– Море отменяется, – сказал Леонид, не поднимая глаз от телефона. – К нам мать едет.
Я стояла посреди спальни с раскрытым чемоданом. В руках – купальник, новый, с биркой. Первый за семь лет.
– Как – отменяется? – я аккуратно положила купальник на кровать. – Билеты куплены. Невозвратные. Двести восемьдесят тысяч, Леонид.
Он потёр переносицу и опустился на край дивана. Так он делал каждый раз, когда разговор шёл не туда, куда ему хотелось.
– Ну а что я сделаю? Она уже взяла билет на поезд. Послезавтра будет. Не скажу же я ей – разворачивайся.
Семь лет мы были женаты. И за эти семь лет я ни разу не была в отпуске. Не на море, не в санатории, не в соседнем городе на выходные. Нигде. Первый год – медовый месяц в Сочи, три дня, потому что Надежда Павловна позвонила и сказала, что у неё давление. Мы вернулись. Давление оказалось сто тридцать на восемьдесят – рабочее для её возраста. Я это знала точно, потому что я фармацевт и каждый день вижу такие цифры на рецептах.
С тех пор – ни одной поездки. Каждый раз, когда мы планировали отдых, появлялась Надежда Павловна. Четвёртый раз за семь лет. Как по расписанию.
– Леонид, – я села рядом, стараясь говорить ровно. – Мы копили на этот отпуск четыре месяца. Я брала дополнительные смены. По двенадцать часов. Ты же видел, как я приходила.
– Вижу, – он всё ещё смотрел в телефон. – Но мать важнее.
Я поправила очки. Пальцы соскользнули – руки были сухие, в трещинах от антисептиков. Восемь лет в аптеке – кожа как наждачная бумага.
– Важнее чего? – спросила я.
– Важнее моря, Римма, – он наконец посмотрел на меня. – Мать одна. Ей семьдесят четыре. Ты что, не понимаешь?
Я понимала. Понимала, что Надежда Павловна живёт в Воронеже, в своей трёхкомнатной квартире, с подругой-соседкой, которая заходит к ней каждый день. Что она сама ездит на рынок, сама носит сумки, сама делает заготовки на зиму – по двадцать банок. И что каждый её «приезд» начинается с одного и того же звонка Леониду: «Сынок, я соскучилась, приеду на недельку».
«Неделька» растягивалась на две. Потом на три. Один раз Надежда Павловна прожила у нас месяц и уехала только потому, что соседка позвонила и сказала, что у неё в квартире прорвало трубу.
– Я не буду отменять, – сказала я. – Поезжай сам. Встречай маму. А я полечу.
Леонид поднял голову. Так, будто я предложила что-то неприличное.
– Ты куда полетишь? Одна? Без мужа?
– С Соней.
– Нет, – он встал. – Нет, Римма. Мы семья. Или вместе, или никак.
И я сдалась. Как четыре раза до этого. Положила купальник обратно в шкаф, закрыла чемодан и убрала его на антресоль.
Двести восемьдесят тысяч сгорели. Невозвратные.
А через два дня в прихожей стояла Надежда Павловна с тяжёлой клетчатой сумкой и пакетом домашних огурцов.
– Ну, показывайте, что тут у вас, – сказала она, оглядывая коридор. – Обои-то пора бы сменить. Леонид, ты что, с женой совсем за квартирой не следите?
***
Надежда Павловна прожила у нас три недели.
За первые два дня она переставила всё на кухне. Кастрюли – в другой шкаф. Специи – на другую полку. Доски – под мойку, «потому что так гигиеничнее». Я работала по двенадцать часов и приходила в квартиру, где ничего не могла найти.
– Надежда Павловна, – сказала я на третий день, открывая шкаф в поисках сковородки. – Я привыкла к определённому порядку. Мне удобнее, когда всё на своих местах.
Она посмотрела на меня поверх очков. Тяжёлый взгляд сверху вниз – хотя я была на полголовы выше.
– Ты, Римма, привыкла к беспорядку. Это не порядок, это хаос. Кто ставит сковороду рядом с крупами?
– Мне так удобно, – сказала я.
– А мне – нет. И Леониду тоже. Да, Леонид?
Леонид сидел за столом с телефоном и молчал. Плечи сгорбились, как всегда, когда мать обращалась к нему.
– Мам, – сказал он. – Ну ладно.
«Ну ладно» – это всё, что я услышала. Не «Римма права» и не «мам, это её кухня». «Ну ладно».
На пятый день Надежда Павловна взялась за шторы. Я купила их в прошлом году – льняные, горчичного цвета, подбирала две недели, потому что они совпадали с обивкой кресла и подушками. Восемь тысяч рублей.
Прихожу с работы – шторы лежат на кресле, свёрнутые. На окнах – белый тюль, который Надежда Павловна привезла с собой.
– Это что? – спросила я.
– Это нормальные занавески, – сказала она, постукивая пальцем по столу. – А не тряпки. Горчичный – это цвет для больницы, не для дома.
Я молчала три секунды. Потом сняла её тюль, сложила и положила на табуретку. Достала свои шторы и начала вешать.
Руки не дрожали. На этот раз – нет.
– Что ты делаешь? – голос Надежды Павловны стал ниже.
– Вешаю свои шторы, – сказала я, не оборачиваясь. – Мне нравятся мои шторы. Это мой дом. И цвет штор выбираю я.
Тишина длилась секунд пять. Потом Надежда Павловна встала из-за стола и вышла из комнаты. Я услышала, как она набирает номер в коридоре. Голос – приглушённый, но слова разобрать можно: «Леонид, твоя жена хамит мне. Я не привыкла к такому обращению».
Леонид вернулся с работы раньше обычного. Дверь хлопнула так, что Соня в своей комнате вздрогнула.
– Ты что устроила? – спросил он с порога.
– Я повесила свои шторы.
– Мать расстроена! Она для нас привезла, старалась, а ты даже спасибо не сказала!
Я посмотрела на него. На его широкие плечи, которые прямо сейчас были развёрнуты, потому что мать была не в комнате, а за стеной. При ней он горбился. При мне – расправлял спину.
– Леонид, – сказала я. – Я сказала «спасибо» за огурцы. За варенье. За пирожки. Но шторы в моём доме буду выбирать я.
– Это НАШ дом!
– Тогда почему решения принимает твоя мама?
Он не ответил. Потёр переносицу, развернулся и ушёл к матери.
Вечером Соня подошла ко мне в кухне. Тихая, с учебником в руках, будто зашла за водой.
– Мам, – сказала она. – Он ей звонит каждый раз. Перед каждым отпуском. Я слышала.
– Что ты слышала?
– Он говорит: «Мам, мы собираемся ехать тогда-то». И она приезжает. Каждый раз.
Я поставила чайник на плиту и стояла, слушая, как закипает вода. Значит, не случайность. Не совпадение. Четыре раза подряд – это система.
Соня стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу.
– Мам, ты в порядке?
– Да, – сказала я. – Иди делай уроки.
Но в порядке я не была. Я достала телефон, открыла заметки и посчитала. Первый раз – медовый месяц, путёвка на троих, сто двадцать тысяч. Второй – Турция, два года назад, сто девяносто тысяч. Третий – Калининград, прошлой весной, билеты и отель на пятьдесят тысяч. Четвёртый – эти двести восемьдесят.
Шестьсот сорок тысяч рублей. За семь лет. Все сгорели.
А Леонид за это время дважды возил мать в Кисловодск. По санаторным путёвкам. Оба раза – на общие деньги.
Я закрыла заметки, убрала телефон и налила себе чай. Руки были спокойные. Решение ещё не созрело, но внутри что-то уже сместилось.
***
Через месяц после отъезда Надежды Павловны я позвала подругу на ужин. Валя работала со мной в аптеке, мы знали друг друга девять лет.
Леонид ушёл к приятелю смотреть футбол. Соня сидела у себя. Мы с Валей открыли вино, нарезали сыр, расположились на кухне. Первый нормальный вечер за долгое время.
– Ну как ты? – спросила Валя. – Куда этим летом?
– Никуда, – сказала я и улыбнулась. Привыкла уже к этому вопросу.
– Опять?
– Опять.
Валя покачала головой. Она знала. Все знали.
И тут раздался звонок в дверь. Я открыла – на пороге стояла Надежда Павловна. С сумкой и пакетом.
– Леонид сказал, заезжай, ты одна дома, – сказала она. – Решила тебя проведать. А то что-то давно не виделись.
Месяц. Месяц прошёл. И это «давно».
Она зашла, увидела Валю, села за стол. Я налила ей чай, потому что вино Надежда Павловна не пила и не одобряла.
Минут десять разговор шёл нормально. А потом Валя спросила:
– Надежда Павловна, а вы путешествуете?
И началось.
– А то! – Надежда Павловна выпрямилась на стуле. – Леонид меня в Кисловодск возил. Два раза. Нарзанные ванны, массаж, горы. Красота!
Она повернулась ко мне.
– А ты, Римма, где была-то за последнее время? Что-то я от тебя ни одной фотографии не видела. Вообще нигде?
Я поправила очки.
– Нет, – сказала я. – Нигде.
– Вот видишь, – Надежда Павловна обратилась к Вале, как будто объясняла что-то само собой разумеющееся. – Молодая, здоровая, а никуда не ездит. Леонид ей предлагает – она отказывается. Сама виновата. Я в её годы уже весь Крым объехала.
Валя посмотрела на меня. Я заметила, как она сжала губы.
– Надежда Павловна, – сказала Валя. – Римма не ездит не потому, что не хочет.
– А почему же?
Валя замолчала. Посмотрела на меня – спрашивала взглядом разрешения.
И я ответила сама.
– Потому что каждый раз, когда мы покупаем билеты, вы приезжаете, – сказала я. Голос был ровный. Я не кричала. Просто перечисляла. – Четыре раза за семь лет. Медовый месяц – вы позвонили, и мы вернулись. Турция – вы приехали за день до вылета. Калининград – то же самое. В этом году – море. Двести восемьдесят тысяч невозвратных. Всего – шестьсот сорок тысяч рублей. Я посчитала.
Надежда Павловна перестала стучать пальцем по столу. Её рука замерла на полпути к чашке.
– Ты что такое несёшь?
– Я говорю цифры, – ответила я. – Не претензии. Цифры. Даты могу назвать, если нужно.
Тишина.
Валя поднялась, сказала, что ей пора. Я проводила её до двери. Когда вернулась на кухню, Надежда Павловна уже набирала Леонида.
Через двадцать минут он влетел в квартиру.
– Ты зачем маму при посторонних позоришь? – он стоял в прихожей, не снимая ботинок.
– Я не позорила. Я назвала суммы.
– Какие суммы? О чём ты?
– О шестистах сорока тысячах рублей, которые мы потеряли на отменённых поездках. За все годы нашего брака.
Леонид посмотрел на мать. Надежда Павловна стояла в дверях кухни, скрестив руки.
– Сынок, – сказала она. – Либо я, либо эта.
– Мам, – Леонид потёр переносицу.
– Она должна извиниться, – отрезала Надежда Павловна.
Леонид повернулся ко мне.
– Римма. Извинись перед мамой.
Я сняла очки, протёрла их полой кофты. Без них всё немного расплывалось – и Леонид, и его мать, и прихожая с их ботинками.
– Нет, – сказала я. – Не буду.
– Тогда я уезжаю к маме, – сказал он. – Пока ты не придёшь в себя.
– Хорошо, – ответила я.
Он ждал другого ответа. Я это видела по тому, как дёрнулся его подбородок. Но я молчала, и он тоже молчал. Потом взял куртку и вышел. Надежда Павловна пошла за ним. Сумку с огурцами оставила в прихожей.
Я села на табуретку в пустой кухне. Ноги гудели после смены. Двенадцать часов за прилавком, а потом вот это. Но внутри было ясно – как бывает ясно в небе после грозы.
Он вернулся через три дня. Без извинений. Без разговора. Просто пришёл, повесил куртку и сел ужинать. Надежда Павловна уехала к себе в Воронеж.
Но через неделю Леонид начал разговаривать со мной короткими фразами. «Ужин готов?», «Где рубашка?», «Забери Соню». И я поняла, что он наказывает меня молчанием. За то, что я не извинилась.
А ещё через неделю я начала откладывать деньги. На отдельный счёт. О котором он не знал.
***
Год прошёл быстро. Соне исполнилось шестнадцать, и я сама оформила ей загранпаспорт. Леонид подписал согласие, даже не спросив зачем. Ему было всё равно, пока мать не звонила.
В мае я купила билеты. Двое – я и Соня. Анталия, отель три звезды, девять ночей. Оплатила со своего счёта – того самого, о котором Леонид не знал. Сорок семь тысяч с зарплаты я откладывала каждый месяц. За год набралось достаточно.
Билеты взяла возвратные. На этот раз я учла опыт.
И сказала Леониду:
– Давай поедем все вместе. В июне. Я нашла хороший вариант.
Он посмотрел на меня так, будто я заговорила на другом языке. Потом кивнул.
– Ладно. Давай попробуем.
Две недели я ждала. Собирала чемоданы. Купила Соне новые сандалии и панаму. Себе – крем от загара, который в нашей аптеке стоил на двадцать процентов дешевле, потому что скидка для сотрудников.
За четыре дня до вылета Леонид пришёл с работы позже обычного. Сел за стол, положил телефон экраном вниз. Я уже знала этот жест. Телефон экраном вниз – значит, звонил матери. Или она ему.
– Римма, – начал он.
И я почувствовала, как сжались пальцы. Ногти впились в ладони. Не от злости – от ожидания. Потому что я знала, что он скажет. Знала за четыре дня.
– Мать едет. Надо встретить.
– Когда? – спросила я, хотя уже знала ответ.
– Послезавтра.
Послезавтра. Два дня до вылета.
– Леонид, – сказала я. – Ты ей позвонил?
– Что?
– Ты ей позвонил и рассказал, что мы летим?
Он отвёл глаза. Потёр переносицу. И я поняла – да. Позвонил. Как четыре раза до этого. Рассказал дату, рассказал маршрут, и Надежда Павловна тут же купила билет на поезд. Как по часам.
– Она соскучилась, – сказал Леонид. – Ей семьдесят пять в этом году.
– Семьдесят четыре, – поправила я. – В ноябре будет семьдесят пять.
Он махнул рукой.
– Какая разница. Мать – одна. Мы у неё одни. Море никуда не денется.
И вот тут я вспомнила. Все семь лет. Каждое «море никуда не денется». Каждый купальник с биркой. Каждый чемодан, который я доставала и убирала обратно. Шестьсот сорок тысяч рублей. Четыре сорванных поездки. Двенадцатичасовые смены, от которых трескалась кожа на руках.
– Хорошо, – сказала я.
Леонид выдохнул. Расслабился. Подумал, что я снова сдалась.
– Вот и умница, – сказал он. – Я маме перезвоню, скажу, чтобы постельное бельё взяла своё, у нас запасного мало.
Я кивнула. Вышла из кухни. Зашла в комнату Сони.
– Собирайся, – сказала я. – Мы летим послезавтра.
Соня подняла глаза от телефона.
– Мам, он же сказал–
– Я знаю, что он сказал. Собирай чемодан. Купальник, книжки, зарядка. Паспорт у меня.
Соня смотрела на меня секунды три. Потом улыбнулась – впервые за месяц – и полезла за рюкзаком.
Я вернулась на кухню. Леонид сидел за столом с телефоном, уже обсуждая с Надеждой Павловной, какие простыни ей привезти.
– Леонид, – сказала я. – Я не отменяю билеты.
Он поднял голову.
– В смысле?
– В прямом. Я лечу с Соней. Ты остаёшься. Встречай маму.
Телефон замолчал. Надежда Павловна на том конце, наверное, тоже затихла.
– Ты серьёзно? – спросил он.
– Семь лет, Леонид. Семь лет я не была в отпуске. Четыре раза мы теряли деньги. Я работаю шесть дней в неделю, по двенадцать часов, и у меня трескаются руки от антисептика. Мне сорок восемь лет. И я хочу увидеть море.
– А мать? Что я ей скажу?
– Скажи, что твоя жена уехала отдыхать. Впервые за семь лет.
Он встал. Стул скрипнул по полу.
– Римма, если ты уедешь – это, – он запнулся. – Это неуважение. К моей маме. Ко мне.
– А четыре отменённых отпуска – это уважение ко мне?
Он не ответил. Стоял, сжимая телефон. Из динамика донёсся голос Надежды Павловны: «Леонид! Что там? Что она говорит?»
Я повернулась и вышла из кухни.
Ночь я не спала. Сидела в комнате Сони, проверяла документы. Два паспорта – мой и дочери. Бронь отеля. Страховка. Трансфер. Всё было оплачено.
Утром я написала записку. Короткую, на листке из блокнота:
«Леонид, мы с Соней улетели. Вернёмся через десять дней. Встречай маму. Нам нужен этот отпуск. Римма».
Положила записку на кухонный стол, рядом с его кружкой. Взяла два чемодана, разбудила Соню, вызвала такси.
На пороге обернулась. Квартира была тихая. Леонид спал.
– Поехали, – сказала я Соне.
В такси Соня молчала минут пять. Потом спросила:
– Мам, а он будет злиться?
– Будет, – сказала я.
– И что?
Я посмотрела в окно. Утренний город плыл мимо – серый, привычный. Через четыре часа я увижу море. Впервые за семь лет.
– И ничего, – ответила я.
В аэропорту я выключила телефон. Включила уже в самолёте, когда мы набрали высоту. Двенадцать пропущенных вызовов от Леонида. Три сообщения от Надежды Павловны: «Римма, ты что творишь?», «Верни ребёнка!», «Я этого так не оставлю!».
Я убрала телефон в сумку. Соня рядом читала книгу. За иллюминатором были облака.
Море оказалось тёплым.
***
Прошло три недели. Мы с Соней вернулись загорелые. В холодильнике стояли банки с огурцами – Надежда Павловна привезла. На столе – записка, моя, та самая. Леонид не убрал её.
Он сидел в зале, когда мы вошли. Посмотрел на нас и ничего не сказал. Потом встал и ушёл в спальню. Дверь закрылась.
С тех пор он спит на диване в зале. Разговаривает со мной через Соню: «Скажи маме, что я на работе», «Спроси у мамы, где квитанция». Надежда Павловна звонит каждый вечер. Соня говорит, что слышит через стену: «Сынок, она тебя не уважает. Это не жена, это наказание».
А я сплю спокойно. Впервые за семь лет. На тумбочке – ракушка, которую Соня нашла на пляже.
Муж говорит, что я предала семью. Свекровь говорит, что я бросила мужа ради курорта. А я думаю, что за семь лет без единого дня отдыха можно один раз решить за себя.
Перегнула я с этой запиской и побегом? Или за семь лет без отпуска имела право улететь без его разрешения?
