— А мне когда отдыхать? Я со швами, неделю не сплю, — спросила я.
— Ты женщина. Для тебя это природа, — отрезала свекровь.
Игорь молчал.
Он стоял у холодильника и крутил в руках голубой конверт с логотипом, на котором сосны обнимали какой-то белый корпус с колоннами. Конверт ему вручили пять минут назад, торжественно, как вручают грамоту. Раиса Николаевна даже пиджак надела, хотя пришла просто «проведать внука».
А я сидела на табуретке боком. Прямо сидеть ещё не получалось, приходилось подкладывать свёрнутое полотенце и держать спину так, будто под ней стекло. На коленях лежала стопка пелёнок, которые я складывала, потому что руки должны были что-то делать. Рядом стояла полторашка воды, уже наполовину пустая.
На полу у двери, кстати, уже была дорожная сумка. Синяя, спортивная, с которой Игорь когда-то ездил на рыбалку. Молния застёгнута, сбоку торчит ручка теннисной ракетки.
«Значит, сумку собрали раньше, чем мне сказали», подумала я.
— Люба, ты пойми правильно, — Раиса Николаевна села напротив и разгладила скатерть ладонью, как разглаживала когда-то ведомости. — Мальчик пережил стресс. Ты знаешь, сколько он в коридоре роддома просидел? Шесть часов! Он же весь серый был.
— Я тоже была серая, — сказала я. — Только я в это время не в коридоре сидела.
— Ну вот, опять ты сравниваешь.
Игорь наконец положил конверт на подоконник.
— Любаш, это всего неделя. Мама давно хотела мне путёвку подарить, там как раз место освободилось. Мне правда надо выдохнуть, я сплю по три часа.
Я посмотрела на него. Спал он, между прочим, в наушниках. Я знаю, потому что в четыре утра, когда Тёма заходился и я не могла наклониться к кроватке без того, чтобы не прикусить губу, я дважды трогала мужа за плечо. Он мычал, переворачивался на другой бок, и наушник светился синим огоньком.
— А кто будет поднимать ребёнка ночью? — спросила я.
Никто не ответил.
Свекровь посмотрела в окно, Игорь на чайник. Чайник, к слову, щёлкнул как раз в эту секунду, и все трое услышали этот щелчок так отчётливо, что мне стало смешно. Смеяться тоже было больно.
Ребёнку было одиннадцать дней. Домой нас выписали на пятые сутки, и всё, что было до этого, я помню кусками: лампа над головой, чья-то холодная рука, слова «держим, держим», а потом Тёма у меня на груди, красный и сердитый. Роды вышли тяжёлыми, врач на выписке долго говорил, что поднимать ничего нельзя, что надо лежать, когда ребёнок спит, и что первые недели нужен рядом кто-то взрослый.
Кто-то взрослый в нашей квартире был. Ростом метр восемьдесят шесть, специалист техподдержки, тридцать три года, здоровый как лось.
Вечером Игорь распечатал программу процедур. Принтер у нас старый, гудит так, что Тёма вздрагивает во сне, но Игорю было важно, чтобы листок висел на холодильнике.
— Смотри, — он показал мне, как ребёнку показывают картинку. — Восемь тридцать, кислородный коктейль. Десять ноль-ноль, жемчужная ванна. Одиннадцать, массаж воротниковой зоны. После обеда бассейн.
Листок он прилепил магнитом в форме лимона. Ровно рядом с моим листком.
Мой листок был написан от руки, огрызком карандаша, и висел там уже неделю. Кормления. 23:40, 2:10, 4:30, 6:50. Подгузник. Капли в нос. Каждую строчку я записывала, потому что иначе путалась, кормила ли я уже, или мне это приснилось на две минуты, пока сидела с ним у груди.
Два расписания висели рядом. Одно напечатано. Другое со следами молока.
— Красиво, — сказала я.
— Ну а что, — Игорь не услышал, как я это сказала. — Мама всё оплатила. Отказываться неудобно, она обидится.
— А что она обидится на меня, тебе удобно?
— При чём тут ты? Тебе-то она что сделала?
Я хотела объяснить. Даже открыла рот. А потом Тёма заплакал в спальне, и я встала с табуретки, держась за край стола, и пошла к нему медленно, по стеночке, а Игорь остался на кухне читать про жемчужные ванны.
Почему я тогда не закричала? Сама не знаю. Наверное, крик требует сил, а у меня их хватало только на то, чтобы взять сына на руки, не наклоняясь. Я научилась: сначала сажусь на край кровати, потом подтягиваю к себе кроватку за бортик, потом уже беру. Каждый раз выходило секунд сорок. Тёма за эти сорок секунд успевал накричаться до икоты.
В пятницу Раиса Николаевна пришла снова. С пакетом мандаринов и уверенностью.
— Я буду заглядывать, — сообщила она с порога, снимая сапоги. — По возможности. Ты не думай, что я тебя бросаю.
— По возможности это когда? — спросила я.
— Ну, Любочка. Я не на работе, чтобы тебе график давать. Как смогу.
— Мне нужно, чтобы утром кто-то был. Хотя бы с семи до десяти. Чтобы я поспала.
— А днём ты что, не спишь?
— Днём я стираю, кормлю, мою бутылочки и стою в очереди на почте за его документами.
Она вздохнула так, будто я сказала что-то неприличное.
— Мы троих в коммуналке растили, и ничего. И пелёнки кипятили. А у тебя машинка, мультиварка, памперсы. Природа женщину для этого и сделала, Люба. Ты себя накручиваешь.
Игорь в это время стоял в коридоре и разговаривал по телефону. Я слышала каждое слово, квартира у нас крошечная, однушка с отгороженной спальней.
— Да, в воскресенье. Поезд в двадцать один пятнадцать. А заселение во сколько? С четырнадцати? А раньше нельзя? Я к восьми утра уже на месте буду.
Я сидела на кухне, и у меня кончилась вода.
Бутылка стояла пустая, а новая упаковка была на балконе, внизу, под старым ковром. Шесть штук в плёнке. Поднимать мне было нельзя, а наклоняться неудобно.
— Игорь, — позвала я.
— Секунду, — сказал он в трубку и прикрыл её ладонью. — Чего?
— Принеси воды. С балкона.
— Сейчас, договорю.
Он договорил про заселение. Потом про трансфер от вокзала. Потом спросил, есть ли в номере фен. Потом положил трубку и пошёл в комнату, к ноутбуку, искать, сколько стоит прокат велосипеда в посёлке.
Воду принесла свекровь. Одну бутылку. Поставила на стол и сказала:
— Видишь, никто тебя не бросает.
Вот тогда, наверное, и щёлкнуло. Не громко, как чайник. А тихо, внутри.
Муж уточнял время заселения в санаторий. А я не знала, кто сегодня принесёт мне воды.
В субботу утром Раиса Николаевна позвонила.
— Люба, я тут подумала. На следующей неделе у Вали юбилей, у сестры моей, в Твери. Я поеду дня на три, может, на четыре. Ты не обижайся, это же семья. Я потом приеду и всё наверстаю.
— То есть никто не будет приходить, — сказала я.
— Ну почему никто. Ты же с ребёнком справляешься. Ты молодая.
— А Игорь?
— А что Игорь? Игорь в санатории. Ему надо восстановиться, я же тебе объясняла.
Она ещё что-то говорила, про то, что в Твери плохая связь, что звонить ей лучше вечером, что мандарины надо есть осторожно, вдруг у Тёмы будет аллергия. Я положила телефон на кровать экраном вниз и не нажимала отбой. Голос свекрови продолжал звучать оттуда, глухо, как из соседней квартиры.
Игорь в этот момент гладил рубашки. Три штуки. Одну белую, для ужина.
— Мама уезжает в Тверь, — сказала я ему.
— А, да, она говорила.
— Ты знал?
— Ну, она упоминала. Люб, ну что ты так смотришь? Неделя. Ты же у меня сильная.
Он поцеловал меня в макушку и вернулся к утюгу. Пахло горячей тканью и его одеколоном, который он побрызгал на воротник, проверяя, не выдохся ли.
Я пошла в спальню. Тёма спал, раскинув руки, и кулачки у него были сжаты так, будто он тоже держал оборону. Я села на край кровати, полотенце под спину, и набрала маму.
— Мам, — сказала я. — Мне нужна помощь.
Мама у меня библиотекарь. Пятьдесят семь лет, очки на цепочке, однокомнатная квартира на другом конце города, в доме с лифтом, который ломается раз в месяц. Я не просила у неё ничего с тех пор, как вышла замуж. Не из гордости, просто казалось, что так правильно: своя семья, свои руки.
— Что случилось? — спросила она. Не охнула, не запричитала. Сразу по делу.
Я рассказала. Про путёвку, про сумку, про Тверь, про воду на балконе. Говорила минут пять и ни разу не заплакала, хотя голос садился.
Мама помолчала.
— Кроватку куда ставить будем? — спросила она.
И вот от этого вопроса у меня наконец потекло из глаз. Не потому, что жалко себя. А потому, что кто-то впервые за одиннадцать дней спросил не «ты справишься?», а «куда ставить».
— У тебя же места нет, мам.
— Есть. Я стеллаж с журналами к стенке передвину, у окна встанет. Только кроватка твоя разбирается?
— Разбирается. Игорь собирал.
— Значит, и разберёт. Перед отъездом. А такси возьмём с креслом для младенца, я узнавала, когда соседкина дочь из роддома ехала, это можно заказать заранее.
— Мам, у тебя же работа.
— Я возьму отгулы. У меня неиспользованных две недели накопилось, заведующая сама гонит. Ночью буду вставать на одно кормление, больше не обещаю, у меня давление. Но днём ты будешь спать. Договорились?
— Договорились.
— Люба.
— Что?
— Воду не поднимай. Я привезу.
В воскресенье Игорь собирал чемодан. Синей сумки ему оказалось мало, добавился ещё маленький чемодан на колёсиках, в который ушли тапочки для бассейна, плавки и книжка про стоицизм.
Я сидела в спальне и кормила Тёму. Дверь была открыта, и я видела, как он ходит туда-сюда.
— Игорь, разбери кроватку, пожалуйста.
Он остановился посреди коридора с халатом в руках.
— Зачем?
— Мы с Тёмой поедем к маме. На эту неделю.
Он подошёл и встал в дверях. Лицо у него было не злое. Растерянное, как у человека, которому в магазине сказали, что карта не проходит.
— Подожди. А зачем к маме? Ты же дома можешь.
— Дома я одна. Твоя мама едет в Тверь. Ты едешь в санаторий. Ночью ребёнка поднимаю я, а мне нельзя наклоняться. Днём мне некогда лечь.
— Ну Люб. Это как-то… демонстративно.
— Что именно?
— Ну вот это всё. Ты же специально, чтобы мама обиделась. Она же старалась, путёвку покупала.
— Путёвку она покупала тебе.
— Ну да. И что?
Я переложила Тёму на другую сторону. Шов потянуло, и я ненадолго закрыла глаза.
— Игорь, ты можешь не ехать, — сказала я. — Я спрашиваю один раз. Ты можешь остаться дома на эту неделю?
Он долго смотрел на халат в своих руках. Халат был новый, вафельный, с биркой.
— Путёвка невозвратная, — сказал он. — Двадцать восемь тысяч. Мама расстроится.
— Понятно, — сказала я. — Тогда разбери кроватку.
И он разобрал. Минут за двадцать, ругаясь на шестигранник, который куда-то закатился. Сложил боковины у входной двери, рядом со своим чемоданом. Два набора вещей стояли в коридоре, его и наш, и было в этом что-то почти смешное, как будто мы оба уезжаем в отпуск, только в разные стороны.
Мама приехала в шесть. В пуховике, с клетчатой сумкой-тележкой, на которой я узнала изоленту, наклеенную ещё отцом. Поздоровалась с Игорем ровно, без улыбки, но и без упрёка.
— Игорь, вынеси, пожалуйста, детали от кроватки к машине. Водитель ждёт.
Он вынес. Два раза ходил. Потом вынес пакет с пелёнками и мою сумку. Я спускалась последней, мама несла автолюльку с Тёмой, а я держалась за перила и считала ступеньки, потому что лифт, конечно, в тот вечер не работал и у нас.
У машины Игорь поцеловал Тёму в лоб, а меня в щёку.
— Я буду звонить, — сказал он. — Ты отдыхай там. Это же тоже отдых, получается.
Мама ничего не сказала. Она только посмотрела на него поверх очков секунды три, и он отвёл взгляд первым.
Поезд у него был в двадцать один пятнадцать. Он уехал на вокзал через полтора часа после нас.
У мамы пахло книгами и гречкой. Стеллаж с журналами стоял теперь вплотную к шкафу, и на полу остались светлые квадраты от его ножек. Кроватку она собрала сама, по картинке из интернета, пока я спала первые четыре часа подряд.
Четыре часа. Я проснулась от того, что в комнате было тихо, и испугалась этой тишины. Вскочила, насколько вообще можно вскочить со швами, и увидела маму в кресле. Тёма лежал у неё на руках, а она читала ему вслух вчерашнюю газету, шёпотом, раздел про погоду.
— Минус три, ветер северо-западный, — сказала она ему. — А мама наша спит. И пусть спит.
Чудес не было. Ночью я всё так же вставала кормить, грудь болела, швы тянули, и на третий день я ревела над тарелкой супа без причины, просто от того, что суп был горячий и его сварил кто-то другой. Мама вставала на одно ночное кормление, в четыре тридцать, приносила мне Тёму в кровать, чтобы я не наклонялась, и уносила обратно. Потом пила свои таблетки от давления и ложилась на раскладушку.
На пятый день она сказала:
— Ты знаешь, а я тоже думала, что это природа. Когда тебя родила. Мне твоя бабушка с отцовской стороны так и говорила.
— И что?
— И ничего. Природа природой, а воду кто-то должен приносить.
Игорь звонил каждый вечер. Рассказывал про бассейн, про то, что массажистка нашла у него зажим в шее, про соседа по столу, бывшего военного, который каждое утро ходит десять километров. Спрашивал, как Тёма. Про меня спрашивал на четвёртый день, вскользь, уже прощаясь.
Раиса Николаевна позвонила один раз, из Твери.
— Ты зачем мать дёрнула? — спросила она без приветствия. — Игорю теперь неловко. Он мне вчера звонил, расстроенный. Ты понимаешь, что ты его поставила в положение?
— Он сам себя поставил, — сказала я и положила трубку.
Больше она не звонила.
Игорь вернулся в понедельник утром. Загорелый, хотя на дворе был ноябрь, наверное, солярий входил в программу. Он позвонил мне от двери нашей квартиры.
— Люб. А вы где?
— У мамы.
— Я думал, вы уже дома. Я торт купил.
Я представила его в коридоре. С чемоданом на колёсиках, с тортом. И пустой угол в спальне, где стояла кроватка, светлый прямоугольник на ламинате, как у мамы от стеллажа. И магнит-лимон на холодильнике, под которым до сих пор висели два листка. Распечатанный и написанный карандашом.
— Когда вы приедете? — спросил он. — Мама сказала, ты на неё обиделась. Давай ты ей позвонишь, извинишься, и всё как-то наладится.
— Игорь, — сказала я. — Я не буду говорить про то, как я обидела твою маму.
— А про что тогда?
— Про тебя. Про то, что ты сделал. Если ты готов разговаривать про это, приезжай сюда. Мама поставит чайник.
Он молчал долго. Я слышала, как у него в квартире гудит холодильник, тот самый, с лимоном.
— Я не понимаю, что я такого сделал, — сказал он наконец. — Я же не пил, не гулял. Я лечился.
— Вот про это и поговорим.
Он сказал, что подумает. И что вечером перезвонит.
Тёма в это время лежал у мамы на коленях и смотрел на лампу. Мама подняла на меня глаза поверх очков и ничего не спросила. Только подвинула ко мне по столу стакан воды, полный, до самого края.
Я не знаю, приедет ли он. Не знаю, что я скажу, если приедет, и что скажу, если нет. Я знаю только, что спала сегодня пять часов, и что никто здесь не называет это природой.
И иногда, укачивая сына, я думаю: кому же из нас двоих после тех родов полагался отдых?
