— Ты на эти уколы красоты наши отпускные спустила?
Инна стояла в прихожей и немигающим взглядом смотрела на длинную бумажную ленту. Лаковая сумочка свекрови удачно завалилась на бок у самой обувной полки, когда та разувалась. Из бокового кармашка предательски торчал кассовый чек с синей печатью клиники эстетической медицины.
Последние полгода Римма Николаевна не вылезала из образов тяжелобольной женщины. То давление скакало, то суставы крутило, то таинственные покалывания мешали спать. Бесплатная медицина её не устраивала в принципе. Пётр, как примерный сын, исправно спонсировал походы матери по платным специалистам. А неделю назад он отдал ей деньги, которые они с Инной откладывали на поездку к морю. Маме срочно понадобилось комплексное обследование сосудов и какой-то дорогущий курс реабилитации.
С кухни доносился жалобный голос свекрови.
— Петь, ты бы хоть фруктов матери купил. Совсем сил нет. Врачи руками разводят, говорят, возрастное увядание организма.
Инна всмотрелась в строчки чека. Аппаратный массаж лица. Филлеры. Биоревитализация. Итоговая сумма внизу копейка в копейку равнялась их несостоявшемуся отпуску.
Она сделала глубокий вдох, сжала чек в кулаке и шагнула на кухню.
— А увядание организма, Римма Николаевна, нынче филлерами лечат?
Свекровь осеклась на полуслове, так и не донеся чашку до рта. Пётр удивлённо заморгал, переводя взгляд с жены на мать.
— Инночка, ты о чём? — нараспев протянула свекровь, поправляя шёлковый платок на шее. — Какие ещё филлеры?
— Я о ваших дорогих обследованиях.
Инна положила расправленный чек прямо на середину обеденного стола. Рядом с вазочкой для печенья.
— Это что такое? — Пётр потянулся к бумажке.
Римма Николаевна метнулась вперёд с неожиданной для тяжелобольного человека прытью и накрыла чек ладонью.
— Чужие вещи трогать неприлично! — рявкнула она, мгновенно забыв про слабую сердечную мышцу. — Совсем стыд потеряла! В сумку ко мне полезла!
— Она из бокового кармана торчала, — с нажимом сказала Инна. — А деньги чужие брать прилично? Мы на море два года не были. Петька на двух работах пахал, выходных не видел.
— Матери на здоровье жалко? — запричитала свекровь, картинно хватаясь за грудь. — Да если бы не эти процедуры, я бы тут с вами уже не сидела!
Пётр всё-таки вытянул чек из-под материнской руки. Всмотрелся в напечатанный текст. Лицо его медленно вытянулось, краска отлила от щек.
— Мам, тут какая-то косметология, — глухо произнес он. — А где кардиограмма? Где МРТ сосудов, на которое я тебе переводил?
— Петенька, ну врачи же посоветовали! — затараторила Римма Николаевна, меняя тактику. — Говорят, стресс надо снимать. Тонус кожи поднять. Организм же единая система! Я же женщина, в конце концов! Мне в люди выходить стыдно, вся осунулась от переживаний!
— За наш счёт? — Инна сложила руки на коленях, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё кипело. — Вы полгода нас доили. Петька ночами не спал, переживал, что у вас инфаркт на носу. Скорую порывался вызвать, а вы всё отказывались. Понятно теперь почему.
— Я кровиночка его! — Римма Николаевна гордо вскинула подбородок, поняв, что отпираться бесполезно. — Имею право! Вы молодые, ещё заработаете. У вас вся жизнь впереди. А мне, может, жить два понедельника осталось. Хочу красивой быть!
— Красивой? — Пётр отбросил чек на стол. — Мам, я вторую смену на складе брал. Я спину там сорвал на прошлой неделе. Инна свою премию тебе отдала на лекарства. А ты губы колола?
— Да что ты заладил про свои губы! — вспылила свекровь. — Там комплекс был! И вообще, я вас вырастила, ночей не спала. Долг платежом красен!
Оно и понятно. Идеальная позиция, с которой Римма Николаевна жила последние лет двадцать. Сын всегда был ей должен. За бессонные ночи, за порванные в детстве штаны, за то, что отец ушел из семьи. Только раньше долг взимался вниманием и дачными работами, а теперь перешел в твердую валюту.
— Мы вам и так помогаем, — не выдержала Инна. — Коммуналку вашу Петя оплачивает. Продукты каждую неделю завозим. Но отпускные забрать обманом — это уже край.
— А ты вообще молчи! — Римма Николаевна переключилась на невестку. — Настроила сына против матери! Я же вижу, как ты на него смотришь, когда он мне копейку лишнюю дает. Удавилась бы за эти деньги!
— За свои честно заработанные деньги, — осадила её Инна. — На которые мы планировали ребенка на море отвезти. Он кашляет всю зиму.
— Ничего, в деревне подышит воздухом, здоровее будет! — отбрила свекровь. — А мне уход нужен профессиональный. У меня кожа…
— Значит так, мам.
Голос Петра прозвучал неожиданно резко. Он встал из-за стола. Инна даже вздрогнула — муж редко повышал голос, предпочитая отмалчиваться и сглаживать углы.
— Больше никаких платных клиник.
— Коленька… то есть Петя! — Римма Николаевна от возмущения перепутала имя сына с именем бывшего мужа. — Ты родную мать без помощи бросаешь из-за этой?
Она обличительно ткнула пальцем с красивым свежим маникюром в сторону невестки.
— Инна здесь ни при чём. Я пашу как проклятый не для того, чтобы ты себе молодость покупала за счет здоровья моего сына.
— Ах так! — Свекровь резко поднялась со стула. Вся её старческая немощь испарилась окончательно. — Выгнали, значит! Пожалели копейки для родного человека! Ну и оставайтесь тут со своей жадностью! Ноги моей в этом доме не будет!
Она торопливо выскочила в прихожую. Инна слышала, как свекровь с остервенением натягивает плащ, бормоча проклятия в адрес неблагодарного поколения. Хлопнула входная дверь.
На кухне стало тихо. Пётр тяжело опустился обратно на стул, подпер голову руками и долго смотрел на смятый кассовый чек.
— Прости, — глухо сказал он. — Я правда думал, что ей плохо. Она так за сердце держалась…
— Я знаю, Петь. Я знаю.
Инна не стала его пилить. Ему и так было тошно. Осознать, что собственная мать полгода разыгрывала спектакль ради походов к косметологу — то ещё удовольствие. Она просто убрала чек в мусорное ведро и поставила чайник.
На следующий день телефон Петра молчал. Римма Николаевна выдерживала театральную паузу, ожидая, что сын одумается, прибежит с извинениями и новым переводом на «лекарства». Такое уже бывало пару лет назад, когда они поссорились из-за покупки стиральной машины. Тогда Пётр сдался на третий день.
Но в этот раз всё пошло иначе.
Ближе к выходным Инне позвонила соседка свекрови, тетя Галя. Слышно было, как та нервно дышит в трубку.
— Инночка, здравствуй. А Петя дома?
— На работе он, Галина Васильевна. Что-то случилось?
— Да я вот не знаю… Римма-то ваша третий день на звонки не отвечает. Я в дверь стучала — тишина. А свет вечерами горит. Вы бы проверили, у неё же сердце!
Инна почувствовала, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. А вдруг и правда? Вдруг на фоне скандала действительно давление подскочило? Одно дело — филлеры колоть, а другое — настоящий приступ.
Она тут же набрала мужа. Пётр отпросился с работы, заехал за Инной, и они помчались на другой конец города.
Возле знакомой хрущевки муж глушил мотор дрожащими руками.
— Если с ней что-то случилось, я себе не прощу, — пробормотал он, доставая из бардачка запасные ключи от материнской квартиры.
Они взлетели на третий этаж. Пётр дрожащими руками вставил ключ в замок. Провернул. Дверь поддалась легко.
В квартире играла музыка. Что-то бодрое, из репертуара шансона девяностых.
Пётр шагнул в переднюю, Инна за ним. Запах корвалола, который обычно стоял здесь плотной стеной, отсутствовал. Зато явственно пахло дорогим парфюмом и запеченной курицей.
Из кухни доносился веселый женский смех и звон бокалов.
Пётр замер на пороге кухни. Инна выглянула из-за его плеча.
За столом, накрытым нарядной ситцевой скатертью, сидела Римма Николаевна. Напротив неё — её давняя подруга, Антонина. На столе красовалась бутылка приличного вина, нарезка колбас, та самая курочка гриль и овощи.
Свекровь выглядела великолепно. Волосы уложены волосок к волоску, на щеках здоровый румянец (не исключено, что как раз от тех самых процедур), на губах — яркая помада. Никаких платков, никакой сутулости.
— …И я ему говорю, Тонечка, — вещала Римма Николаевна, изящно держа бокал за ножку. — Хватит с меня этих дач и ваших кастрюль! Я для себя пожить хочу! Уколола гиалуроночку, сейчас массажики доделаю, и на следующей неделе в санаторий. Петька мне еще десятку подкинет, куда он денется, совесть-то замучает!
— Ой, Риммка, рискуешь, — хихикнула подруга. — Невестка-то твоя глазастая, просечет.
— Да плевать я на неё хотела! — отмахнулась свекровь. — Мой сын, мои деньги. Я его рожала не для того, чтобы он на чужих баб тратился. Подуется и принесет, как миленький. Главное — вовремя за сердце схватиться.
Пётр шагнул вперед.
— Приятного аппетита, мама.
Свекровь поперхнулась вином. Бокал звонко стукнулся о столешницу. Антонина испуганно ойкнула и прижала руки к груди.
— Петенька? — лицо Риммы Николаевны начало стремительно терять свежеприобретенный цвет. — А ты… вы как тут?
— Тетя Галя звонила. Сказала, ты три дня не выходишь, трубку не берешь. Мы думали, ты при смерти. Скорую вызывать хотели.
Инна стояла молча. Ей было даже не обидно, скорее брезгливо.
Свекровь лихорадочно соображала, как выкрутиться.
— Так я это… мне полегчало! — зачастила она. — Вот, Тонечка зашла проведать больную. Принесла гостинец. А телефон я, видимо, на беззвучный поставила. Случайно!
— Случайно, — эхом отозвался Пётр.
Он обвел взглядом стол. Посмотрел на уложенную прическу матери. На её гладкое, помолодевшее за их счет лицо. И в этот момент что-то неуловимо изменилось. Та самая струна, на которой Римма Николаевна играла всю жизнь, дергая за чувство вины, с тихим звоном лопнула.
— Значит так, — Пётр достал из кармана связку ключей. Снял с кольца тот самый ключ от её квартиры, которым только что открыл дверь. И положил его на тумбу в коридоре.
— Петь, ты чего удумал? — настороженно поинтересовалась свекровь, привставая со стула.
— Ничего. Просто договариваться на берегу, так сказать, поздно, берега давно позади.
Он говорил спокойно, без нажима, но от этого тона Инне стало не по себе.
— Я тебе каждый месяц переводил по пятнадцать тысяч на коммуналку и продукты. Плюс те восемьдесят, что мы копили на море. Плюс разовые на лекарства.
— Я мать! — снова завела привычную шарманку Римма Николаевна, хотя голос её дрогнул. — Ты считаешь копейки, которые потратил на родную мать?
— Я считаю деньги, которые оторвал от своей семьи ради твоего вранья.
Пётр посмотрел ей прямо в глаза.
— Ты здорова, мама. Выглядишь отлично. Санаторий, гиалуроночка, вино — это всё замечательно. Но теперь на свои хотелки будь добра сама и зарабатывай.
— Ты меня без копейки оставишь? — ахнула свекровь. — Да как ты смеешь! Я на пенсию живу!
— На коммуналку и базовые продукты я тебе переводить буду. Ровно десятку первого числа каждого месяца. На этом всё. Никаких обследований, никаких санаториев, никаких спа-салонов.
— Петя, одумайся! — запричитала Римма Николаевна. — Это всё она тебя накрутила! — палец снова указал на Инну.
— Я сам себя накрутил, когда чуть в аварию сейчас не попал, пока к тебе ехал. Думал, не успею.
Он развернулся и пошел к выходу. Инна молча последовала за ним.
— Предатель! — донеслось им в спину. — Подкаблучник! Не сын ты мне больше!
Дверь за ними закрылась.
Они вышли на улицу. Воздух после пропахшей вином и духами квартиры казался особенно свежим. Пётр молча открыл машину, сел за руль и несколько минут просто смотрел перед собой.
— На юг в этом году мы уже не попадем, — наконец сказал он, не поворачивая головы.
— Ничего. В следующем поедем, — мягко ответила Инна.
— Я выходные на складе отменил. Сил больше нет.
— Вот и правильно. Отоспишься.
Прошло два месяца.
Римма Николаевна слово сдержала — звонить сыну перестала, включив режим жесточайшей обиды. Она регулярно жаловалась родственникам на неблагодарного отпрыска и его змею-невестку. Пётр, как и обещал, первого числа переводил десять тысяч с короткой припиской «на ЖКХ».
А Инна просто радовалась, что сердечные приступы свекрови чудесным образом прекратились. Жить себе и горя не знать оказалось гораздо приятнее, когда никто не пытается оплатить свою молодость твоим отпуском.
