«Только не это…» — я зажмурилась.
Андрей всегда размешивал сахар так, будто пытался пробить дно у фарфора. Ложечка звякнула о край чашки. Раз, другой, третий. Этот звук — бодрый, по-хозяйски уверенный долетел из кухни до спальни раньше самого Андрея.
Я снова зажмурилась.
Через минуту он вошел. В руках — поднос, на подносе чашка с той самой пенкой, которую я когда-то обожала. Плотная, посыпанная корицей, она выглядела как декорация в кино про идеальную жизнь.
— Проснулась, Мариш? А я вот… с сюрпризом.
Он присел на край кровати. Матрас прогнулся, и я невольно покатилась в его сторону. Андрей потянулся, чтобы поправить мне одеяло, рука его скользнула по моему плечу.
— Андрей, не надо…
Голос прозвучал суше, чем я планировала. Рука его замерла. Воздух в комнате вдруг стал густым и невкусным.
Я смотрела на этот кофе и видела не заботу. Я видела отчет о его «исправительных работах». Триста шестьдесят пять дней он варил этот кофе, дарил цветы и смотрел на меня глазами побитой собаки, которая очень хочет, чтобы её снова пустили на диван.
Проблема была в том, что я помнила не только рецепт этой пенки. Я помнила, как год назад нашла в мессенджере его переписку. Там он обещал варить такой же кофе другой женщине. В другой турке. В той жизни, где меня не было.
Зеркало в узком коридоре
После завтрака я пошла в ванную. В нашем узком коридоре, где двоим не разойтись, мы столкнулись плечами.
Андрей не отступил. Он обхватил меня за талию, прижимая к себе. От него пахло дорогим кремом после бритья и едва уловимо — табаком. Он бывал на балконе втайне от меня, думая, что я не учую.
— Мариш, ну сколько можно холода? Год прошел. Мы же семья. Дети смотрят, радуются, что у нас всё наладилось…
Я уперлась ладонями в его грудь. Рубашка была свежей, хрустящей. Под ней билось его сердце — ровно, спокойно. Его это не изменило. Его это вообще не разрушило.
— Пусти, Андрей. Мне тесно.
— Тебе не тесно, ты сама себя накручиваешь! — в его голосе прорезалось раздражение, которое он старательно прятал все эти месяцы.
Он дернул меня к себе чуть сильнее, и я задела плечом большое зеркало в тяжелой раме. Оно качнулось, противно скрипнув креплением. В отражении я увидела нас: солидный мужчина в хорошей форме и женщина с бледным лицом, которая хочет только одного — исчезнуть.
Я вырвалась и закрылась в ванной. Включила воду на полную мощь. Хотелось смыть с кожи это ощущение «надо простить». В груди не просто щемило. Там всё замерзло.
Билет в один конец за сто двадцать тысяч
На работе, в тишине библиотеки, я чувствовала себя в безопасности. Среди книг не нужно было играть в «счастливую жену».
В обед телефон пискнул. Сообщение. Скриншот из приложения.
«Бронирование подтверждено. Кисловодск. Отель четыре звезды. 120 000 рублей».
Следом пришло личное сообщение от Андрея: «Маришка, это наш новый медовый месяц. Поедем, погуляем по парку, попьем водички. Всё забудем».
Я смотрела на цифру. Сто двадцать тысяч.
Месяц назад я получила квартальную премию. Долго думала, куда её деть — хотела вставить зубы, о которых давно мечтала, или обновить пальто. Но Андрей убедил меня положить деньги на карту, которая была привязана к его приложению в телефоне — мол, так удобнее оплачивать продукты и коммуналку.
Я зашла в банковское приложение. Ну конечно.
Оплата тура. С моей карты. С моей премии.
Он даже «искупление» купил на мои деньги. Просто нажал пару кнопок в смартфоне, решив за нас обоих, что именно нам нужно для счастья.
Эклеры и логика выживания
После работы я пошла в кафе. Света уже сидела там, сосредоточенно выковыривая крем из эклера.
— Ты с ума сошла, — отрезала она, выслушав мой рассказ.
— Кисловодск! Четыре звезды! Мой Витька меня только в Ашан возит по субботам, и то ворчит на бензин. А твой… Ну, ошибся мужик. Бес попутал. Но посмотри, как старается! Пылинки сдувает.
— Света, он купил эту путевку с моей карты. С моей премии, — я помешивала остывший чай.
— И что? — Света даже жевать перестала.
— Бюджет общий. Он же для тебя старался, для семьи! В нашем возрасте, дорогая, мужиков на дороге не находят. Кому ты нужна будешь в пятьдесят четыре года? Библиотекарь с принципами. А тут — муж, квартира, статус. Старайся, Маринка. После его ошибки даже круче бывает, говорят. Как второй шанс.
— Стараться не всегда любить, Свет. Я когда он ко мне прикасается, я в соляной столб превращаюсь. У меня кожа гусиной становится.
— Ой, да выпей бокал и расслабься! — Света махнула рукой.
— Все так живут. Половина моих знакомых через это прошла. Поплакали, шубу купили — и дальше пошли. Зато не одна. Зато в тепле.
Я смотрела на Свету и понимала: мы говорим на разных языках. Для неё муж был как обогреватель в холодную зиму — неважно, как он выглядит и чем пахнет, главное, чтобы грел.
А я… я хотела дышать. Сама.
Шелк цвета «пыльная роза»
Вечером дома пахло запеченной курицей. Андрей суетился на кухне.
На диване в гостиной лежал нарядный пакет из дорогого магазина белья.
— Это тебе, — он заглянул в комнату, вытирая руки полотенцем.
— К поездке. Надень, хочу посмотреть.
В пакете оказался халат. Шелковый, тяжелый, цвета пыльной розы. Розовый, как зефир в дешевой кофейне. Он был скользким и неприятно холодным на ощупь.
Я пошла переодеваться.
В зеркале спальни я выглядела в этом шелке как кукла на чайник. Халат облепил фигуру, подчеркивая всё, что мне хотелось скрыть. Я чувствовала себя не женщиной, а товаром, который красиво упаковали перед продажей.
Андрей вошел в спальню без стука.
— Ну вот… Другое дело! — Он подошел сзади, положил руки на плечи.
— Красавица ты моя. Помнишь, в девяносто втором у тебя был похожий? Мы тогда только из загса приехали…
Он начал целовать меня в шею. Его щетина колола кожу. В голове всплыла картинка: он, этот халат, Кисловодск, и вечное, бесконечное вранье самой себе.
— Андрей, не надо, — я попыталась отстраниться.
— Да что с тобой такое?! — он развернул меня к себе.
— Я год на коленях! Я всё осознал! Я путевку купил! Я халат этот за десять тысяч… Что тебе еще нужно, Марина? Распни меня прямо тут, на ковре!
Он не кричал. Он говорил громко и с такой уверенной обидой, что я на секунду засомневалась: может, я и правда чудовище?
Цена тишины
Я медленно развязала пояс. Андрей замер, решив, что его слова подействовали.
Но я просто сняла халат. Он соскользнул на пол, собравшись у моих ног жалкой розовой тряпкой. Я осталась в своей старой хлопковой футболке с логотипом библиотеки. Она была растянутой, серой, но в ней я была собой.
— Сядь, Андрей, — сказала я, беря со стола смартфон.
Я открыла приложение банка.
— Смотри сюда.
Я зашла в детали операции. Нажала кнопку «Связаться с поддержкой». В чате уже висело моё утреннее обращение.
— Я уточнила у банка. Поскольку бронирование сделали через агрегатор, а оплачено моей личной картой, возврат средств при отмене брони возможен только на карту плательщика. На мою карту, Андрей. По правилам сервиса деньги возвращаются туда, откуда ушли.
— Ты о чем? — он хмурился.
— Я только что нажала «Отменить».
Экран смартфона мигнул. Пришло системное уведомление: «Заявка на возврат принята. Средства в размере 120 000 рублей будут зачислены на карту *4405 в течение трех рабочих дней».
— Это моя премия, Андрей. Моя тишина. И мои зубы. Я никуда не поеду. И халат этот забери, он мне велик.
Он смотрел на меня так, будто я вдруг заговорила на другом языке. Его «идеальный план» по покупке моего прощения рассыпался.
— Ты… ты понимаешь, что ты делаешь? Ты же всё рушишь! В нашем возрасте не начинают сначала!
— В нашем возрасте, Андрей, страшно не начать сначала. Страшно так и не закончить то, что уже давно неживо.
Две разные тряпки
Он ушел в гостиную. Я слышала, как он громко щелкает пультами, переключая каналы. Типичный мужской бунт — шум вместо разговора.
Я вышла на кухню. Налила себе воды. Стакан был обычный, стеклянный, без золотых каемок.
Завтра я пойду на работу. Куплю по дороге помаду — не розовую, а ту, которая нравится мне. Спокойную. Матовую.
Андрей будет жить в гостиной. Будет дуться, будет ждать, когда я «отойду». Но я не отойду. Я уже ушла, просто вещи еще в шкафу лежат.
Шов не сошелся. Да и не мог сойтись. Если ткань испортилась, нитки её не удержат, какими бы белыми и крепкими они ни были. Получилось просто две разные тряпки.
Я закрыла дверь в спальню. Щелчок замка прозвучал как точка в очень длинном и нудном предложении.
Легла на свою половину кровати, вытянулась и закрыла глаза. Кофе завтра я сварю себе сама. Без пенки. Просто черный и горький.
Как жизнь.
