– Пенсию тебе, а Людка всё купит, – сказала свекровь дочери. Я отправила их жить вместе

Колокольчик зазвенел без двадцати шесть. Я узнала его сквозь сон по переливу: свекровь всегда трясла его так, будто в доме горит.

Медный, с деревянной ручкой, он стоял на тумбочке у её кровати, между стаканом воды и пультом. Звонить в него она умела лёжа, сидя и с закрытыми глазами.

– Людмила, я всю ночь не спала, – сказала она, едва я открыла дверь. – Подушка как булыжник.

– Давайте переверну, – сказала я.

Я подняла её за плечи, взбила подушку и подложила под поясницу валик. Римма Аркадьевна смотрела в потолок, как человек, которого мучают за чужие грехи.

– Овсянку будете?

– Опять с комками?

– Без комков.

– У Вики без комков, – сказала свекровь. – А у тебя всегда с комками. Я у Вики ела, я знаю.

Вика – её дочь, младшая сестра моего мужа. Живёт на другом конце города и заезжает по праздникам.

Олег заглянул в комнату уже в куртке, с ключами от машины в кулаке.

– Мам, ты поешь, ладно? – сказал муж. – Люд, я побежал, у меня в семь планёрка.

– Олег, у неё в девять давление, в двенадцать таблетки, в два массажист, – сказала я. – А мне в два сдавать платье.

– Ну перенеси платье.

– Оно свадебное. Его в субботу надевают, а не переносят.

Он поморщился, будто из форточки потянуло.

– Люд, ну ты же женщина. У тебя лучше получается.

Входную дверь он закрыл тихо, на два оборота. Олег всегда закрывал её тихо, чтобы не разбудить маму.

Каша сварилась через пятнадцать минут. Свекровь взяла ложку, поднесла ко рту и уронила обратно в тарелку.

– Рука не держит, – сказала она с упрёком, будто это я подменила ей руку.

Я села на край кровати и стала кормить её с ложки. После третьей она отвернулась и сплюнула в салфетку.

– Пересолила.

Соль я не клала вообще: ей нельзя.

Свекровь переехала к нам почти три года назад, когда сломала шейку бедра и без ходунков ходить уже не могла. Комната, в которой она лежала, раньше была моей мастерской. На подоконнике у её изголовья до сих пор стояла моя коробка с нитками – вынести её было некуда. Швейная машинка переехала на кухню, на табуретку между холодильником и батареей. Шить на ней получалось, только когда никто не хотел чаю.

Около полудня колокольчик зазвенел снова.

– Набери мне Вику, – свекровь протянула телефон. – Там кнопочки как мак. Я в них ничего не вижу.

Я взяла телефон. Он был не заблокирован, на экране висела игра, где надо собирать в ряд разноцветные конфеты. Сверху горело: «Уровень 1312».

Вику я нашла в избранном. Она стояла там первой, Олег – четвёртым, сразу после поликлиники и такси.

Вика ответила на шестом гудке. Свекровь велела включить громкую связь.

– Мам, я на минутку, – голос у Вики был на бегу, с ветром в трубке. – Жильцы звонили, у них бойлер потёк. Я лечу.

– Викуля, я тут как в тюрьме, – сказала свекровь тонким, не своим голосом. – Кормят комками. Пересаливают.

– Мам, ну потерпи. Люда же старается. Всё, целую.

Свекровь положила телефон на одеяло экраном вниз.

– Римма Аркадьевна, – сказала я. – Лекарства в этом месяце опять подорожали. Может, хоть часть с пенсии?

– С моей пенсии? – Она приподнялась на подушке. – Там не пенсия, там слёзы. Я на похороны откладываю. Хоть это мне оставьте, раз уж всё остальное отняли.

– Что у вас отняли?

– Здоровье, – сказала она и отвернулась к стене.

Вечером я поставила перед Олегом тарелку с котлетами и не села рядом.

– Завтра я в ателье на полную смену, – сказала я. – Заведующая просила, у неё двое на больничном.

– А мама? – Олег поднял глаза от тарелки.

– У мамы есть сын. У сына с весны четыре отгула.

– Люд, я ж не умею. Она меня стесняется.

– Овсянку варить? Пятнадцать минут, молоко пополам с водой. Таблетки разложены по коробочке, на каждой крышке день недели. В туалет – под руку, ходунки у кровати.

– Тебе денег мало, что ли? – Он отодвинул хлеб. – Чего вдруг смена?

– Я из-за твоей мамы с тех пор, как она к нам переехала, на полставки сижу, Олег. Ты сам тогда сказал: я женщина, у меня лучше получается. Мне не денег мало. Мне себя мало.

Он долго жевал, глядя в тарелку.

– Один день, – сказал он наконец. – И то потому, что ты сегодня злая.

На следующий день он позвонил мне в ателье пять раз. Где тонометр. Почему мама говорит, что он сварил кашу из клея. Можно ли ей сладкое, если очень просит. В четвёртый раз он просто молчал в трубку и вздыхал, пока я подшивала рукав.

В пятый раз, в половине шестого, голос у него был как после ночной смены.

– Люд, я Вике позвонил. В воскресенье приедет. Будем решать, раз ты у нас такая уставшая.

***

Вика приехала в воскресенье к трём, с коробкой зефира и ключами от машины на пальце. Пальто снимать не стала.

– Я на полчасика, – сказала она в прихожей. – Стас внизу, в машине.

Услышав её голос, свекровь приподнялась на локтях. При мне она так не делала с лета.

– Викуля! Доченька моя!

Вика поцеловала мать в щёку, поставила зефир на тумбочку рядом с колокольчиком и села на край стула. Олег встал в дверях, я осталась у окна.

– Ну, – сказала Вика. – Олег говорит, у вас тут проблемы.

– Проблем нет, – сказала я. – Есть просьба. Пусть мама поживёт у тебя. Хотя бы месяц.

– У меня? – Вика засмеялась. – Люда, у нас трёшка, Кирилл в одиннадцатом классе, ему тишина нужна. Стас со смены приходит злой. Какой месяц?

– А мамина двушка на Садовой?

Улыбка у Вики пропала.

– Она не мамина. Мама мне её подарила, всё по закону, ещё до перелома. И там жильцы, договор до весны.

– Жильцы тебе за неё платят?

– Это тебя не касается.

– Касается. Мама живёт в моей мастерской.

Олег кашлянул в кулак.

– Люд. Ну правда. Не начинай.

– Я сама к Олежке захотела, – подала голос свекровь. – У Вики нервы, у Вики Кирюша. А тут мне спокойно.

Вика встала и поправила пальто, которое так и не сняла.

– Вот видишь. Мама сама так решила. – Она подхватила сумку. – И вообще, Люд, ты же всё равно дома шьёшь. Тебе какая разница, где сидеть?

– Разница в том, что шью я теперь на кухне, у холодильника.

– Ну так и шей. Холодильник тебе мешает?

Олег проводил её до лифта. Вернулся он с лицом человека, который всё уладил.

– Нормально поговорили, – сказал он.

Коробку зефира свекровь съела к вечеру одна. Рука держала.

Во вторник массажист ушёл, как всегда, без десяти три. Я отсчитала ему у двери две тысячи. Олег в тот день почему-то вернулся с работы раньше и всё это видел.

– Две тысячи? – переспросил он, когда дверь закрылась. – За сорок минут?

– За сорок пять. Три раза в неделю.

– Да это ж грабёж. Я бы за такие деньги сам мял.

– Мни, – сказала я. – С четверга.

– Люд, я серьёзно. Можно же найти подешевле.

– Можно. А можно платить с маминой пенсии. Это её ноги, Олег, не мои.

Он сразу понизил голос и оглянулся на дверь матери.

– Пенсию её не трогай. Ей и так обидно, что она у нас на птичьих правах. Она гордая.

– А мне не обидно?

– Тебе-то что? – Он пожал плечами и открыл холодильник. – Ты дома. Есть что поесть?

Я достала телефон и нашла номер массажиста.

– Это Людмила, – сказала я в трубку. – С четверга не приходите. Нет, всё хорошо. Если сын захочет, он вам сам позвонит.

Олег так и стоял у открытого холодильника, с банкой огурцов в руке.

– Ты что делаешь? У неё ноги отнимутся!

– У неё сын есть. С зарплатой.

Из комнаты зазвенел колокольчик. Долго, с переливами.

– Олежка! – донеслось оттуда. – Мне что, массаж отменили? Я всё слышала!

Олег сунул банку обратно и пошёл к матери. Через стену я слышала, как он обещает во всём разобраться.

В четверг массажист не пришёл. Олег позвонил ему сам, выслушал, сколько стоит выезд, и сказал, что перезвонит. Не перезвонил.

***

Ночью я встала попить воды и увидела полоску света под дверью свекрови. Было начало четвёртого.

Под моей ногой скрипнула половица, и свет погас.

Утром ходунки стояли у окна. Вечером я, как всегда, придвинула их вплотную к кровати, чтобы она могла дотянуться. Тапки нашлись у балконной двери, носами в комнату.

– Вы ночью вставали? – спросила я.

– Я? – Свекровь посмотрела на меня как на больную. – Я без тебя до двери не дойду, Людмила. Сама же знаешь. Это ты, наверное, двигала, когда пыль вытирала.

Пыль я вытирала в субботу. Я вернула ходунки к кровати и пошла варить овсянку.

В пятницу пришла Нелли Петровна, соседка свекрови по старому дому на Садовой. Они дружили сорок лет и раз в месяц ссорились по телефону. Нелли Петровна принесла банку вишнёвого варенья и новости про людей, которых я никогда не видела.

Я подала им чай в комнату. Свекровь сидела в подушках, причёсанная, в новой серой кофте.

– Какая кофточка нарядная, Римма, – сказала Нелли Петровна.

– Вика привезла, – ответила свекровь, не глядя на меня. – Она у меня золото. И кофточку, и массажиста мне оплачивала, и лекарства возит. Каждую неделю.

Я поставила её чашку рядом с колокольчиком.

– Повезло тебе с дочкой, – вздохнула Нелли Петровна.

– Повезло. А Людмила у нас всё больше машинкой стрекочет. С утра до ночи. У меня от неё голова раскалывается.

Нелли Петровна посмотрела на меня так, как смотрят на чужую невестку, о которой уже всё рассказали.

– Нелли Петровна, – сказала я. – Кофту я купила на рынке в сентябре. Лекарства покупаю тоже я, в аптеке у нас под домом, там меня по имени знают. А массажиста с четверга нет. Его оплачивала я, а теперь не оплачивает никто.

Нелли Петровна поставила чашку на блюдце так осторожно, будто та могла лопнуть.

– Людмила, – тихо сказала свекровь. – Ты меня при людях позоришь.

– Я не позорю. Я говорю, кто что покупает.

Через десять минут Нелли Петровна засобиралась. В прихожей, натягивая сапог, она шепнула мне:

– Ты не обижайся на неё, Люда. Она Вику всегда больше любила. С пелёнок.

– Я знаю, – сказала я.

– Только зачем при чужих-то? Сор из избы не выносят.

– Вы не чужая. Вы с ней сорок лет дружите. Вам можно знать, как оно есть.

Нелли Петровна ушла, ничего не ответив.

В понедельник примерку отменили – невеста слегла с температурой, – и я вернулась из ателье на два часа раньше.

Ключ я повернула тихо. Днём свекровь дремала, а разбудить её значило до вечера слушать, какая я шумная.

Из её комнаты шёл голос. Ровный, бодрый, без единой жалобной ноты. Такого голоса я у неё не слышала с тех пор, как она к нам переехала.

– Перевела, Викуля, перевела. Двадцать четыре, как всегда. Пенсию – тебе, а Людка всё купит.

– Ага, пришло, – сказала Вика из динамика. – Мам, ты только Олегу не говори.

– Что я, глупая? Олежка не спросит, он у меня не любопытный.

– А Люда? Она в воскресенье про месяц у меня заикалась. Вдруг сиделку потребует?

– Какую сиделку, Вика? Сиделке платить – деньги на ветер. У меня Людка бесплатная прислуга. Варит, стирает, полы моет. Пусть моет. А тебе Кирюшу в институт поступать.

Я стояла в прихожей в одном сапоге.

Дверь в комнату была приоткрыта на ладонь. Свекровь стояла у окна, без ходунков. Одной рукой опиралась на подоконник, другой держала перед собой телефон, как поднос с чашкой.

Я сняла второй сапог и открыла дверь.

Она обернулась. Секунду мы смотрели друг на друга. Потом свекровь осела на кровать и выронила телефон на одеяло.

– Людочка, – сказала она слабым голосом. – Мне плохо. Хотела до окна дойти, воздуха глотнуть, и голова закружилась.

Вика уже отключилась. Телефон лежал экраном вверх, и в банковском окошке светилось: «Перевод выполнен. Виктория Анатольевна В. 24 000 ₽».

Две тысячи за выезд, три выезда в неделю. Столько же, а то и больше, каждый месяц уходило из моих заказов на её массажиста.

– Я вам воды принесу, – сказала я.

Я принесла воду, поставила рядом с колокольчиком и ушла на кухню. До вечера я строчила подол, который строчить было не нужно, и считала. Почти три года овсянки без соли, ночных звонков, моей мастерской с чужими лекарствами на подоконнике. Всё это время я думала, что терплю ради Олега: мать у него одна, а я как-нибудь выдержу. Выходило, что терпела я ради Вики.

В половине девятого колокольчик зазвенел снова. Я не пошла.

***

Колокольчик звенел минут десять. Потом на кухню заглянул Олег, оторванный от телевизора.

– Люд, ты не слышишь? Мама зовёт.

– Слышу, – сказала я. – Иди.

– В смысле – иди?

– Ногами, Олег. Это твоя мама.

Он посмотрел на меня, на машинку, опять на меня и пошёл. Через стену было слышно, как свекровь спрашивает, где Людмила и почему пришёл он.

Утром я сварила овсянку, поела сама и оставила кастрюлю на плите. Олег ушёл в семь. В восемь зазвенел колокольчик. В половине девятого – ещё раз, со злостью. В девять в коридоре зашаркали ходунки.

Свекровь встала в дверях кухни. Причёсанная, в той самой серой кофте.

– Людмила, ты оглохла?

– Нет.

– Я с голоду помру!

– Каша на плите, – сказала я. – Тарелки в шкафу, слева.

Она постояла. Потом подошла к плите, сняла крышку и положила себе каши. Сама. Одной рукой, второй держась за ходунки. Рука не дрожала.

С тарелкой она ушла к себе, и через минуту я услышала, как она звонит сыну. Номер набрала сама.

Олег примчался в обед и, не разуваясь, прошёл на кухню.

– Ты что творишь? – сказал он. – Мать сама по коридору шла! А если б упала?

– Не упала. Дошла и каши себе положила.

– Люда, она старый человек. Ей в субботу восемьдесят! А ты её голодом морить вздумала.

– Каша стояла на плите. Тёплая.

– Это же мать, – сказал Олег. – Ты бессердечная. Я тебя такой не знал.

– Узнаешь, – сказала я. – В субботу.

– Что в субботу?

– Юбилей. Ты забыл? Придут Вика, наша Соня, Нелли Петровна. Я накрою стол. И скажу при всех то, что знаю.

– А что ты знаешь?

– В субботу.

Он постоял, хотел что-то сказать, махнул рукой и ушёл к матери. Дверь он закрыл за собой плотно, и до вечера оттуда шёл ровный гул на два голоса. Ни разу за весь день он не спросил меня, почему.

В четверг вечером приехала Соня. Дочь снимает квартиру в Заречном, от неё до нас час на автобусе. Она сразу прошла на кухню и закрыла за собой дверь.

– Мам, бабушка мне звонила, – сказала она. – Час плакала. Говорит, ты её голодом моришь и на колокольчик не ходишь.

– Не хожу, – сказала я.

– Мам. Что случилось?

Я рассказала. Про понедельник, про окно, про перевод и про бесплатную прислугу. Соня слушала, обхватив чашку обеими руками, и чай у неё остыл.

– А папа знает? – спросила она наконец.

– В субботу узнает.

– При гостях? – Соня поставила чашку. – Мам, не надо при гостях. Покажи ему сегодня. Вечером, тихо, здесь, на кухне. Он же не дурак, он поймёт. Зачем Нелли Петровне это слушать? Бабушке восемьдесят, у неё давление.

Совет был разумный. Наверное, самый разумный за всю эту неделю.

– Тихо, на кухне, у нас решалось всё, – сказала я. – Как бабушку к нам везти – на кухне. Как мне на полставки уходить – на кухне. Мастерскую отдать – за этим вот столом. А позавчера твой отец назвал меня бессердечной и даже не спросил, что случилось. Я больше не хочу на кухне, Соня.

– Мам, это гордость.

– Может быть.

– Ты папу при всех к стенке поставишь.

– Я его никуда не ставлю. Пусть выбирает сам, при всех. Бабушка когда-то тоже выбрала: Вике квартиру, а нам – себя.

Соня долго молчала. Потом сказала, что придёт в субботу к четырём и торт купит сама.

В субботу я проснулась в шесть, хотя колокольчик молчал.

***

Стол я накрыла в большой комнате, как на все праздники. Утка с яблоками, которую свекровь любила, холодец, три салата. Римму Аркадьевну Олег вывел к столу под руку и усадил во главе, в кресло с подушкой.

Вика пришла с букетом хризантем и без Стаса. Нелли Петровна – с вареньем, опять вишнёвым. Соня – с тортом и с лицом человека, которого вызвали к доске.

Первый тост сказала Вика.

– Мамочка, за тебя! – Она подняла бокал. – Ты у нас самая сильная. Мы все тебя бережём, правда, Олег?

– Правда, – сказал Олег.

Потом слово взяла свекровь. Она долго поправляла кофту, дожидаясь тишины.

– Спасибо вам, дети, – сказала она. – Викуле спасибо. Если б не Викуля, я бы давно пропала. Олежке спасибо, что приютил мать на старости лет. Нелли, тебе спасибо, что не забываешь.

Все выпили. Нелли Петровна промокнула глаза салфеткой. Соня смотрела на меня.

Свекровь поставила рюмку и обернулась ко мне.

– Людмила, ты чего расселась? Утка остынет. Неси, неси.

Я принесла утку на большом блюде и поставила в центр стола. Садиться не стала.

– Римма Аркадьевна, – сказала я. – В понедельник вы перевели Вике двадцать четыре тысячи. Как переводите каждый месяц с тех пор, как переехали к нам.

Нелли Петровна положила вилку. Олег смотрел на мать.

– Люда, ты что несёшь? – Вика побелела. – Ты в своём уме?

– Я пришла домой раньше, – сказала я. – Вы с мамой разговаривали по громкой связи. Мама стояла у окна без ходунков и объясняла тебе, что сиделку нанимать незачем. У неё есть Людка, бесплатная прислуга.

– Это мамины деньги! – Вика повернулась к брату. – Олег, скажи ей! Мама имеет право!

– Имеет, – сказала я. – Её пенсия – её право. Только лекарства покупала я. Массажист был мой, две тысячи за раз, три раза в неделю. Это та же сумма, Вика, даже чуть меньше. Мамина пенсия шла тебе, а мои заказы шли маминым ногам.

Свекровь прижала ладонь к груди.

– Людочка, мне плохо, – сказала она. – Сердце.

– Бабуль, воды? – Соня привстала.

– Сиди, Соня, – сказала я. – Бабушка в понедельник у окна стояла сама. И каши себе во вторник положила сама.

Я повернулась к мужу.

– Олег. Завтра мама переезжает к Вике. Или в понедельник я подаю на развод.

За столом стало так тихо, что из кухни донеслось, как гудит холодильник.

– Люд, – Олег положил вилку. – Ну не сейчас же. Не при людях. У мамы юбилей.

– Именно при людях. Всё остальное у нас решалось на кухне.

– Куда я её возьму? – Вика вскочила, задев бокал. – У меня Стас! У меня Кирилл, у него экзамены! На Садовой жильцы!

– Олежка, – свекровь заплакала, уже по-настоящему. – Ты что, мать на улицу выгонишь?

Олег долго смотрел на неё.

– Мам, – сказал он. – Ты правда Вике всю пенсию отдаёшь? Все эти три года?

– А вам что, надо? – Свекровь вытерла глаза краем скатерти. – У Вики Кирюша поступает! А у вас всё есть, вы и так проживёте!

Олег встал и отодвинул тарелку, к которой так и не притронулся.

– Вика, – сказал он. – Готовь маме комнату. Завтра в двенадцать я её привезу.

– Ты с ума сошёл? Олег!

– Тесно будет – жильцов с Садовой выселишь. Квартира-то мамина была.

Нелли Петровна поднялась, взяла сумку и уже в дверях обернулась ко мне.

– В такой день, Людмила, – сказала она. – Восемьдесят лет человеку. Бог тебе судья.

Вика ушла следом, не попрощавшись. Сонин торт так и остался в коробке.

Чемоданы свекровь собирала сама. Я помогать не стала, а она ни о чём не просила – только вздыхала через стенку так, чтобы было слышно на кухне. Утром Олег вынес в машину два чемодана, пакет с лекарствами и ходунки. Колокольчик она завернула в носовой платок и положила в сумку сама.

В прихожей она остановилась, держась за локоть сына.

– Ты ещё пожалеешь, Людмила, – сказала она, не глядя на меня. – Вспомнишь меня, да поздно будет.

– Лекарства в пакете подписаны, – сказала я. – По дням.

Олег вывел её на лестницу. Лифт загудел и поехал вниз.

Я зашла в маленькую комнату. Кровать стояла голая, без белья, на тумбочке темнел круглый след от стакана. Я распахнула окно, и октябрьский холод вытянул из комнаты запах мази. Я села на матрас и сидела, пока не закоченели пальцы, и всё это время в квартире ничего не звенело.

***

Прошло полтора месяца.

Вика звонит Олегу каждый вечер. Мама будит их колокольчиком по три раза за ночь, Стас грозится уехать к своей матери, Кирилл не может готовиться к экзаменам. В конце ноября Вика выселила жильцов с Садовой и перевезла маму обратно в её бывшую квартиру. Теперь сама ночует там через ночь, на раскладушке, а днём к маме ходит сиделка. Платит ей мама. С пенсии.

Нелли Петровна рассказывает всему дому на Садовой, как я выставила свекровь в её восьмидесятилетие. Свекровь мне не звонит. Соня ездит к бабушке по воскресеньям и про меня там не говорит.

Олег теперь моет за собой тарелку. Ставит её в сушилку и оглядывается на меня, как школьник, который ждёт отметки. По субботам сам ездит на рынок. Когда звонит Вика, он выходит на балкон и говорит ей «нет» – так, чтобы я слышала через стекло.

Про эти три года он не сказал ни слова. Я не спрашивала.

Вчера Вика сообщила ему, что в мае едет в санаторий на три недели и маму на это время привезут к нам. Олег пока не ответил.

Может, и не стоило тогда за столом.

Швейную машинку я перенесла обратно в маленькую комнату. Коробка с нитками стоит на подоконнике, на своём месте, и по утрам там пахнет горячим утюгом.

Оцените статью
– Пенсию тебе, а Людка всё купит, – сказала свекровь дочери. Я отправила их жить вместе
– Это не подарок твоей маме, это моя квартира! – в гневе воскликнула Эмма и выставила вещи мужа за дверь