Галина провожала мужа в командировки двенадцать лет. Всё было привычно, пока однажды она не набрала номер аэропорта. То, что она услышала, изменило не маршрут. Оно изменило всё.
Галина нашла билет случайно. Не в кармане, не в сумке. На экране планшета, который муж оставил на подзарядке в кухне.
Она искала рецепт шарлотки. Дочка попросила с вечера, и Галина пообещала, что утром испечёт. Планшет был ближе, чем телефон. Она открыла браузер, а там, в последней вкладке, висела страница бронирования. Рейс Москва, Сочи. Один пассажир. Кресло у окна.
Странного в этом ничего не было. Аркадий летал в командировки постоянно: два, иногда три раза в месяц. Он работал в компании, которая поставляла промышленное оборудование, и объезжал заводы по всей стране. Челябинск, Новосибирск, Казань, Екатеринбург. Галина давно перестала запоминать города.
Но Сочи.
Она поставила планшет на стол и посмотрела на дату вылета. Послезавтра. Аркадий вчера за ужином сказал, что летит в Пермь. Она запомнила, потому что он попросил достать тёплый свитер из антресолей. В Перми минус двадцать, сказал он. И она полезла за свитером, тем серым, с высоким воротом, который вязала ещё его мать.
Свитер лежал на кресле в спальне. Сложенный, готовый к упаковке.
Галина выключила планшет. Протёрла экран краем полотенца, хотя он был чистым, и поставила обратно на зарядку. Потом включила духовку.
Яблоки она резала мелко, как дочка любит. Тесто замешивала молча. Руки работали сами, а в голове стучало одно: Сочи. Не Пермь. Плюс двенадцать, не минус двадцать. Пальмы, а не трубопрокатный завод.
Может, перепутала. Может, он летит через Сочи. Может, бронирование старое. Может, рабочее. Она придумала четыре объяснения за то время, пока шарлотка поднималась в духовке. Ни одно не держалось.
Аркадий вернулся с работы в семь. Снял ботинки, прошёл на кухню, поцеловал дочку в макушку. Полина сидела за столом и рисовала кота. Ей было девять, и она рисовала котов на всём: на салфетках, на полях тетрадок, на запотевших стёклах.
— Пахнет вкусно, сказал он.
— Шарлотка. Полинка просила.
Он кивнул, открыл холодильник, достал кефир. Галина смотрела на его спину. Широкие плечи, чуть сутулые. Рост метр восемьдесят два, а казалось меньше из-за привычки наклонять голову, когда заходил в комнату. Двенадцать лет она смотрела на эту спину и знала каждую складку на рубашке. Сейчас она смотрела и не узнавала.
— Ты когда вылетаешь? Она спросила это спокойно. Голос не дрогнул.
— Послезавтра, рано. Такси в пять утра.
— В Пермь?
— Ага.
Он сказал это, не оборачиваясь. Отпил кефир из пакета, и белая капля осталась на нижней губе. Раньше она бы сказала: вытри. Сейчас промолчала.
Полина подняла рисунок.
— Мам, смотри. Это Барсик, но с крыльями.
— Красивый.
— А папе покажи.
— Потом покажу.
Галина убрала шарлотку на решётку. Форма была горячей, она обожгла палец, но не отдёрнула руку. Боль была конкретная, понятная. С ней можно было что-то делать.
Ночью она лежала без сна. Аркадий дышал ровно, на боку, лицом к стене. Он всегда засыпал быстро. Пять минут, и готово. Она считала это несправедливым: как можно засыпать за пять минут, когда у другого человека в голове стучит.
Она могла спросить. Прямо сейчас: Аркаша, почему в браузере Сочи, а ты говоришь Пермь. Простой вопрос. Прямой ответ. Или непрямой. Или обиженное молчание, а потом объяснение, в котором она запутается и сама начнёт извиняться за то, что лазила в его планшет.
Двенадцать лет. Они познакомились на дне рождения общей подруги. Галине было двадцать шесть, ему двадцать восемь. Она тогда работала бухгалтером в строительной фирме, он только устроился в ту самую компанию с оборудованием. Свадьба через год. Полина через три. Квартира в ипотеку на Бутырской, потом переехали в Бирюлёво, в двушку побольше. Обычная жизнь. Нормальная.
Она повернулась к нему спиной и закрыла глаза. Но сон не приходил. За стеной соседи смотрели телевизор. Глухой бубнёж, иногда смех. Часы на тумбочке показывали 01:47. Зелёные цифры, мутные без очков.
Утром она встала раньше него. Сварила кофе, намазала Полине бутерброд с маслом и вареньем. Вишнёвым, из банки, которую привезла мама с дачи осенью. Варенье было слишком сладкое, но Полина любила.
Аркадий вышел в костюме. В руке телефон, на лице та рабочая сосредоточенность, которую она знала наизусть.
— Я сегодня задержусь. Нужно ещё чемодан собрать.
— Я соберу.
— Не надо, сам.
Он никогда раньше не отказывался. Галина всегда собирала ему чемодан. Футболки, бельё, зарядка, бритва, запасной ремень. Она знала, что он забывает зубную пасту, и всегда клала маленький тюбик в боковой карман.
— Ладно, сказала она и отвернулась к раковине.
Вода текла на руки. Горячая. Она не убрала их.
Днём, когда Полина ушла в школу, а в квартире стало тихо, Галина села за кухонный стол и открыла ноутбук. Она не полезла в его почту. Не проверила телефон. Не набрала подруге.
Она набрала номер аэропорта.
Голос в трубке был женский, ровный, с лёгкой усталостью.
— Справочная служба аэропорта Домодедово, слушаю вас.
— Здравствуйте. Я хотела уточнить по рейсу. Мой муж летит послезавтра в Пермь, рано утром. Можете подсказать время вылета?
— Назовите, пожалуйста, номер рейса или направление и примерное время.
— Пермь. Вылет ранний, около шести-семи утра. Шестнадцатого января.
— Секунду.
Галина слышала стук клавиш. Тихий, быстрый.
— Шестнадцатого января из Домодедово в Пермь рейсов нет. Есть из Шереметьево, вылет в 09:40.
— А из Домодедово вообще ничего?
— Нет. В Пермь из Домодедово в этот день рейсы не запланированы.
Галина сжала телефон. Пальцы побелели на сгибах.
— А в Сочи? Из Домодедово, шестнадцатого, утро?
— Сочи. Минуту. Есть рейс в 06:15 и в 07:50.
— Спасибо.
— Пожалуйста. Если нужна дополнительная информация…
Она нажала отбой.
Положила телефон на стол. Экран погас. На столешнице осталось влажное пятно от ладони. Она вытерла его рукавом, потом вытерла руки о джинсы, потом встала и открыла окно.
Январский воздух вошёл в кухню. Минус восемь. Она стояла у окна, и холод забирался под свитер, покалывал кожу на шее, на запястьях. Внизу во дворе женщина в красном пуховике тащила санки. Ребёнок на санках смеялся.
Галина закрыла окно. Вернулась к столу. Открыла ноутбук снова и набрала в поисковике: «Сочи отели». Пальцы набирали сами, а голова была пустая, как комната, из которой вынесли мебель.
Она позвонила Рите. Не потому что хотела совета. Потому что нужно было произнести это вслух, хотя бы одним предложением, иначе оно так и будет стучать изнутри.
Рита была старше на шесть лет, работала терапевтом в районной поликлинике и говорила всегда так, будто ставила диагноз: коротко, точно, без лишних эмоций. Они дружили с тех пор, как жили на одной лестничной клетке в старой квартире на Бутырской.
— Рит, он летит не в Пермь.
Пауза.
— А куда?
— В Сочи.
— Откуда знаешь?
— Нашла бронирование. Позвонила в аэропорт, проверила. В Пермь из Домодедово рейсов нет. В Сочи есть.
Ещё пауза. Галина слышала, как Рита дышит в трубку, и где-то за ней шумел телевизор или радио.
— Ты спросила его?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю.
Это было честно. Она действительно не знала. Вернее, знала, но не могла сформулировать. Спросить значило начать разговор, у которого будет продолжение. А продолжения она боялась больше, чем неизвестности.
— Галь, послушай. Может, рабочее. Может, клиент в Сочи. Оборудование же везде нужно.
— На курорте? В январе?
— Ну, санатории, гостиницы. Там тоже котельные, вентиляция. Не знаю, я не разбираюсь в его работе.
— Он попросил тёплый свитер. Для Перми. Зачем врать про свитер, если это рабочее?
Тишина в трубке стала другой. Плотной.
— Ты права, сказала Рита. Свитер, это лишнее. Если бы просто забыл сказать про Сочи, свитер бы не всплыл.
Галина потёрла переносицу. Очки сползли, она поправила их. Близорукость с детства, минус четыре, оправа тонкая, серебристая. Без очков мир расплывался, и иногда ей казалось, что так честнее.
— Что будешь делать? Рита спросила это тихо, без нажима.
— Пока ничего.
— Галь.
— Я сказала: пока ничего.
Вечером Аркадий собирал чемодан. Галина сидела в комнате с Полиной. Они смотрели мультик, но она не видела экран. Смотрела и не видела. Полина прижалась к её боку, тёплая, пахнущая детским шампунем и чем-то мучным. Руки у дочки были в гуаши: синий палец, зелёный палец, на мизинце жёлтое пятно.
— Мам, а папа надолго?
— Дня на три.
— Он привезёт мне что-нибудь?
— Наверное.
Полина кивнула, довольная, и повернулась к экрану. Мультик был про говорящую лису. Галина слышала голос лисы и голос Аркадия за стеной. Он разговаривал по телефону, негромко. Дверь в спальню была прикрыта.
Она встала.
— Ты куда? Полина подняла голову.
— За водой.
На кухне она остановилась. Не стала наливать воду. Стояла и прислушивалась. Через стену было слышно плохо: гул голоса, отдельные слова. «Да», «конечно», «не переживай». И смех. Тот самый, который она не могла узнать. Негромкий, мягкий, с выдохом, как будто он расслаблен по-настоящему.
Когда Аркадий так смеялся с ней? Она пыталась вспомнить и не могла. Может, в начале. Может, когда Полина родилась и он стоял в коридоре роддома с мокрыми глазами и пакетом, в котором лежали бананы и журнал «Вокруг света», потому что не знал, что покупать. Тогда он смеялся. Нервно, счастливо, задыхаясь. Но не так.
Она налила воду, выпила, вернулась к Полине. Мультик закончился. Дочка уже спала, свернувшись калачиком, прямо в одежде. Галина сняла с неё носки, укрыла пледом. Гуашь с пальцев перешла на наволочку. Синее пятно на белом.
Он улетел в пять утра. Такси приехало, он вышел в коридор с чемоданом, наклонился, поцеловал её в лоб. Она лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей. Губы у него были сухие.
— Буду звонить, прошептал он.
Дверь щёлкнула. Лифт загудел. Она открыла глаза.
Свет фонаря проникал через щель в шторах и ложился полосой на потолок. Галина лежала и считала полосы. Три на потолке, одна на стене. Фонарь покачивался от ветра, и полосы двигались, медленно, как будто дышали.
В семь встала, разбудила Полину, сделала завтрак. Овсянка, какао, бутерброд. Полина ела медленно, ковыряла кашу ложкой.
— Мам, а Барсик сегодня странный.
Кот сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Рыжий, с белым пятном на груди, семь лет, толстый.
— Чем странный?
— Не мурчит.
— Может, не выспался.
Полина засмеялась. Галина улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Она чувствовала это: губы двигались, а внутри ничего.
Проводила дочку в школу, вернулась. Квартира была тихая. Барсик ушёл с подоконника и лёг на кресло, на тот самый серый свитер, который остался.
Свитер остался.
Она подошла, сняла кота, взяла свитер. Понюхала. Пах шерстью и немного Аркадием: его дезодорант, его кожа. Двенадцать лет этого запаха. Она положила свитер обратно и отошла.
Потом вернулась и убрала его в шкаф. На верхнюю полку, подальше.
Аркадий позвонил в обед.
— Долетел нормально, сказал он. Голос бодрый, фоном гул, как в аэропорту.
— Как Пермь?
— Холодно. Минус двадцать два.
Она закрыла глаза. Он врал. Она знала, что он врал, а он не знал, что она знает. И в этом зазоре между знанием и незнанием было что-то невыносимое.
— Свитер пригодился?
— Ещё как. Спасибо, что достала.
— Я не доставала. Ты сам попросил.
— Ну да, я и говорю.
Пауза. Короткая, секунда, но она её услышала. Что-то в его голосе изменилось. Нотка, которую не определишь словом: не тревога, не осторожность. Что-то среднее.
— Ладно, Галь, мне пора. Встреча через полчаса. Вечером позвоню.
— Хорошо.
Она положила трубку и посмотрела на экран. Набрала в поисковике: «погода Сочи сегодня». Плюс одиннадцать, облачно, без осадков.
Потом набрала: «погода Пермь сегодня». Минус девятнадцать. Близко к его двадцати двум, но не точно. Он мог посмотреть прогноз заранее и запомнить приблизительно. Или мог сказать наугад. Или стоял на балконе сочинского отеля в футболке и выдумывал мороз.
Она убрала телефон в карман и пошла мыть полы. Швабра, ведро, вода с каплей средства. Движения привычные, по маршруту: кухня, коридор, комната, ванная. Она мыла и думала, что этот маршрут не менялся двенадцать лет. Те же углы, те же плинтуса, тот же порог в ванной, который чуть скрипит.
Вечером Рита пришла без предупреждения. Принесла пирожки из кулинарии и бутылку красного вина.
— Не спрашивай, сказала Галина, открывая дверь.
— Я и не буду. Я пришла есть пирожки.
Они сели на кухне. Полина делала уроки в комнате. Барсик запрыгнул Рите на колени, и та машинально начала его гладить.
— Он позвонил. Сказал, что в Перми минус двадцать два.
— А на самом деле?
— В Сочи плюс одиннадцать.
Рита откусила пирожок. С капустой. Жевала молча, смотрела в стол.
— Может, он действительно в Перми. А Сочи это другое. Бронирование отменилось.
— Рит.
— Что?
— Ты сама в это веришь?
Рита отложила пирожок.
— Нет.
Они выпили по бокалу вина. Галина пила маленькими глотками, и вино было кислое, терпкое, стягивало нёбо. Она не любила красное, но сейчас было всё равно.
— Я могу узнать точно, сказала Рита. У меня есть подруга в турагентстве. Если он бронировал через агентство, она найдёт.
— Он бронировал через приложение. Я видела сайт.
— Тогда бесполезно.
— Я знаю.
Тишина. За стеной Полина что-то напевала. Мелодия тонкая, детская, без слов.
— Галь, ты должна спросить.
— Я не должна ничего.
— Ладно. Тогда не спрашивай. Но сделай хоть что-нибудь, потому что ты сейчас ешь пирожок и у тебя трясутся руки.
Галина посмотрела на свои руки. Правая действительно подрагивала. Она положила пирожок, спрятала руки под стол.
— Вот видишь, сказала Рита мягко.
— Вижу.
На второй день его отсутствия она нашла кое-что ещё. Не искала. Просто убирала в спальне, двигала кресло, чтобы пропылесосить, и из-под подушки на кресле выпал чек. Маленький, бледный, из тех, что вылезают из терминалов в торговых центрах.
Ювелирный магазин. Сумма: 47 800 рублей. Дата: десятое января. Шесть дней назад.
Она никогда не получала от Аркадия ювелирных подарков. Не потому что он жадный. Просто не принято было между ними. На годовщину он дарил цветы, на день рождения духи или сертификат. Она не обижалась. Не её язык любви, как пишут в тех книжках, которые она читала в метро и никогда не дочитывала.
Сорок семь тысяч восемьсот.
Она держала чек двумя пальцами, как будто он мог обжечь. Бумага была тонкая, почти прозрачная. Буквы уже начинали бледнеть.
Галина положила чек обратно под подушку. Точно так, как он лежал. Поставила кресло на место. Выключила пылесос.
Потом села на пол в коридоре и просидела так минут десять. Барсик пришёл и лёг рядом, вытянув передние лапы. Она положила руку на его спину и почувствовала, как он мурчит. Вибрация шла через ладонь, вверх по руке, до самого плеча.
— Ты хотя бы мурчишь, сказала она коту.
Аркадий звонил вечером, как обещал. Рассказал про завод, про переговоры, про ужин в местном ресторане. «Пельмени тут отличные», сказал он. И Галина подумала: в Сочи пельмени? Или он специально гуглил, что едят в Перми?
Она слушала и отвечала: «угу», «понятно», «хорошо». Голос ровный, спокойный. Она научилась этому давно, не сейчас. Ещё когда Полине было два и она не спала ночами, а днём выходила в магазин с таким лицом, что соседка спрашивала: «Галя, ты здорова?» И Галина говорила: «Всё хорошо». Тем же голосом.
— Полинке привет передай.
— Передам.
— Скучаю по вам.
Она хотела сказать: «И я». Не сказала. Просто промолчала, а он воспринял это как связь, которая оборвалась.
— Алло? Галь?
— Да, слышу. Связь плохая.
— Ладно, завтра вернусь. Рейс вечерний. Буду к десяти.
— Хорошо.
Вечерний рейс. Она сразу после звонка проверила: из Перми вечерние рейсы есть. Из Сочи тоже. Это ничего не доказывало. И ничего не опровергало.
Ночью ей приснился сон. Она стояла в аэропорту, в зале прилётов, и смотрела на табло. Все рейсы были из Сочи. Все до единого. Пассажиры выходили через двери, и каждый нёс в руках что-то блестящее: кольцо, серьги, браслет. Они шли мимо неё и улыбались, а она стояла с пустыми руками и не могла сдвинуться с места.
Проснулась в четыре. Подушка была мокрая. Не от слёз, она не плакала. Просто пот. Жарко было, батарея шпарила, она забыла вечером прикрутить вентиль.
Встала, открыла форточку. Воздух обжёг лицо. Хорошо.
Третий день. Последний перед его возвращением. Галина отвела Полину в школу и поехала к маме. Не потому что хотела рассказать. Просто нужно было побыть в другом пространстве, где стены не помнят его голос.
Мама жила в Медведково, в однушке на пятом этаже без лифта. Зинаида Павловна, шестьдесят семь лет, бывшая учительница русского и литературы. Невысокая, метр пятьдесят восемь, с коротко стриженными седыми волосами и привычкой поправлять чужую речь. Даже в магазине. Даже продавщицам.
— О, Галочка. Что-то случилось?
— Нет. Просто мимо ехала.
— Мимо Медведково? Ты живёшь в Бирюлёво. Это не мимо.
Мама всегда видела. Не потому что была проницательной, а потому что Галина была прозрачной. Для всех, кроме Аркадия.
Они пили чай на кухне. Мамина кухня: пять квадратных метров, клеёнка в цветочек, магнитики на холодильнике из городов, в которых мама никогда не была. Их привозил Аркадий из командировок. Пермь, Казань, Челябинск. Галина посмотрела на магнитики и подумала: а из Сочи он магнитик маме не привезёт.
— У тебя круги под глазами, сказала мама.
— Не высыпаюсь.
— Полина?
— Нет, Полина спит хорошо.
— Значит, ты.
Мама налила ей вторую чашку. Чай крепкий, тёмный, с лимоном, без сахара. Всегда без сахара. Мама считала, что сахар разрушает вкус. И характер.
— Мам, ты когда-нибудь проверяла папу?
Зинаида Павловна поставила чашку на блюдце. Аккуратно, ровно, без стука.
— Зачем ты спрашиваешь?
— Просто так.
— Просто так такие вопросы не задают. Что Аркадий натворил?
— Ничего. Я спрашиваю про папу.
Мама помолчала. Поправила салфетку на столе, хотя та лежала ровно.
— Один раз, сказала она. Ему было сорок три. Мне сорок один. Он стал задерживаться на работе. Каждый вечер, по часу, по полтора. Я ничего не спрашивала полгода.
— А потом?
— Потом пришла к нему на работу. Без предупреждения. С термосом и бутербродами, как будто просто заехала. Он сидел один в кабинете и играл в шахматы на компьютере.
— В шахматы?
— В шахматы. Ему стыдно было признаться, что он устаёт и хочет побыть один. Легче было соврать, что совещание.
Галина обхватила чашку двумя руками. Чай уже остыл, но она держала.
— Это другое, мам.
— Может быть. А может, нет. Ты не знаешь, пока не спросишь.
— А если спрошу и окажется, что это не шахматы?
Зинаида Павловна посмотрела на дочь. Глаза карие, глубокие, с сеткой морщин, которые становились заметнее, когда она щурилась.
— Тогда ты будешь знать. Это лучше, чем не спать и придумывать.
Она вернулась домой к трём. Забрала Полину из школы, сделали вместе уроки. Математика, окружающий мир. Полина писала про круговорот воды в природе и рисовала стрелки: испарение, конденсация, осадки.
— Мам, а правда, что вода, которую мы пьём, та же самая, что пили динозавры?
— Правда.
— Значит, мы пьём динозавровую воду?
— Выходит, что так.
Полина хихикнула и нарисовала на полях тетради динозавра с чашкой. Галина смотрела на этот рисунок и думала, что самое важное сейчас, вот это. Динозавр с чашкой. Гуашь на пальцах. Тёплый бок дочери рядом.
А потом думала: но ведь это не отменяет остального.
Он вернулся в половине одиннадцатого. Полина уже спала. Галина сидела на кухне с книгой, которую не читала. Книга лежала раскрытой на одной и той же странице уже сорок минут.
Дверь открылась. Шаги в коридоре. Шорох куртки на вешалке. Стук чемодана.
— Галь?
— На кухне.
Он вошёл. Загорелый. Не сильно, чуть-чуть, но она увидела. Лоб и нос чуть темнее обычного. В январе в Перми так не загорают.
— Устал? Она спросила это ровно.
— Ужасно. Три встречи за день. Хочу в душ и спать.
Он прошёл мимо неё, и она почувствовала запах. Не его обычный. Что-то цветочное, едва уловимое, как будто он стоял рядом с клумбой. Или с кем-то, кто пользуется цветочными духами.
Она не двинулась. Сидела и смотрела на книгу.
Аркадий вернулся из душа в халате, мокрые волосы, капли на плечах. Открыл холодильник.
— Есть что поесть?
— Суп в кастрюле. Разогрей.
Он поставил кастрюлю на плиту. Щёлкнул газ. Синее пламя.
— Как Полинка?
— Нормально. Нарисовала динозавра с чашкой.
— Это что-то новое.
— Да.
Он ел суп, она сидела напротив. Тишина была густой, как тесто, которое перестояло. Ложка стучала о тарелку. Он ел, она смотрела.
— Галь, ты какая-то молчаливая.
— Устала.
— Ложись, я сам уберу.
— Хорошо.
Она встала. И остановилась у двери.
— Аркаш.
— М?
— Ты был в Перми?
Он поднял голову. Ложка замерла на полпути к рту. Суп капнул обратно в тарелку. Одна капля, и рябь разошлась по поверхности.
— Конечно. А что?
— Просто спрашиваю.
Она вышла из кухни. В коридоре остановилась, прислонилась спиной к стене. Обои были прохладные, шершавые, с мелким рисунком, который она выбирала пять лет назад и который давно разонравился.
Из кухни не доносилось ни звука. Он перестал есть.
Она не уснула. Лежала и ждала. Аркадий пришёл в спальню через двадцать минут. Лёг. Не обнял, как обычно. Лежал на спине и смотрел в потолок.
— Галь.
— Что?
— Почему ты спросила про Пермь?
Она могла соврать. Могла сказать: «просто так» или «показалось» или «забудь». Двенадцать лет практики в том, чтобы сглаживать углы, промолчать, обойти.
— Потому что ты не был в Перми.
Тишина. Полная. Даже соседский телевизор замолк.
— С чего ты взяла?
Голос был другой. Не бодрый, не рабочий. Низкий, осторожный.
— Я позвонила в аэропорт. Из Домодедово в Пермь шестнадцатого рейсов не было. В Сочи были.
Он не ответил. Она слышала, как он дышит. Глубоко, медленно, как будто считает вдохи.
— И я видела бронирование в планшете. Сочи. Одно место.
Он сел на кровати. Она видела его силуэт в темноте: сгорбленные плечи, опущенная голова.
— Галь, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Ты думаешь, что у меня кто-то есть.
Она не подтвердила и не опровергла. Ждала.
— У меня никого нет. Я был один.
— В Сочи. Один. Зимой. Сказав мне, что летишь в Пермь.
— Да.
— Зачем?
Он потёр лицо руками. Она слышала, как ладони скребут по щетине.
— Я не знаю, как это объяснить.
— Попробуй.
Долгая пауза. Настолько долгая, что она подумала: может, он не скажет. Может, встанет, уйдёт на кухню, и утром они будут пить кофе и делать вид, что ничего не было.
— Я устал, Галь. Не от тебя. Не от Полины. Вообще. От всего. От работы, от дороги, от того, что каждый день одно и то же. Я просыпаюсь, еду в офис, лечу куда-то, вижу трубы и вентили, разговариваю с людьми, которые мне неинтересны, возвращаюсь, ем суп и ложусь спать. И так двенадцать лет.
Она молчала.
— Я хотел побыть один. Совсем один. Без работы, без телефона. Без объяснений. Просто сесть у моря и ничего не делать. Два дня.
— И для этого нужно было врать?
— Если бы я сказал правду, ты бы спросила: зачем. И я бы не смог ответить. Потому что «зачем» предполагает причину, а у меня нет причины. Мне просто нужно было.
— Нужно было что?
— Тишину.
Слово повисло в воздухе. Тишину. Она чуть не засмеялась. Он хочет тишину. Она даёт ему тишину каждый день: не спрашивает лишнего, не устраивает сцен, не требует внимания. Двенадцать лет тишины. И ему мало.
— А чек? Она сказала это тихо. Совсем тихо.
— Какой чек?
— Ювелирный магазин. Сорок семь тысяч.
Он повернулся к ней. В темноте она не видела его глаз, но чувствовала взгляд.
— Это для тебя.
Она не поверила. Не сразу. Не потому что он врал раньше, а потому что за двенадцать лет ни одного кольца, ни одних серёг, а тут сорок семь тысяч.
— Для меня?
— На годовщину. Через две недели. Я хотел сделать сюрприз. Ездил в магазин тайком, выбирал полтора часа. Продавщица, наверное, думала, что я сумасшедший.
— Что ты купил?
— Серьги. С аметистами. Ты как-то сказала, что любишь фиолетовый.
Она сказала это семь лет назад. В магазине тканей, они выбирали шторы для детской. Она провела рукой по фиолетовому бархату и сказала: «Красивый цвет». Всё. Одно предложение. Он запомнил.
Что-то в груди сдвинулось. Не больно. Странно.
— Аркаш.
— Что?
— Ты мог просто сказать. Что устал. Что хочешь побыть один. Я бы поняла.
— Ты бы поняла словами. А глазами спросила бы: что не так.
— Потому что когда муж улетает один в Сочи и врёт, что в Перми, обычно что-то не так.
— Я знаю. Я идиот.
— Да.
Они лежали в темноте. Не обнимались, не касались друг друга. Между ними было тридцать сантиметров и двенадцать лет.
— Мне нужно было два дня тишины, сказал он. Я сидел в кафе на набережной и смотрел на море. Два дня. Ничего не делал. Не звонил никому, кроме тебя. Ел хинкали. Гулял.
— И тебе стало легче?
— Да.
— Надолго?
— Не знаю.
Галина повернулась на бок. Лицом к нему.
— Мне тоже нужна тишина. Иногда. Но я не улетаю в Сочи. Я мою полы и считаю плитку в ванной. Там семнадцать рядов, если от стены до стены. Я считала.
Он повернулся к ней.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Семнадцать рядов. И двести четырнадцать плиток, если целые, без резаных.
— Галь.
— Что?
— Прости.
Она не ответила. Не потому что не простила. Потому что «прости» было слишком маленьким словом для того, что она пережила за эти три дня. Бессонные ночи, мокрая подушка, трясущиеся руки, пирожки с Ритой, мамин чай, кот на коленях, чек под подушкой.
— Я не говорю, что прощаю. И не говорю, что нет. Мне нужно время.
— Хорошо.
— И если ты ещё раз соврёшь мне про город, я не буду звонить в аэропорт. Я просто соберу чемодан. Свой.
Он молчал. Она тоже. Тишина на этот раз была другой. Не мёртвой, не тяжёлой. Тонкой, как лёд на луже в ноябре, когда ещё непонятно: выдержит или нет.
Утром она проснулась первой. Аркадий спал на боку, лицом к ней. Впервые за долгое время, не к стене.
На кухне Барсик сидел на подоконнике и мурчал.
Галина включила чайник, достала две кружки. Его, белую с трещиной, и свою, синюю, с отколотым краем. Обе старые, обе неидеальные.
Она стояла у окна и смотрела во двор. Женщина в красном пуховике снова тащила санки. Тот же ребёнок, тот же смех.
Чайник закипел. Она налила воду, помешала ложкой, хотя чай был без сахара.
Полинка прибежала в кухню, босая, растрёпанная.
— Мам, а что привёз папа?
— Пока не знаю. Спроси у него, когда проснётся.
Дочка убежала обратно. Галина отпила чай. Горячий, горький. Через минуту послышался топот: Полина прыгнула на кровать к отцу, и из спальни раздался его сонный голос, потом смех, потом тишина.
На холодильнике висел магнитик из Казани. Рядом пустое место, где мог бы быть магнитик из Сочи. Но его не было. И может быть, это тоже было ответом.
Галина допила чай, вымыла кружку, поставила её дном вверх на сушилку. Рядом стояла его кружка, пустая, ждала.
Она оставила её на столе.
