– Валя, я ухожу.
Олег сказал это между горячим и десертом. Восемнадцать человек за столом. Серебряные шарики на спинках стульев. Тамада с микрофоном уже шёл к нам с поздравлением.
Двадцать пять лет. Ровно. День в день.
Я подумала, что ослышалась. Музыка, шум, моя сестра смеётся над тостом брата. Я наклонилась ближе.
– Что ты сказал?
– Я ухожу. Сейчас. Жанна ждёт в машине.
Жанна. Его секретарша. Двадцать шесть лет. Я её один раз видела на корпоративе, в платье цвета фуксии. Запомнила, потому что подумала – храбрая девочка, не каждая такое наденет.
Олег встал. Спокойно так встал. Как будто из-за рабочего стола, а не из-за стола, за который я заплатила сто восемьдесят тысяч рублей. Половину – из своих, заначка с премий. Бухгалтер же.
– Ты куда? – спросила свекровь с другого конца стола.
– По делу, мама.
И вышел. В костюме. С серебряной розой в петлице, которую я сама ему утром прицепила.
За столом стало тихо. Сначала немного, потом совсем. Восемнадцать человек смотрели на меня. Маша, дочь, поднялась со своего места.
– Мама?
Я не помню, что ответила. Кажется, сказала, что всё в порядке. Что у Олега срочный звонок. Что давайте резать торт.
Торт был трёхъярусный. Белый с серебром. Сверху – две маленькие фигурки, жених и невеста, я заказывала в кондитерской на Ленина. Тамада неловко начал говорить про «вторую молодость пары». Я улыбалась. Я улыбалась все два часа, пока гости делали вид, что ничего не случилось.
Дома я сняла платье. Повесила в шкаф рядом с его рубашками. Рубашки висели аккуратно – я гладила их каждую неделю двадцать пять лет. Двести шестьдесят недель моей жизни ушло на эти рубашки, я как-то посчитала.
Вышла на кухню. На холодильнике висел список – диета Олега. Сахар не выше шести, давление мерить утром и вечером, никакой солёной рыбы. Я писала этот список четыре года назад, когда ему поставили диабет. С тех пор каждое утро я готовила ему отдельно. Гречку без масла. Рыбу на пару. Творог обезжиренный.
Я сняла список. Подержала в руках. И положила в ящик стола, к документам. Не выбросила. Сама не знаю почему.
Маша приехала на следующий день. Сидела на кухне, пила чай и молчала. Потом сказала:
– Мам, ты подавай на развод. Сразу. Не тяни.
– Подам.
– И на раздел.
– Подам.
Я была спокойна. Слишком спокойна. Маша смотрела на меня и, кажется, боялась этого спокойствия больше, чем слёз.
Олег позвонил через три дня. Не мне – дочери. Сказал, что хочет «всё обсудить по-взрослому». Маша передала трубку. Я взяла.
– Валя, давай без скандалов.
– Я и не собираюсь скандалить.
– Квартиру я тебе оставлю. Машину забираю. Дачу пополам.
Я слушала. Бухгалтер во мне уже считал. Квартиру он «оставлял» мне потому, что половина её была на мне записана изначально – мама подарила к свадьбе. И ещё потому, что на этой квартире висел кредит. Триста двадцать тысяч остатка. Который мы брали два года назад на ремонт. Оформлен на меня.
– Хорошо, Олег. Хорошо.
– Ты чего такая спокойная?
– А чего мне быть неспокойной?
Он замолчал. Кажется, ждал крика. Истерики. Чего-то, что подтвердило бы ему, что он правильно сделал. Что я и правда стала «сухой и пресной», как он говорил последний год.
– Ну ладно. Я пришлю тебе адвоката.
– Не надо. Я сама.
И положила трубку. Маша смотрела на меня круглыми глазами.
– Мам, ты как?
– Нормально, Машунь. Иди спать.
Ночью я не спала. Сидела на кухне с калькулятором. Считала всё. Кредит, коммуналку, мою зарплату, отложенное. Получалось, что я выживу. Не разбогатею, но выживу. И впервые за много лет ела на ужин то, что хотела сама. Бутерброд с салом. Олег ненавидел запах сала.
Через неделю он приехал за вещами. Не один – с Жанной. Я открыла дверь и увидела их обоих на пороге. Жанна стояла в шаге за ним, как будто пряталась.
– Я подожду в машине, – быстро сказала она.
– Нет, заходи, – сказал Олег. – Чего я буду один таскать.
Она зашла. Не глядя на меня. Прошмыгнула к шкафу. Олег командовал – «это бери, это оставь, это в коробку». Двадцать пять лет совместного быта он раскидал за сорок минут. Я стояла в дверях кухни и смотрела, как чужая девочка укладывает в пакеты его носки. Те самые, которые я покупала ему упаковками по шесть пар.
– Валь, дай большой пакет.
Я молча подала.
– Спасибо.
– Не за что.
Жанна один раз посмотрела на меня. Один раз за весь час. Глаза у неё были как у щенка, которого привели в чужой дом. Я выдержала её взгляд. Она первая отвела.
Они унесли два чемодана и три пакета. Олег на пороге обернулся:
– Валь, я зайду ещё раз. За документами.
– Документы оставь, где лежат. Это совместное имущество.
– Какое совместное, это мои.
– Олег, паспорт твой. Остальное – посмотрим у юриста.
Он хмыкнул. Закрыл дверь. И тут я впервые за неделю опустилась на пол. Просто так, в коридоре, прямо у двери. Не плакала. Сидела и смотрела на то место, где раньше стояли его ботинки.
Свекровь начала звонить через неделю. Зинаида Петровна. Семьдесят четыре года, характер железный.
– Валентина, ты что устроила?
– Здравствуйте, Зинаида Петровна.
– Ты Олежку довела. Двадцать пять лет мужика пилила, он и сбежал.
Я молчала. Сало в холодильнике, между прочим, ещё оставалось.
– Ты слышишь меня? Ты должна его вернуть. Что эта девка ему даст? Она же ни щей сварить, ни рубашку погладить. Олежке диета нужна. Лекарства по часам.
– Зинаида Петровна, теперь это не моя забота.
– Как это не твоя? Ты жена!
– Бывшая. С понедельника.
– Ты бессовестная! Ты его убьёшь своим равнодушием!
Я слушала. Двадцать пять лет я слушала её. Каждое воскресенье. На каждом празднике. По телефону через день. «Валя, борщ невкусный». «Валя, ты Олежке мало внимания». «Валя, рожать второго не собираешься?» Я подсчитала однажды – примерно тысяча триста воскресений. Тысяча триста раз я кивала и улыбалась.
– Зинаида Петровна, мне пора.
– Куда тебе пора, ты сидишь дома!
– Мне пора жить. Извините.
И положила трубку. Руки не дрожали. Совсем. Я сама удивилась.
Через два дня она позвонила снова. Я не взяла. Через неделю. Не взяла. Потом перестала.
Маша как-то приехала и сказала:
– Бабушка ругается, что ты с ней не разговариваешь.
– А с чего я должна?
– Ну она же бабушка…
– Машунь, она мне не бабушка. Она была свекровь. Теперь даже не она.
Маша задумалась. Потом кивнула. Маше двадцать три, у неё уже свой мужчина, и она, кажется, начинала понимать что-то важное про брак, про границы и про то, как можно молчать двадцать пять лет, а потом перестать.
– Мам, а помнишь, как бабушка на моём выпускном сказала, что я «вся в отца, лицом некрасивая, зато умная»?
– Помню.
– Я тогда в туалете плакала. А ты ей ничего не сказала.
– Не сказала.
– Почему?
Я задумалась. Долго. Дочь смотрела на меня и ждала.
– Знаешь, Маш. Двадцать пять лет я думала, что молчать – это сильно. Что это и есть быть хорошей женой и невесткой. Терпеть, улыбаться, не отвечать на грубости. Маму своего мужа – уважать, чего бы ей ни взбрело в голову. Вот так меня учили. И мама моя так жила. И бабушка. У нас в роду все женщины так жили.
– И что?
– И ничего, Машунь. Получили инфаркты, развалившиеся семьи и невесток, которые их потом хоронили из чувства долга. Я тебе вот что скажу. Если твой парень, дай ему бог здоровья, когда-нибудь приведёт тебя в дом, где его мама будет говорить тебе гадости – ты в первый же раз встань и уйди. Или ответь. Что угодно. Только не молчи. Молчание разъедает изнутри.
Маша смотрела на меня и, кажется, видела другую женщину. Не ту, которую знала всю жизнь.
Вечером я разбирала шкаф. Рубашки Олега упаковала в мешок. Маша забрала – обещала отдать в фирму, где он работал. Не из доброты, из брезгливости. Чтобы дома не висели.
Шкаф стал наполовину пустой. Я поставила туда свои книги. Те, что годами лежали стопками на полу, потому что «место в шкафу для Олеговых вещей».
Лето прошло как-то странно. Я ездила на дачу одна. Без него. Без его указаний, как сажать огурцы и почему я «опять не так подвязала помидоры». Помидоры, кстати, выросли отличные. Лучше, чем при нём.
В августе я съездила в санаторий. Первый раз за пятнадцать лет одна, без оглядки. Олег не любил санатории – «там одни старики». Я, оказывается, тоже теперь «старик», по его меркам. Сорок девять. Возраст увольнения из жён.
В санатории я познакомилась с женщиной из Калуги. Ей было пятьдесят два, разведена восемь лет. Она сказала странную фразу:
– Знаешь, Валь, самое страшное в первый год – не одиночество. А чувство, что ты чего-то им должна. Совета, помощи, внимания. Не должна. Никому. Запомни.
Я запомнила.
В сентябре Олег позвонил один раз. Сказал, что у него «сложности» и не могла бы я «по-человечески» помочь ему с документами на машину, я же «всегда хорошо в этом разбиралась». Я сказала, что разбираюсь только в своих документах, и положила трубку.
В октябре пошли дожди. Маша приехала с парнем, мы пили вино втроём, и я смеялась так, как не смеялась последние лет десять. Парень у Маши хороший, тихий, инженер. Принёс мне в подарок книгу. Олег за двадцать пять лет ни разу не подарил мне книгу.
А в ноябре в дверь позвонили.
Я открыла. На пороге стояла Жанна.
Я не сразу её узнала. Платье цвета фуксии в памяти было ярче. Сейчас передо мной стояла молодая женщина в осеннем пальто, без макияжа, с уставшим лицом. И с животом. Месяца четыре, прикинула я машинально. Бухгалтер во мне всегда считал.
– Валентина Сергеевна?
– Да.
– Я Жанна. Я… можно я зайду? Пожалуйста.
Я могла закрыть дверь. Я подумала об этом ровно полсекунды. Потом отступила и сказала:
– Заходи.
Она вошла. Пальто сняла сама, повесила на крючок – аккуратно, как гостья, которая знает, что её не очень ждут. Я провела её на кухню. Поставила чайник. Достала чашки. Те самые, бело-голубые, что мы покупали с Олегом в Гжели на десятилетие свадьбы.
Жанна села. Молчала. Я молчала тоже. Пусть говорит первая.
– Я не знаю, как начать.
– С начала.
– Олег… он… – она запнулась. – Я пришла к вам за советом. Знаю, как это звучит. Знаю. Но мне больше не к кому.
Я налила чай. Поставила перед ней. Молоко не предложила – не из вредности, просто забыла, что есть молоко.
– Какой совет?
– Он… Валентина Сергеевна, он же больной. У него диабет. Я не знала. То есть я знала, но не понимала, что это такое. Он не пьёт лекарства вовремя. Ест что попало. Вчера у него был приступ, я вызывала скорую. Я не справляюсь.
Она говорила быстро. Глотала слова. Глаза блестели.
– И ещё… у меня будет ребёнок. Вы видите. И он… он не рад. Он сначала обрадовался, а теперь говорит, что рано. Что мы не успели пожить для себя. А мне двадцать шесть. Когда я успела не пожить?
Я слушала. Молча. Чай в её чашке остывал.
– А вчера пришла его мама. Зинаида Петровна. Сказала, что я «девка», что я разрушила семью, что у Олега была «святая жена», и что я ему не пара. Она перебрала все мои вещи в шкафу. Сказала, что юбки у меня «проститутские». Валентина Сергеевна, я не знаю, что делать. Я думала, вы… вы же его знали двадцать пять лет. Скажите мне, как с ним. Как с диетой. Как с его мамой. Как…
Она заплакала.
И вот тут я почувствовала, как внутри что-то твёрдое поднимается к горлу. Не злость. Что-то холоднее. Спокойнее.
– Жанна, – сказала я. – Подожди.
Я встала. Прошла в комнату. Открыла ящик стола. Тот самый, в который восемь месяцев назад положила список диеты. Достала папку. Толстую, синюю, с резинкой. В ней лежало всё.
Список диеты Олега. Расписание лекарств – какие утром, какие вечером, какие с едой. Телефоны его лечащих врачей – кардиолога, эндокринолога. Договор кредита на квартиру – тот самый, остаток триста двадцать тысяч, оформлен на меня, но платежи я брала из общего бюджета все эти годы. Квитанции. Рецепты любимых блюд Олега, которые я записывала от руки в тетрадку – двадцать пять лет записывала.
Всё. Папка моего двадцатипятилетнего брака.
Я вернулась на кухню. Жанна вытирала глаза салфеткой. Я положила папку перед ней.
– Вот.
– Что это?
– Это инструкция. К Олегу. Полная. Диета, лекарства, телефоны врачей. Что он любит на завтрак, что не ест ни под каким видом. Как разговаривать с его мамой, чтобы она не звонила в полночь. Здесь даже размер его рубашек и марка крема для бритья.
Жанна смотрела на папку. Не понимая.
– Я… спасибо… но… вы что, мне это отдаёте?
– Отдаю.
– Совсем?
– Совсем.
Она открыла. Полистала. Глаза стали круглые.
– Тут и кредит…
– Кредит на мне. Платить буду я, не бойся. Я тебе его отдаю как информацию. Чтобы ты знала, что в этой квартире, куда Олег иногда приходит «по старой памяти», он жил на мои триста двадцать тысяч. На мою спину. Знай.
– Валентина Сергеевна…
– Я не закончила. Жанна, ты пришла за советом. Слушай. Совет один. Иди домой. Возьми эту папку. И живи с ним так, как считаешь нужным. Я двадцать пять лет жила по этой папке. Готовила, мерила давление, гладила рубашки, терпела его мать. Теперь твоя очередь. Ты его выбрала. В день нашей серебряной свадьбы. При восемнадцати гостях. Под музыку, за которую я заплатила половину. Ты его выбрала – ты и неси.
– Но я не справляюсь…
– А я справлялась. Двадцать пять лет. Никто меня не спрашивал, справляюсь я или нет.
Жанна замолчала. Слёзы текли уже без всхлипов. Просто текли.
– Вы… вы могли бы хоть что-то подсказать. По-человечески. Я же ребёнка ношу.
И вот здесь я могла смягчиться. Я видела, как она ждёт этого. Как любая женщина на моём месте могла бы. Беременная девочка, испуганная, с больным мужиком на руках и злой свекровью на пороге. Пожалеть. Объяснить про инсулин. Рассказать, как варить ему гречку. Дать телефон хорошего эндокринолога устно, не папкой.
Я посмотрела на её живот. Потом на свои руки – руки бухгалтера, которые двадцать пять лет писали этот список, гладили эти рубашки, варили эту гречку.
– Жанна. Ребёнка ты носишь от него. Не от меня. У меня тоже есть дочь. Я её вырастила сама, потому что Олег «много работал». Я не дам тебе больше ни одного совета. Ни про диету, ни про маму, ни про то, как с ним разговаривать, когда у него сахар скачет. Всё в папке. Хочешь – читай. Не хочешь – выброси по дороге. Дверь за собой закрой.
Я встала. Подошла к окну. Спиной к ней. Чтобы не передумать.
Услышала, как она поднимается. Как берёт папку. Как идёт в коридор. Шуршит пальто.
– Валентина Сергеевна… – голос от двери. – Я… я не знала, что так будет. Я думала, он меня любит.
Я не обернулась.
– Все так думают. Закрой дверь, пожалуйста.
Дверь закрылась. Тихо. Без хлопка.
Я постояла у окна ещё минуту. Потом пошла на кухню. Вылила её нетронутый чай в раковину. Помыла чашку. Поставила на полку.
Руки не дрожали.
Села за стол. И вдруг засмеялась. Тихо, сама с собой. Двадцать пять лет я вела бюджет этой семьи. И в день расплаты я отдала всё имущество новой хозяйке – папкой. Бухгалтер до конца.
Вечером приехала Маша. Я рассказала ей всё. Маша слушала. Долго молчала. Потом сказала:
– Мам. Ты… ты жёсткая.
– Перегнула?
– Не знаю. Она же беременная.
– Я знаю.
– Мам, она дура молодая.
– Я знаю, Маш. Я всё знаю. Я и сама когда-то была дура молодая. Только меня никто не предупредил, что замуж за чужого мужа выходить нельзя. А она знала. Олег ведь не вдовец. Она знала, что у него жена. И серебряная свадьба. И дочь её возраста.
Маша молчала. Потом сказала:
– А ей теперь с этим жить.
– Ей теперь с этим жить.
Мы помолчали. Маша допила чай и поехала к себе. А я осталась одна на кухне, в квартире, где впервые за двадцать пять лет пахло не Олеговым одеколоном, а яблочным пирогом, который я испекла днём для себя одной.
Прошёл месяц.
Жанна больше не приходила. Не звонила. По слухам – а слухи в нашем городе расходятся быстро, у меня же подруга работает в той самой фирме – Жанна уехала. К матери, в другой город. С животом и без Олега. Папку, говорят, оставила Олегу на кухонном столе. Олег папку выбросил, не открывая. Так мне сказали. Не знаю, правда или нет.
Олег теперь один. Зинаида Петровна переехала к нему «на время, помочь». Говорят, ругаются каждый день. Говорят, у него опять был приступ – на этот раз серьёзный. Скорую вызвала соседка.
Он позвонил мне один раз. Поздно вечером. Я увидела номер на экране и не взяла трубку. Положила телефон экраном вниз. Налила себе вина. Дочитала книгу, которую подарил Машин парень.
Утром на телефоне было одно сообщение. От Олега. Три слова:
«Валя, прости меня».
Я прочитала. Подержала телефон в руке. Потом удалила сообщение. И номер удалила.
Не из мести. Просто чтобы не видеть имени.
Сплю я теперь хорошо. Ем что хочу. Сало, селёдку, маринованные огурцы на ночь. Двадцать пять лет мне нельзя было пахнуть на мужа чем-то «резким». Теперь можно всё.
Только иногда вечером я думаю про Жанну. Про её живот. Про её чашку с остывшим чаем. И не знаю, правильно ли я тогда поступила.
Жёстко я с ней. Очень жёстко. Беременная, испуганная, обманутая ровно тем же мужиком, который двадцать пять лет назад обманул меня обещанием «буду носить тебя на руках».
Могла бы пожалеть. По-женски. Дать совет. Хоть один.
Но не дала. И знаете что? Не жалею.
Перегнула я тогда с папкой? Или поделом ей – обеим?
