— Татьяна, помидоры нужно резать тоньше! Ты их рубишь, как на корм свиньям. И почему нож красный? Я же сказала: красный нож — для сырого мяса, синий — для хлеба. В моем доме должен быть порядок!
Галина Петровна, моя 65-летняя свекровь, в прошлом заведующая советской продуктовой базой, стояла посреди моей кухни и дирижировала половником. Ключевое слово в ее тираде было «в моем доме».
Фокус заключался в том, что квартира была моей. Купленной мной до брака с ее сыном, Аркадием. Галина Петровна приехала к нам из Рязани ровно восемь месяцев назад «на недельку, погостить и сходить в Большой театр». На третьей неделе она тайно продала свою рязанскую двушку, деньги положила на секретный депозит, а свои вещи монументально разместила в нашей гостиной. С тех пор она занималась тем, что методично, как жук-короед, выгрызала меня из моего же быта.
Аркадий, 39-летний инженер-сметчик, привыкший на работе иметь дело с сухими цифрами, дома предпочитал включать режим энергосбережения. «Танечка, ну потерпи, мама человек старой закалки, ей нужно внимание», — говорил он, прячась от конфликтов в ноутбуке.
Я терпела. Не из жертвенности, а из чистого исследовательского интереса. Я шила на заказ постельное белье и домашнюю одежду из премиального льна, планировала открывать свой цех, и нервы у меня были крепче корабельных канатов. Мне было любопытно, где находится та граница наглости, после которой человек сам падает в вырытую им же яму.
Сегодня был мой день рождения. Тридцать семь лет. Праздновать я не хотела, но Галина Петровна решила иначе. Она пригласила свою сестру Людмилу, племянника Вовочку с женой и еще пару дальних родственников со стороны мужа.
Утром случился традиционный акт насаждения авторитета. Галина Петровна решила поучить меня моей же профессии.
— Татьяна, этот твой лен — дерюга дерюгой, — заявила она, щупая свежий комплект, подготовленный для клиентки. — Настоящая ткань должна блестеть и тянуться! В мое время мы носили крепдешин, он тянулся так, что на любой зад налезал!
— Галина Петровна, — спокойно ответила я, утюжа наволочку. — Натуральный шелк не содержит эластана. Если он тянется во все стороны, это синтетика. А крепдешин — это способ сильной креповой крутки нити, он дает шероховатость, а не эластичность. Учите матчасть.
— Ой, посмотрите на нее, Коко Шанель из подворотни! Два шва прострочила и умничает. Я жизнь прожила, я лучше знаю!
Она фыркнула, развернулась на пятках и выплыла из комнаты, пыхтя и раздуваясь, словно индюк, которому только что отказали в выдаче ипотеки.
К вечеру кухня напоминала филиал ада. Галина Петровна выдавала инструкции, как полководец перед битвой:
— Значит так. Икру на стол не ставь, это для нас с Аркадием на завтра. Гостям нарежь минтая, зальешь майонезом — скажешь, что это дорогая закуска, они и не поймут разницы. Хрустальные салатники спрячь. Люська, сестра моя, баба завистливая и руки дырявые, обязательно или разобьет, или ложку серебряную в сумку сунет. Положишь всё в пластиковые миски. Вовке мяса много не клади, он вообще не жует, глотает как удав, ему и картошки с подливкой хватит. А коньяк дорогой Аркадию не наливай. Перелей дешевый армянский в бутылку от французского. Он разницы не понимает, только продукт переводить.
— Как скажете, Галина Петровна, — кротко кивнула я, завязывая фартук. Внутри меня щелкнул невидимый тумблер. План созрел мгновенно.
В шесть часов вечера гости чинно расселись за моим дубовым столом. Во главе стола, как Екатерина Великая на приеме послов, восседала свекровь. Аркадий сидел справа, благостно улыбаясь. Меня, разумеется, определили в роль подавальщицы.
— Мой Аркаша так много работает, так устает, — пела Галина Петровна, обращаясь к сестре Людмиле. — А Таня… ну, она старается, конечно. Шьет там что-то. Я уж ее учу-учу уму-разуму, как хозяйство вести. Таня! Неси закуски! И не перепутай посуду!
Я вышла из кухни с большим подносом. На моем лице сияла улыбка профессиональной стюардессы, которая точно знает, что парашют на борту только один, и он у нее.
— Пожалуйста, угощайтесь, — я поставила перед Людмилой пластиковую миску с салатом, сиротливо смотревшуюся на парадной скатерти.
— А почему в пластике? — удивилась Людмила, поднимая брови.
— Так Галина Петровна строго-настрого распорядились, — я захлопала ресницами, глядя на свекровь с щенячьей преданностью. — Сказали: «Хрусталь спрячь. Люська завистливая, руки дырявые, либо разобьет, либо ложку умыкнет». Я же не могу ослушаться старших в своем доме.
Людмила поперхнулась воздухом. Краска медленно поползла по ее шее. Галина Петровна открыла рот, но не издала ни звука.
— Т-таня, ты что несешь? — выдавил Аркадий.
— Выполняю указания, милый, — я плавно переместилась к племяннику Вовочке, ставя перед ним тарелку, до краев набитую картофельным пюре с жалкими ошметками подливки.
— А мясо? — обиженно протянул Вовочка, глядя на блюдо с бужениной, стоявшее на другом конце стола.
— Мясо Галина Петровна просила тебе не давать, — я сочувственно вздохнула. — Цитата: «Вовка не жует, глотает как удав, ему хорошую свинину переводить бессмысленно, обойдется картошкой». Кушай, Вовочка, картошечка на сливочном масле.
За столом воцарилась та самая атмосфера, когда кто-то чихнул в операционной во время пересадки сердца. Родственники переводили ошарашенные взгляды с меня на багровеющую свекровь.
— Ты… ты всё врешь! — наконец завизжала Галина Петровна, вскакивая со стула. — Истеричка! Я такого не говорила! Аркадий, ты слышишь, как она меня позорит?!
Я спокойно потянулась за графином с коньяком и подошла к мужу.
— Аркаша, тебе налить? — ласково спросила я. — Правда, мама велела перелить в бутылку от французского дешевый суррогат из пластиковой баклажки за триста рублей. Сказала, что ты разницы не понимаешь, только хороший алкоголь на тебя переводить. Но я решила, что травить собственного мужа — это уже перебор. Поэтому наливаю настоящий.
Лицо Аркадия, обычно невозмутимое, как бетонная плита, дрогнуло. Он посмотрел на свою мать. В его взгляде инженера-сметчика вдруг отразилось полное понимание дебета и кредита всей нашей семейной жизни. И сальдо оказалось глубоко отрицательным.
— Мама, — тихо, но очень тяжело сказал Аркадий. — Это правда?
— Это моя квартира! Я здесь порядки устанавливаю! — пошла вразнос Галина Петровна, перепутав линию защиты. — Я всё для вас делаю, а эта портниха неблагодарная…
— Галина Петровна, — я грациозно оперлась на спинку стула. — Ваша квартира была в Рязани. Вы ее продали, а деньги положили на счет под пятнадцать процентов годовых. А это — моя жилплощадь, купленная по договору купли-продажи за три года до штампа в паспорте. И, кажется, ваш гостевой визит несколько затянулся.
Людмила, громко отодвинув стул, встала.
— Ноги моей здесь не будет. Вова, пошли. А ты, Галя, — она смерила сестру презрительным взглядом, — как была интриганкой на своей продбазе, так ею и осталась. Ложку я у нее украду, надо же!
Гости ушли, не притронувшись к торту. Через час Галина Петровна, рыдая и проклиная «змею, пригретую на груди», паковала свои чемоданы. Аркадий не сказал ей ни слова, просто вызвал такси до вокзала — свекровь решила ехать к другой сестре, в Тулу.
Когда за ней захлопнулась дверь, Аркадий сел за кухонный стол, обхватил голову руками и долго смотрел на нетронутую нарезку.
— Знаешь, Тань, — наконец произнес он. — А ведь она действительно просила меня купить дешевый коньяк и перелить в эту бутылку. Я просто забыл.
— Я знаю, Аркаша, — я налила себе в бокал немного настоящего Хеннеси. — Я всё знаю. С днем рождения меня.
Справедливость наступила тихо, пахла дорогим алкоголем и свежевыглаженным льном. Я сделала глоток, понимая, что в моей квартире наконец-то восстановился правильный, идеальный раскрой.
