тебе привет, я знаю, ты рядом! – Гена всегда говорил так, словно стоял на другом берегу реки. – Слушай, Инн, раз уж так быстро всё сложилось, может, ты нам пирожков с капустой напечёшь? Как в позапрошлый раз, целый противень.
– Пирожков не будет, Гена, – сказала я.
– Это чего так?
– В пятницу у меня хирург. А в четверг я буду собирать пакет в клинику, а не вам противень.
– Да ладно, Инн, ты ж за час управляешься!
– Вот и управься сам, – сказала я. – Тесто в любом магазине продаётся.
Гена хмыкнул в трубку.
– Виталь, это чего она?
– Да зуб у неё, – сказал Виталий таким тоном, каким говорят «да дождь у них».
– А-а. Ну, держись, Инн. Виталь, тогда шашлык с меня, пиво с тебя. И колонку не забудь!
Виталий ушёл договаривать на балкон. Через стекло было видно, как он смеётся, запрокинув голову. Я сняла направление со стола и прицепила магнитом на холодильник, прямо на уровне его глаз: за пивом он ходит туда чаще, чем ко мне на кухню.
До пятницы оставалось четыре дня. Какой зуб, он так и не спросил.
***
В четверг вечером прихожая превратилась в склад. Виталий собирался на две ночи так, будто уезжал зимовать.
– Едем тихо, по-стариковски, – сказал он, утрамбовывая баул коленом. – Посидим с удочками, подышим.
По-стариковски у них выходило так: две удочки, складной мангал, колонка размером с хлебницу и Генин микрофон для караоке в отдельном чехле. Микрофон Гена завёз ещё во вторник, чтобы, не дай бог, не забыли.
– Микрофон для окуней? – спросила я. – Чтобы клевали под музыку?
– Это Генкин. Вечером посидим, попоём. – Он покосился на меня. – Ты ж сама говоришь, мне развеяться надо.
– Я говорю, что тебе надо иногда смотреть на жену. Развеиваться ты прекрасно умеешь сам.
Он не ответил: искал в шкафу вторые шерстяные носки. Нашёл, сунул в боковой карман и полез на антресоли. Оттуда спустилась моя сумка-холодильник, синяя, с подклеенной ручкой. Виталий расстегнул её и начал складывать внутрь Генины шампуры.
– Сумку оставь, – сказала я. – Я с ней в субботу на рынок.
– Генка просил. У него своя порвалась.
– Пусть Гена купит новую. Шестьсот рублей стоит, как раз твоё такси.
– Да переведу я тебе такси! – Виталий выпрямился. – Утром переведу, как выедем.
– Переведи сейчас.
– Инн, ну что ты как в банке. Утром.
– Утром вы с Геной будете уже на трассе, с колонкой на полную, – сказала я. – Переведи сейчас, пока помнишь.
– Помню я, помню.
Он постучал по обувнице. Тук-тук.
– Тогда хотя бы до клиники меня довезите, – сказала я. – Вам же через Кирова выезжать.
– Нам в семь выезжать, а тебе к одиннадцати. Ты что, четыре часа на лавочке сидеть будешь?
– Нет, – сказала я. – Сидеть я буду после. Одна.
– Ну, начинается.
Он повернулся ко мне спиной и стал застёгивать баул. Я присела рядом, расстегнула его обратно, вытащила свою сумку и вытряхнула шампуры на коврик. Они звякнули на всю прихожую.
– Ты чего творишь? – спросил Виталий.
– Забочусь о своём имуществе, – сказала я. – Раз уж обо мне в пятницу позаботиться некому.
Сумку я унесла на балкон и закрыла за собой дверь. Когда вернулась, Виталий смотрел то на шампуры, то на меня. Потом достал телефон и набрал Гену.
– Ген, сумки не будет. Инна бастует. – Он засмеялся. – Да не знаю я. Зуб у неё, говорю же.
– Ну Инн, ну ты даёшь! – донеслось из трубки. – Ладно, в пакетах довезём. Огурчики-то хоть дала?
Огурцы я положила ему ещё днём, три литровые банки, сама закатывала в августе. Вынимать не стала. Это был бы уже не ответ, а мелочность, и Гена потом рассказывал бы её всей базе.
Ночью я дважды вставала попить. Виталий спал на спине и тонко посвистывал носом, как чайник на маленьком огне. Без десяти семь хлопнула входная дверь. В спальню он не заглянул.
Я взяла телефон. Перевода не было.
***
Тамара Ильинична управилась за сорок минут. Я вышла из кабинета с ватным тампоном за щекой и листком рекомендаций, который положено читать дома, а не в коридоре.
– Посидите у нас полчасика, – сказала администратор, девочка с фиолетовыми ногтями. – Водички дать? Вас встречают?
– Такси будет, – сказала я.
Почти не соврала: такси мне обещали.
Я села на диванчик у окна и открыла телефон. Перевода по-прежнему не было. Моё сообщение «Ты перевёл?» висело непрочитанным с семи утра. Я позвонила – длинные гудки. Позвонила ещё раз. На базе плохая связь? Или колонка у них гремит так, что он не слышит?
Через полчаса девочка с фиолетовыми ногтями снова подняла голову от компьютера.
– Давайте я вам машину вызову? Через наш аккаунт, оплатите водителю на месте. Минут пять, не больше.
Я могла согласиться. Деньги на такси у меня на карте были, и с запасом. Но заплатить самой значило признать при этой девочке, при её фиолетовых ногтях и при Тамаре Ильиничне за дверью, что за мной никто не приехал и никто ничего не прислал. Признавать это вслух я не собиралась.
– Спасибо, не надо, – сказала я. – Я на троллейбусе. Там всего три остановки, заодно проветрюсь.
– Тамара Ильинична не велела одной.
– Тамара Ильинична велела два часа не есть. Это я выполню, – сказала я и надела куртку.
Остановка была в трёхстах метрах, у булочной. Первую сотню я прошла бодро, вторую – держась за перила у аптеки. На третьей табло с номерами троллейбусов вдруг поехало вбок, будто кто-то потянул его за край. Я успела подумать, что надо сесть на скамейку. Сесть не успела.
Потом был асфальт у самого лица, мокрый и пахнущий листьями, и чей-то голос над ухом:
– Женщина! Женщина, вы меня слышите?
Надо мной сидела на корточках женщина в бордовом пальто, рядом крутилась на поводке такса. С другой стороны парень в оранжевой куртке курьера подсовывал мне под голову свой квадратный рюкзак.
– Слышу, – сказала я и повернула голову к парню. – Я вас задерживаю. У вас же заказ.
– Роллы подождут, – сказал парень. – Они и так холодные, им не страшно.
– Как вас зовут? – спросила женщина.
– Инна.
– Инна, скорую мы вызвали. Лежите и не геройствуйте.
Скорая приехала через двадцать минут. К тому времени меня уже пересадили на скамейку, и такса улеглась мне на ботинок, как грелка. Фельдшер, усталая женщина с короткой седой стрижкой, измерила давление, выслушала про зуб и покачала головой.
– После анестезии, на нервах и на пустой желудок такое бывает. В больницу поедем?
– Не поедем, – сказала я. – Мне домой.
– Тогда подпишите отказ. И одну я вас всё равно не отпущу. Кто вас заберёт?
Я достала телефон, чтобы позвонить Виталию, и он сам ожил у меня в руке. Пришло сообщение. На фотографии было кафе с деревянными стенами, гирлянда над стойкой и Гена с микрофоном, зажмуренный от старания. Рядом сидел Виталий с поднятой рюмкой, красный, довольный, в тех самых вторых шерстяных носках поверх спортивных штанов.
Подпись: «Инусик, у нас концерт по заявкам! Генка в ударе!»
Ни слова про зуб. Ни одного вопросительного знака.
Я написала ему одной рукой, второй держась за край скамейки: «Я на остановке на Кирова. Упала в обморок. Рядом скорая».
Ответ пришёл через минуту: «Ого! Ну ты держись там. Такси вызови, я ж говорил. Тут очередь на микрофон, потом наберу».
Фельдшер смотрела на меня поверх папки.
– Муж? – спросила она.
– Муж, – сказала я. – Поёт.
Парень в оранжевой куртке уже тыкал в свой телефон.
– Адрес говорите, – сказал он. – Я вызову, у меня там баллы копятся, всё равно девать некуда.
– Я сама.
– Вы сами уже сходили до остановки, – сказал он без всякой насмешки. – Адрес.
Я назвала. Он развернул ко мне экран: машина через четыре минуты, 600 ₽.
– Я вам переведу, – сказала я. – Номер скажите.
– Да бросьте. Потом кому-нибудь переведёте. Мне вот в девятом классе тётка в автобусе за проезд заплатила, я до сих пор помню.
– Номер, – сказала я. – Или я сейчас встану и пойду пешком.
Он засмеялся и продиктовал. Я вбила в телефон: «Тимур. Остановка». Переводить сразу не стала: эти шестьсот рублей мне обещали из другого кармана. Водителю, пожилому мужчине в кепке, Тимур что-то сказал вполголоса, и тот довёл меня до самой двери квартиры, а на прощание велел запереться и лечь.
В девять вечера я позвонила Виталию сама. Сказать хотелось немного, но голосом, а не буквами.
Трубку взял Гена. За ним грохотала музыка, и кто-то хором тянул припев.
– Инна! – обрадовался он. – Виталька на сцене, не может! Ты как, зуб-то?
– Зуба нет, – сказала я. – Меня в обед с асфальта поднимали.
– Да ты что! Ну ты даёшь. – Гена, кажется, отхлебнул. – Ну ничего, ты ж у нас железная. Он так и сказал в понедельник: Инка железная, сама справится.
– В понедельник? – спросила я.
– Ну да, в обед звонит: Ген, давай на эти выходные, чего до ноября тянуть, бронь ещё есть. Мы ж на ноябрьские хотели, на праздники. Я ему: а Инка как же, у неё вроде дела? А он: ей всё равно к зубному, дома делать нечего. Ну и рванули!
Значит, на эту пятницу они договорились не в мае. В понедельник, в тот самый обед, когда он прочитал моё сообщение про пятницу и про сопровождающего. Прочитал, ответил «ок» и позвонил Гене. А вечером сидел напротив меня и говорил про бронь, которую сам же и сделал на эти выходные.
– Спасибо, Гена, – сказала я. – Ты мне сегодня очень помог.
– Да не за что! Слушай, Инн, а пирожки-то с капустой ты так и не испекла? Виталька весь вечер вспоминал.
– Пусть вспоминает дальше, – сказала я и нажала отбой.
Я положила телефон на стол экраном вниз и долго смотрела на магнит на холодильнике. Направление так и висело там, на уровне его глаз. Сколько раз за последний год он вот так стучал двумя пальцами, а я списывала это на усталость?
Потом я открыла Госуслуги. Нужный раздел нашёлся быстрее, чем запись к Тамаре Ильиничне. Совместное заявление о расторжении брака: детей младше восемнадцати у нас нет, значит, можно через ЗАГС, без суда. Я заполнила всё, что можно было заполнить за двоих, выбрала первую дату, которую разрешила система, и нажала «Отправить». Мужу ушло уведомление: подтвердите.
В субботу он прислал ещё две фотографии: шашлык на решётке и закат над озером. Уведомление с Госуслуг до воскресного вечера так и висело непрочитанным.
***
В воскресенье в семь вечера под окнами дважды бибикнула Генина машина. Через минуту в замке провернулся ключ.
Виталий ввалился в прихожую с баулом и запахом костра. Пакет протянул мне.
– Держи, гостинец. Лещ копчёный. Ну как ты, как зуб?
Спросил он это, стягивая ботинок, между ботинком и пакетом.
– Зуб остался у Тамары Ильиничны, – сказала я. – А я в пятницу в половине первого лежала на остановке на Кирова.
– Ну ты ж написала, что врачи рядом. Значит, всё под контролем было. – Он прошёл на кухню и сел. – Чаю нальёшь?
– Сначала переведи шестьсот рублей.
Виталий засмеялся и хлопнул себя по лбу.
– А, такси! Закрутился, Инн, честно. Там связи вообще нет. Сейчас. – Он достал телефон. – Тебе на карту?
– Не мне. Вот сюда. – Я положила перед ним свой телефон с открытым контактом. – Тимуру.
– Какому ещё Тимуру?
– Курьеру. Который подложил мне под голову свой рюкзак, пока ты пел, и оплатил машину до дома.
Виталий посмотрел на номер, на меня, снова на номер. Перевёл. Телефон коротко пиликнул.
– Шестьсот рублей, – сказал он. – Инн, из-за шестисот рублей такое лицо.
– Не из-за них, – сказала я. – А теперь открой Госуслуги.
– Там вечно штрафы. С камер.
– Открой.
Он открыл. Долистал до уведомления. Читал долго, шевеля губами, как читают инструкцию к незнакомой технике.
– Это что? – спросил он наконец.
– Заявление о расторжении брака. Совместное. Нужна твоя подпись.
– Ты что, с ума сошла? – Виталий отодвинул телефон. – Из-за зуба? Тридцать один год – из-за зуба?
– Из-за понедельника, – сказала я.
– Какого ещё понедельника?
– Когда ты в обед прочитал моё сообщение, позвонил Гене и перенёс базу с ноябрьских на эти выходные. Мне Гена сам всё рассказал. Пока ты «Мурку» допевал.
Он покраснел пятнами, от шеи вверх.
– Генка трепло. Мы давно собирались.
– На ноябрьские, – сказала я. – Он и это рассказал.
Виталий помолчал. Потом откинулся на спинку стула.
– Ну перенёс. И что? Мне надо было в коридоре сидеть, как деду, в бахилах? Ты взрослая женщина, Инн. Ты всё всегда сама могла.
– Могла, – сказала я. – До остановки на Кирова.
Он постучал двумя пальцами по столу. Тук-тук.
– Всё. Разговор окончен.
– Окончен, – сказала я. – Подтверждай. Не подтвердишь – подам в суд. Выйдет дольше, а итог тот же.
– Думаешь, упрашивать тебя буду? – Он схватил телефон. – Да пожалуйста.
Он ткнул в экран один раз, сильно, будто давил муху, и развернул телефон ко мне. «Заявление подтверждено». Потом встал и подхватил так и не разобранный баул.
– К Генке поеду. Раз я тут лишний.
Дверь хлопнула. В окно я видела, как он стоит у подъезда, прижимает телефон плечом и держит баул обеими руками, будто тот может убежать. Лещ остался на столе в пакете.
Я села на табуретку у окна. На кухне пахло копчёной рыбой и его курткой. Ладони вдруг стали горячими, и я положила их на холодный подоконник, пока не остыли. Даже это он подтвердил не читая.
Через месяц нас развели. В ЗАГС на Ленина я пришла одна: Виталий за своим свидетельством не явился, у Гены был юбилей.
Он снимает однушку возле автовокзала. В конце октября приезжал за удочками и колонкой, при мне не сказал ни слова, только в дверях постучал двумя пальцами по косяку. Сумку-холодильник не спросил. Гена, говорят, купил себе новую.
Ксюша две недели отвечала мне в мессенджере одним словом. Потом позвонила и плакала: мам, тридцать один год, из-за какого-то такси? Я сказала, что не из-за такси, и рассказала про понедельник. Она долго не отвечала, а через день написала и спросила, кто из нас приедет к ней в январе, когда она родит. Я написала: я. Виталий ей пока не ответил.
Гену я встретила в магазине у дома. Он стоял у кассы с пачкой пельменей и сказал, что я раздула из мухи слона, а Виталька теперь сидит на полуфабрикатах. Попросил рецепт пирожков с капустой. Для Витальки.
– Пусть сам научится, Гена, – сказала я. – Он теперь много чего сам может.
Вечером я заказала суп из кафе на углу. Привёз мальчишка в синей куртке, с мокрыми от дождя бровями. Я перевела ему на чай столько же, сколько стоила машина от остановки на Кирова. Он посмотрел на экран и спросил, не ошиблась ли я.
– Не ошиблась, – сказала я и закрыла дверь.
