– Опять? Кир, тебе не кажется, что эти переводы уже стали закономерностью? – поморщилась Елена, доставая телефон.
Муж скорчил расстроенную гримасу и молитвенно сложил руки на груди.
– Ленусь, ну в последний раз. Ну что тебе стоит? У тебя же зарплата почти двести. У мамы давление скачет, ей на лекарства не хватает…
– Дело не в деньгах, – Елена устало опустилась на стул и посмотрела мужу прямо в глаза. – Дело в том, что я почему-то содержу твою мать. Твою, Кир. Не мою. У тебя же есть накопления, там сотня точно лежит. Почему именно я должна платить?
Кирилл насупился и отвернулся к окну – весь обиженный и несчастный.
– Ты же знаешь, у меня кредит за машину. Каждый месяц как в топку кидаю, накопления тают. А ты эти двадцать пять и не заметишь.
«Не замечу», – мысленно повторила Елена. Спорить не хотелось – эти споры всегда заканчивались одинаково: муж дулся по три дня, а она чувствовала себя жадной эгоисткой. Елена поморщилась, открыла банковское приложение и перевела деньги. Кирилл тут же расцвел, чмокнул ее в макушку:
– Ты у меня золото! Мама тебе так благодарна, ты не представляешь!
И все вроде бы забылось. До выходных…
В субботу муж уехал к матери вешать шторы, а Елена осталась одна. Она сидела на кухне с чашкой остывшего кофе и думала, что последний год стал каким-то суматошным. Полина, сестра Кирилла, вышла замуж и влезла в ипотеку. Свекровь, Наталья Игоревна, постоянно болела – то давление, то суставы, то «сердце прихватило, Леночка, прямо не знаю, доживу ли до весны». И всем вечно нужны были деньги. Все вокруг словно сговорились выжать из Елены побольше.
«А сколько я ей вообще отправила?» – вдруг подумала она.
Рука сама потянулась к телефону. Елена открыла историю переводов и методично, строчка за строчкой, стала выписывать суммы на листок. Январь – двадцать пять. Февраль – тридцать, «на обследование». Март – двадцать пять. Апрель – снова тридцать, «зубы, Леночка, совсем беда»…
Когда она подвела итог, ручка замерла над бумагой. Двести пятьдесят четыре тысячи. За неполный год. А ведь июль только начался.
– Ничего себе… – прошептала Елена, глядя на цифру.
Она ведь упорно работала, моталась по совещаниям до ночи, экономила на себе – старые сапоги третий сезон донашивала, все думала: потом, потом. А четверть миллиона утекла в чужой карман, и никто даже спасибо толком не сказал.
«Это же просто помощь семье, – уговаривала себя женщина. – Так все делают. Мать у него одна». Но изнутри упрямо царапала другая мысль: ее используют. Просто используют, и все.
Елена поморщилась, отгоняя непрошеные подозрения, и спрятала листок в ящик стола. Подальше. Как будто вместе с листком можно было спрятать и сомнения.
…Через две недели Полина позвала их на день рождения – отмечать решили у нее, в новенькой квартире, еще пахнущей ремонтом. Кирилл ворковал вокруг сестры, нахваливал обои и кухонный гарнитур. Свекровь светилась, как начищенный самовар, накладывала всем салаты горкой и рассказывала, какая у нее замечательная, дружная семья.
– Мы своих не бросаем! – гордо повторяла Наталья Игоревна, поднимая рюмочку. – Семья – это святое!
Елене от этого семейного счастья стало душно. Она вежливо улыбалась, кивала, а внутри все сильнее ныло что-то тревожное. Пока гости шумели над очередным тостом, Елена тихонько выскользнула на балкон подышать.
Вечерний двор жил своей жизнью: где-то смеялись дети, у подъезда спорили о футболе. Хлопнула балконная дверь – рядом встал Артем, муж Полины.
– Душно там, да? – понимающе улыбнулся он. – Хорошо у нас тут, на седьмом. Закаты видно.
– Хорошо, – согласилась Елена. – Обжились быстро.
– Да, слава богу. Хотя, честно скажу, без Натальи Игоревны мы бы пропали. Золотая она у вас. Дай бог каждому такую тещу.
– В каком смысле – пропали? – рассеянно спросила Елена, все еще глядя во двор.
– Ну как, – Артем отпил из бокала. – Она же нам каждый месяц по двадцать пять тысяч переводит. Это почти две трети платежа по ипотеке. Без нее мы бы квартиру не потянули, честно.
Елена дернулась, будто ее ударило током. Медленно повернула голову.
– Погоди… Сколько? Двадцать пять? Каждый месяц?!
– Да, – кивнул он, не замечая, как побледнела Елена. – Мы сначала отказывались, неудобно же. Теща на пенсии, какие у нее доходы. Но она настояла. Сказала: у меня возможности есть, не спорьте со старшими.
«Возможности», – эхом отозвалось в голове Елены. И в эту секунду все сложилось в единую картину. Листок с цифрами. «Лекарства». «Обследования». «Зубы».
Ее тупо использовали…
В глазах потемнело. Елена молча поставила бокал на перила и пошла в комнату – ноги были ватными, а вот голос, когда она заговорила, оказался неожиданно громким и звенящим.
– Наталья Игоревна! – гости обернулись. – Скажите-ка мне честно. Вы за мой счет помогали своей дочке?
За столом повисла тишина.
– Ты о чем, Леночка? – свекровь натянуто улыбнулась, но глаза у нее забегали.
– Я вам каждый месяц перевожу по двадцать пять тысяч. А то и по тридцать! – голос Елены сорвался. – А вы эти деньги отдаете Полине на ипотеку! Это что получается – я гашу ее долг?! Я?!
– Лена, ты что несешь… – начал было Кирилл, но осекся, увидев лицо матери.
Наталья Игоревна пошла красными пятнами. Она открыла рот, закрыла, потом махнула рукой, будто отгоняя муху:
– Ой, да что вы тут устроили! Ну помогла я дочери, и что? Это семья! Лена нам не чужая! У нее зарплата вон какая! Не убудет с нее!
– Мама… – Полина медленно поднялась из-за стола. Лицо у нее стало белым, как скатерть. – Ты же говорила, это твои сбережения. Твои! Я бы никогда… Ты понимаешь, что ты нас всех сейчас… – она задохнулась и прижала ладонь ко рту.
– Не убудет?! – Кирилл резко вскочил со своего места. – Мам, я у жены эти деньги выпрашивал! Унижался! Я думал, тебе на таблетки не хватает, на продукты! Как ты могла так поступать?! С ней! Со мной!
– А что такого?! – взвизгнула свекровь, вскакивая следом. – Полечке тяжело! Молодая семья, ипотека! Я мать, я должна помогать! А у Лены деньги есть, я же видела – есть! Жалко ей, что ли, для родни?!
– Родни?! – Елена рассмеялась – зло, сквозь подступающие слезы. – А спросить меня, хочу ли я платить чужую ипотеку? Я для вас кто, Наталья Игоревна? Человек? Или банкомат с ножками?
– Лен… – Полина подошла к ней, глаза у золовки блестели. – Прости. Прости, ради бога, я правда не знала. Мне такая помощь не нужна. Я тебе все верну. Не знаю как – частями, со временем, – но верну все до копейки.
– Не надо, – злость схлынула, оставив только гулкую усталость. Она махнула рукой. – Считай подарком. Я же знаю, что вам тяжело. Ты-то тут ни при чем.
– Вот! Вот, слышали?! – тут же встряла Наталья Игоревна, тыча пальцем. – Сама говорит – подарок! А ты, Полька, чего каешься перед ней?! Все, все она испортила, змея! Как теперь дочке моей жить, платеж-то какой, ты подумала?!
– Зато мне хотя бы не будет стыдно смотреть Лене в глаза, – отчеканила Полина. – В отличие от некоторых.
– Ах ты!.. Родную мать!.. – свекровь схватилась за сердце, но почему-то никто не бросился к ней с корвалолом. Она обвела взглядом комнату – сын, дочь, зять – и не нашла ни одного сочувствующего лица.
Кирилл молча взял со спинки куртку жены и подал ей руку.
– Пойдем, Лен. Нам тут больше нечего делать.
– Кирюша! Сынок! – донеслось им в спину. – Ты кого выбираешь-то?! Мать родную на кого меняешь?!
Дверь захлопнулась, отрезав крики…
…С того вечера прошел почти год. Свекровь Елена так и не видела. Наталья Игоревна поначалу звонила сыну, требовала «вразумить жену», потом обижалась и объявляла бойкот, потом снова звонила – Кирилл отвечал коротко и сухо. Деньги Елена больше никому не переводила, и мир, как ни странно, не рухнул: давление у свекрови загадочным образом нормализовалось.
С Полиной они, наоборот, сблизились. Золовка каждый месяц упрямо присылала по пять тысяч, и никакие «не надо, Поль, я же сказала – подарок» не помогали.
А мужа словно подменили. Поняв, что мать использовала его жену, а сам он был слепым орудием в этой схеме, Кирилл словно стал другим человеком. Первым делом закрыл кредит из тех самых накоплений. Начал встречать Елену с работы, таскал ей кофе в постель по выходным, а однажды вечером молча положил перед ней конверт.
– Что это? – не поняла она.
– Двести пятьдесят четыре. Я нашел твой листок в ящике, – муж смущенно потер шею. – Это мой долг, Лен. Не мамин – мой. Я просил – мне и отдавать.
Елена долго смотрела на конверт, потом на мужа – на его виноватые, теплые глаза – и вдруг улыбнулась.
Она подумала, что двести пятьдесят четыре тысячи – не такая уж большая цена за то, чтобы наконец узнать, кто есть кто в этой семье.
