Андрей был старшим. А старший — значит, ответственный. Это ему мать с детства вдолбила. И он вдолбил. Намертво.
Отец умер, когда Андрею было пятнадцать, а Димке — десять. Мать осталась одна с двумя пацанами, и Андрей как-то сразу, в один день, перестал быть подростком. Бросил школу после восьмого — некогда, надо работать. Пошёл на пилораму. Руки у него были золотые и сила с ранних лет — в отца. К двадцати годам он уже был главным кормильцем: мать болела, Димка учился в техникуме, но больше болтался без дела. Красивый, обаятельный, нагловатый — полная противоположность старшего брата.
Андрей не завидовал. Он вообще не умел завидовать. Он умел работать, молчать и ждать. Ждал он немногого — чтобы мать поправилась, чтобы Димка образумился, чтобы самому встать на ноги и, может быть, когда-нибудь, если повезёт, найти хорошую девушку.
И она появилась.
Катя приехала в их посёлок из города. Устроилась в почтовое отделение — сидела за окошечком, выдавала пенсии и бандероли, улыбалась посетителям. Деревенские мужики сразу заметили: девка видная, воспитанная, не то что свои — зачуханные, в телогрейках. И когда Андрей впервые зашёл на почту — мать попросила квитанцию за свет оплатить, — он замер у стойки и минуты две не мог выдавить ни слова.
— Вы что-то хотели? — спросила Катя и улыбнулась. Улыбка у неё была лёгкая, как весенний луч.
— Квитанцию… это… оплатить, — выдавил Андрей и покраснел.
Она засмеялась. Не обидно — тепло. И сказала:
— Давайте сюда вашу квитанцию. И не бойтесь вы так. Я не кусаюсь.
Через неделю он позвал её гулять. Через месяц — в кино в райцентр. Через полгода — замуж.
— Я согласна, — сказала Катя, когда он, потея от волнения, протянул ей колечко — скромное, с маленьким камушком, купленное на последние сбережения. — Но давай не сейчас. Давай через год. Ты поработай, накопи. Свадьба — это расходы. И жить где-то надо. Не с мамой же твоей.
Андрей кивнул. Всё правильно говорила Катя. Всё разумно. И он, счастливый, пошёл устраиваться в леспромхоз.
Валить лес — это не на пилораме доски перекладывать.
В леспромхозе Андрею дали бензопилу и отправили на делянку. Работа адская: вставать затемно, месить снег или грязь по пояс, ворочать брёвна, дышать соляркой и опилками. К вечеру спина отваливается, руки гудят, в ушах стоит звон пилы. Но платили хорошо. Очень хорошо — по местным меркам. И Андрей вкалывал.
За год он скопил приличную сумму. Хватило бы и на свадьбу, и на первый взнос за дом — старый, крепкий, на краю посёлка, который как раз продавался. Он показал дом Кате. Она обошла комнаты, поморщилась:
— Ремонта много. Но ничего. Сделаем.
— Сделаем, — эхом отозвался Андрей. — Я своими руками. Ты только скажи, как хочешь.
В тот вечер он чувствовал себя самым
счастливым человеком на земле. У него была цель. У него была невеста. У него была работа — пусть тяжёлая, но честная. И будущее — ясное, понятное, надёжное.
Вот только Димка…
Димка к тому времени вернулся из райцентра — техникум бросил, сказал, что не его это, что он хочет в город, в большой мир. Но пока жил у матери, перебивался случайными заработками и много времени проводил в посёлке. Иногда заходил в почтовое отделение — то за письмом, то просто так. И Катя, когда Андрей бывал на делянке, с ним разговаривала. Весело, легко, как и со всеми.
Андрей ничего не замечал. Не хотел замечать. А зря.
День помолвки назначили на начало мая.
Андрей специально подгадал: в мае лесорубам давали отгулы — дороги развозило, техника буксовала. Он снял зал в поселковом клубе, позвал гостей — немного, человек двадцать: родня с обеих сторон, соседи, бригадир из леспромхоза. Мать напекла пирогов. Катя надела новое платье — голубое, в мелкий горошек, которое Андрей купил ей ещё зимой. Выглядела она прекрасно — свежая, сияющая, с высокой причёской и счастливыми глазами.
Андрей, в новом костюме, который ему жал в плечах, стоял у входа и встречал гостей. Волновался. Руки потели. Но на душе было хорошо. Светло.
А Димка опаздывал.
— Где этот оболтус? — ворчала мать. — Вечно у него всё не как у людей.
— Придёт, — успокаивал Андрей. — Куда он денется. Брат всё-таки.
Димка пришёл, когда гости уже сели за стол. Вошёл — и все замолчали. Не потому, что пьяный. Нет. Трезвый. Но какой-то… не такой. Глаза горят, на щеках румянец, на губах — улыбочка, которую Андрей хорошо знал. Так Димка улыбался, когда делал что-то нехорошее и думал, что никто не узнает.
— Привет, братан, — сказал он, хлопнув Андрея по плечу. — Поздравляю. От всей души.
И пошёл садиться. Не к матери, не к родне — а с краю, поближе к тому концу стола, где сидела Катя.
Андрей заметил. Что-то в груди ёкнуло — первый сигнал, первый звоночек, который он отогнал усилием воли. Привиделось. Ерунда. Просто Димка — он всегда такой. Любит быть в центре внимания. Любит, чтобы на него смотрели.
Потом были тосты. Потом — песни. Потом — танцы. Андрей танцевал с Катей, держал её за талию и чувствовал, как колотится сердце — не от любви, а от смутной, необъяснимой тревоги. Катя танцевала хорошо, но как-то… отстранённо. Смотрела не на него. Смотрела куда-то в сторону, где стоял Димка.
А потом был момент.
Гости вышли на крыльцо подышать, мать хлопотала на кухне. Андрей зашёл в подсобку — за ящиком с лимонадом. И услышал голоса. Из-за приоткрытой двери, ведущей в маленький коридорчик за сценой.
Катя и Димка.
— Ты когда ему скажешь? — голос Димки. Низкий, настойчивый.
— Не знаю. Не сейчас. Давай потом.
— Когда «потом»? После свадьбы? Ты понимаешь, что ты делаешь?
— А ты понимаешь, что ты делаешь? Это твой брат, Дима. Родной брат.
— Я знаю. И что? Ты его не любишь. Ты сама говорила. Ты со мной с октября. С октября, Катя! Это полгода. Ты спишь со мной, а замуж идёшь за него. Как это называется?
Молчание. Потом — тихий, почти неразличимый шёпот Кати:
— Я не знаю. Я запуталась.
Андрей стоял в подсобке. Ящик с лимонадом медленно, миллиметр за миллиметром, выскальзывал из ослабевших пальцев. В висках стучало. Перед глазами плыло.
С октября. С октября. Он вкалывал на делянке, мёрз в сугробах, рвал спину, глотал опилки, копил каждую копейку — а она с октября крутит с его братом. С Димкой. С младшим братом, которого он вырастил, которого выучил, которому отдавал последнее.
Ящик всё-таки выпал. Грохнулся об пол. Бутылки зазвенели, но не разбились. Голоса за дверью смолкли. Потом — торопливые шаги. Кто-то уходил по коридорчику.
Андрей не стал догонять. Не стал бить. Не стал кричать.
Он наклонился, собрал бутылки в ящик, поднял его — всё так же молча, — и понёс в зал. Поставил на стол. Оглядел гостей, которые уже возвращались с крыльца, — раскрасневшиеся, весёлые, ничего не подозревающие.
Катя сидела на своём месте. Бледная. Глаза — в стол. Димка стоял у окна, спиной к брату, и смотрел на улицу.
Андрей обвёл взглядом зал. Мать — счастливая, накрывает пироги. Бригадир — поднял рюмку, что-то говорит, улыбается. Соседка — тётя Зина — подмигивает: мол, хорошая у тебя невеста, Андрюша.
Хорошая.
Он подошёл к столу. Взял свою рюмку. Поднял.
— Дорогие гости, — сказал он. Голос не дрожал. — Спасибо, что пришли. Помолвка отменяется. Свадьбы не будет. Извините. Расходитесь.
Тишина. Звенящая. Такая, что слышно, как муха бьётся о стекло.
— Андрей, ты чего? — ахнула мать.
— Ничего, мам. Всё нормально. Просто свадьбы не будет.
Он поставил рюмку на стол. Снял с пальца кольцо. Положил перед Катей. Она не подняла глаз. Плечи её дрожали.
— Андрей, ты… — начал Димка, поворачиваясь от окна.
— Молчи.
Одно слово. Но такое, что Димка осёкся на полуслове. Потому что он никогда не слышал от брата такого голоса. Негромкий. Ровный. Страшный.
Андрей не стал ничего объяснять гостям. Не стал выяснять отношения. Не стал метать громы и молнии. Он просто развернулся. И вышел.
На крыльце остановился. Глубоко вдохнул майский воздух — тёплый, с горьковатым запахом черёмухи. Снял пиджак. Бросил на перила. И пошёл.
Не домой. Не к матери. А на дорогу, ведущую к лесу.
Он шёл всю ночь.
К утру добрался до дальней делянки — той, где его бригада работала ещё в марте. Там стоял старый зимник — охотничья избушка, крытая дранкой, с печкой-буржуйкой и нарами. Андрей знал это место. Когда-то они с отцом здесь зимовали на охоте. Давно. В другой жизни.
Он открыл дверь. В избе было холодно, пахло пылью и мышами. Но печка работала. Дрова наколоты — кто-то из охотников оставил запас. На полке — банка тушёнки, пачка соли, спички.
Андрей растопил печь. Сел на нары. И впервые за всю ночь позволил себе заплакать.
Плакал он недолго. Минут десять. Потом вытер лицо, встал и принялся за работу.
Три месяца.
Девяносто два дня. Девяносто две ночи.
Сперва было трудно. Дико трудно. Не потому, что одному в тайге — он и раньше один оставался. А потому, что мысли жрали. Мысли о Кате. О Димке. О том, что он, Андрей, — дурак. Слепой дурак, который год горбатился ради девушки, которая крутила с его братом. У него за спиной. Пока он валил лес. Пока мёрз. Пока копил.
Эти мысли были как бензопила — заводились в голове и визжали, визжали, не давая покоя. Особенно по ночам. Он лежал на нарах, смотрел в тёмный потолок и прокручивал в голове одно и то же: как они встречались, пока он был на делянке? Как она ему улыбалась, когда он возвращался? Как она говорила «люблю» — и врала? Как Димка — родной брат — смотрел ему в глаза и молчал?
От этих мыслей хотелось выть.
Но он не выл. Он работал. Ещё, ещё и ещё. Валил деревья — сперва для леспромхоза, по заданию, а когда задание кончилось, просто так, для себя. Обтёсывал брёвна. Складывал сруб. Он решил построить избу. Новую, свою. Не для кого-то. Для себя.
Через месяц стало легче. Мысли отступили. Вернее — улеглись. Перестали жрать, перестали вертеться по кругу. Андрей вдруг понял: он не о Кате думает. Он думает о себе — о том, каким он был дураком. А дураком быть перестать можно. В любой момент. Сейчас.
И он перестал.
Он начал думать о деле. О дереве. О том, как лучше положить паз, как подогнать венец, как вывести угол. Руки работали — и голова работала следом. Чисто, ровно, без лишнего.
На второй месяц он перестал считать дни. Просто жил. Вставал с солнцем, ложился с темнотой. Ел, что находил: грибы, ягоды, рыбу из ручья. Дважды к избушке выходил лось — стоял на опушке, смотрел, фыркал и уходил. Андрей его не трогал. Не до охоты было. Строил.
На третий месяц он закончил сруб. Небольшой, но крепкий, на совесть — четыре на пять, с одним окном, с печкой, с крышей, крытой тёсом. И когда он вогнал последний клин, то отошёл на несколько шагов и посмотрел.
Изба стояла на пригорке, над ручьём. Вокруг — тайга, стеной, до самого горизонта. Тихо. Только вода журчит и кедры шумят на ветру.
Он построил дом. Своими руками. Без чьей-либо помощи. Без чьих-либо денег. Просто — дом.
И в этот момент он понял: всё. Отпустило.
Не было больше ни обиды, ни злости, ни боли. Только усталость — чистая, хорошая, рабочая усталость. И странное, незнакомое чувство — спокойствие. Он словно выплавил из себя всю дурь, весь гнев, всю слабость — и осталось только то, что было настоящим. Хребет. Стержень. Он сам.
В посёлок он вернулся в середине августа.
Шёл пешком. Тридцать километров по тайге — для него теперь не расстояние. Вышел из леса вечером, когда солнце уже клонилось к закату. Постоял на опушке. Посмотрел на посёлок — крыши, дымы, огороды. Всё то же. И одновременно — совсем другое. Потому что он сам стал другим.
У калитки его встретила мать. Увидела — и заплакала.
— Живой, — прошептала она. — Живой. Андрюшенька…
— Живой, мам. Не плачь.
Она обняла его, прижалась к груди и плакала долго, а он стоял и гладил её по седым волосам.
Потом зашли в дом. Мать накрыла на стол, засуетилась, забегала — всё, что было в печи, всё на стол. Андрей ел молча — впервые за три месяца горячую домашнюю еду. Мать сидела напротив, подперев щёку, и смотрела на него. Не спрашивала ничего. Ждала.
Когда он наелся, то сказал:
— Говори, мам. Что тут было?
Она вздохнула. И рассказала.
Катя уехала. Через две недели после той помолвки. Собрала вещи — и в город. Сказала, не может здесь оставаться. Люди пальцами тычут. Уволилась с почты.
Димка… Димка сначала хорохорился. Говорил, что так и надо, что Катя всё равно Андрея не любила, что он, Димка, ни в чём не виноват. А потом запил. Неделями не просыхал. Мать выгоняла — бесполезно. Приходил, валялся, просил прощения, плакал, снова уходил. Сейчас, сказала мать, он вроде устроился куда-то — то ли на стройку, то ли в дорожную бригаду. Но дома почти не бывает. Боится. Боится встречи с братом.
Андрей выслушал молча. Потом встал.
— Ты куда? — испугалась мать.
— К Димке. Поговорить надо.
— Андрей, не надо, — она схватила его за руку. — Христом-Богом прошу. Не трогай ты его. Он сам не свой эти месяцы. Он и так наказан.
— Я не трогать, мам. Я — поговорить. Не бойся.
Димку он нашёл на окраине посёлка, в старом доме, где тот снимал угол. Дверь была не заперта. Андрей вошёл.
Димка сидел за столом. Перед ним стояла початая бутылка. Увидел брата — и побледнел. Вжался в стул. Глаза у него были красные, щёки ввалились, руки дрожали.
— Андрей… я… — начал он.
— Сиди.
Андрей сел напротив. Посмотрел на брата — долгим, тяжёлым взглядом. Димка отводил глаза. Не мог выдержать.
— Я тебя не бить пришёл, — сказал Андрей спокойно. — Я тебе сказать пришёл. Ты мне не брат больше. Не потому, что ты с Катей спутался. Баба — дело такое. Приходит и уходит. А потому, что ты за спиной. Ты, Димка, предатель. Хуже нет — предать того, кто тебя растил. Кто тебе последнее отдавал. Кто тебя из любой беды вытаскивал. Ты помнишь, как в школе тебя били? Я за тебя дрался. Зубы мне выбили. Помнишь? А ты — вот так.
Димка молчал. Губы тряслись. В уголке глаза набухла слеза.
— Я тебе зла не желаю, — продолжал Андрей. — Живи как хочешь. Но на глаза мне не попадайся. Матери помогай. Хотя бы деньгами. А со мной — всё.
Он встал.
— Андрей, — выдавил Димка. — Прости. Я не хотел. Я… я не знаю, как это вышло. Она сама… она ко мне…
— Не надо, — перебил Андрей. — Не ищи виноватых. Виноваты вы оба. Но с Катей я уже разобрался. Не держу зла. Живи и ты.
Он пошёл к двери. У порога обернулся.
— Бутылку вылей, — сказал он. — И завязывай. Хватит уже. Не мальчик.
И вышел.
Осенью Андрей вернулся в леспромхоз.
Бригадир, увидев его, долго тряс руку, хлопал по плечу: «Ну, Андрюха, ты даёшь! Три месяца пропадал — и вернулся как ни в чём не бывало! А мы уж не знали, что думать. Искали тебя, между прочим. А ты вон где — в тайге».
— Избу строил, — коротко ответил Андрей. — На дальней делянке. Зимник помните? Там.
— Избу? — бригадир присвистнул. — Один? С ума сойти. Покажешь?
— Покажу.
Работа пошла. Андрей снова валил лес — так же много, так же тяжело. Но теперь в нём была какая-то новая сила. Не та, что год назад — когда он вкалывал ради чужой мечты, ради невесты, ради будущего, которого не случилось. Теперь он работал для себя. Просто потому, что умел. Потому что это было его дело. Его жизнь.
По вечерам он приходил домой. Ужинал с матерью. Разговаривал — мало, но тепло. Иногда брал инструменты и уходил в гараж — мастерил что-то для дома. Табуретки, рамы, полки.
О Кате не вспоминал. Вернее — вспоминал, но без боли. Как вспоминают давнюю, уже пережитую болезнь. Было и прошло.
А в конце сентября, когда лес уже стоял золотой и воздух стал прозрачным и холодным, к нему на делянку пришла женщина.
Не Катя. Другая.
Её звали Вера. Она работала в поселковой библиотеке. Тихая, незаметная, с очками на тонком носу и тёмными волосами, собранными в пучок. Андрей знал её и раньше — иногда заходил в библиотеку взять книгу для матери. Но никогда не обращал внимания. Не до того было.
А Вера, оказывается, обращала. Она знала всю его историю — в посёлке она была у всех на слуху. Знала про Катю, про Димку, про три месяца в тайге. И когда Андрей вернулся, она стала заходить к ним домой — то матери книгу принесёт, то поможет по хозяйству, то просто чаю попьёт. Сидела тихо, говорила мало. Слушала больше. И смотрела на Андрея — так, как давно никто не смотрел. С интересом. С теплотой.
На делянку она пришла в выходной. Сказала — гуляла и забрела. Но Андрей знал: от посёлка до делянки — двенадцать километров. Не забредают так. Приходят.
— Чаю хочешь? — спросил он.
— Хочу.
Они сидели на поваленном бревне у костерка. Пили чай из железной кружки. Молчали. Тайга шумела вокруг.
— Андрей, — сказала Вера вдруг. — Я знаю, что ты пережил. Весь посёлок знает. Но я хочу тебе сказать: это не ты потерял. Это она потеряла. Она и твой брат. А ты — ты выстоял. Ты избу построил
Андрей посмотрел на неё. На её очки, на тонкий нос, на тёмные глаза, в которых плясали отблески костра.
— Ты откуда знаешь про избу?
— Бригадир рассказал. В библиотеку заходил. Говорит — один срубил. За три месяца. Говорит — не изба, а загляденье. Как в старину ставили — без единого гвоздя.
Андрей усмехнулся. Протянул ей крутку с чаем.
— Там гвозди есть. Немного. Но в основном — паз в паз. Дедовским способом.
— Покажешь когда-нибудь?
— Покажу.
Они помолчали. Костерок потрескивал, выбрасывая в небо снопы искр. Вокруг стояла тайга — тёмная, бескрайняя, живая. Где-то вдалеке ухнул филин.
— Ты на неё злишься? — спросила Вера тихо.
Андрей подумал.
— Нет. Уже нет. Я в тайге понял одну вещь. Если человек тебя не любит — это не его вина. Это просто так есть. Как погода. Дождь идёт не потому, что ты промокнуть хочешь. А потому что природа. Вот и тут так же. Я её любил. Она меня — нет. Бывает.
— А брат?
— С братом сложнее. Брат — это брат. Это кровь. Этого не вычеркнешь. Но и простить пока не могу. Не получается. Может, потом. Через годы.
Вера кивнула. Она не говорила банальностей — мол, время лечит, всё пройдёт. Она слушала. Просто слушала, и Андрей чувствовал — она понимает. Не умом — сердцем.
Смеркалось. В лесу быстро темнеет. Вера поднялась.
— Проводишь? А то я одна боюсь. Тайга всё-таки.
— Провожу.
Они шли по лесной дороге — сначала молча, потом разговорились. Оказалось, Вера тоже не местная. Приехала из города, с дипломом библиотекаря, попросилась в глушь. Сама не знала зачем. Говорила — от себя бежала. От какой-то пустоты, которая в городе навалилась. А здесь — легче. Тишина лечит.
— Я тоже так думаю, — сказал Андрей. — Тишина лечит. Я за три месяца в тайге с самим собой впервые в жизни поговорил. Раньше всё некогда было: работа, заботы, Катя, Димка. А там — один. Тишина. И вдруг слышишь себя. Страшно сначала. А потом — хорошо.
У околицы посёлка они остановились. Вера поправила очки, посмотрела на Андрея — прямо, без смущения.
— Я к тебе ещё приду, — сказала она. — Если не прогонишь.
— Не прогоню. Приходи.
И она пришла. Через день. Потом ещё. Потом — каждый выходной.
Зимой они поженились.
Тихо, без помпы — расписались в сельсовете, посидели с матерью и бригадиром за скромным столом. Вера надела простое белое платье, которое сама сшила. Андрей — тот самый костюм, в котором был на первой помолвке. Мать, увидев, всхлипнула. Но на этот раз — от счастья.
Димку не звали. Андрей так решил. Вера не спорила.
А весной Андрей повёл жену в тайгу — показывать свою избу.
Они шли по лесу, уже освободившемуся от снега, по мокрой, дышащей земле. На деревьях набухали почки. Птицы орали как сумасшедшие. Вера шла легко, несмотря на грязь и лужи, и всё смотрела по сторонам — жадно, как будто впервые видела лес.
— Вот она, — сказал Андрей, когда они вышли на пригорок.
Изба стояла над ручьём — крепкая, ладная, золотистая на солнце. Вокруг подтаял снег, и ручей разлился широко, весело. Вера остановилась. Долго смотрела. Потом сказала:
— Андрей, это же не изба. Это же дом. Настоящий дом.
— Дом, — согласился он. — Я его для себя строил. Тогда, три месяца. Думал — буду здесь жить. Один. А теперь думаю — может, вдвоём?
Вера повернулась к нему. Глаза за очками блестели.
— Вдвоём — лучше.
Они зашли внутрь. Вера осматривала всё — печку, нары, маленькое окошко, через которое лился свет. Гладила рукой брёвна, ещё пахнущие смолой. И молчала. А когда обернулась, Андрей увидел — она плачет.
— Ты чего? — испугался он.
— Ничего. Это от счастья. Ты себе представить не можешь… Я всю жизнь искала вот такое. Не дом — а вот это. Настоящее. Созданное руками. С душой. А ты это сам, один, в тайге. Ты же… ты даже не понимаешь, какой ты.
— Какой? — растерялся Андрей.
— Настоящий.
Через год в избе над ручьём появился пристрой. Ещё через год — родился сын. Назвали Егором, в честь деда. Андрей сам принимал роды — Вера не захотела в больницу, сказала, что тайга поможет. И тайга помогла: Егор родился крепким, горластым, с тёмными, как у матери, глазами.
Андрей держал сына на руках — крохотный свёрток, тёплый, живой, — и чувствовал, как к горлу подступает ком. Не от горя — от полноты. Он, который три года назад считал свою жизнь конченой, теперь стоял в собственноручно построенном доме, с женой и сыном, посреди тайги — и был счастлив.
Мать переехала к ним — сказала, что в посёлке одной скучно. Помогала с внуком. Возилась в огороде, который Вера разбила у ручья. Вечерами они сидели вчетвером у печки, и мать рассказывала Егору сказки — те же, что когда-то рассказывала Андрею и Димке.
О Димке она говорила редко. Андрей знал: мать тайком ездит к нему в посёлок, возит продукты, плачет. Но его не зовёт. Понимает — нельзя.
А потом случилось вот что.
Глубокой осенью, когда уже выпал первый снег и тайга стояла тихая, прозрачная, к избе вышел человек. Он брёл от посёлка — тридцать километров по снегу, в лёгкой куртке, без шапки, с обмороженными щеками.
Андрей колол дрова у крыльца. Увидел идущего, приставил ладонь к глазам. Присмотрелся.
Димка.
Он подошёл и остановился в десяти шагах. И они стояли так — друг напротив друга, — и молчали. Дым из трубы поднимался в серое небо. Где-то в доме плакал Егор. Вера выглянула в окно — и замерла.
— Здравствуй, Андрей, — сказал Димка. Голос у него был хриплый, простуженный.
— Здравствуй.
— Я пешком пришёл. Я… я хотел увидеть.
— Зачем?
Димка опустил голову. Долго молчал. Андрей видел, как у него дрожат плечи — то ли от холода, то ли от чего-то другого.
— Я завязал, Андрей. Совсем. Год уже. Работаю. На стройке в райцентре. Живу один. Я… я всё это время думал. Каждый день. Я, Андрей, всё понял. Всё, что ты мне тогда сказал. Я предатель. Я хуже предателя. Но я… я не хочу так жить. Не могу. Я хочу, чтобы ты меня простил. Не ради меня — ради матери. Ради себя. Я не знаю… я не знаю, как мне дальше.
Он замолчал. По щекам его текли слёзы — и замерзали на морозе.
Андрей смотрел на брата. Три года прошло. Димка постарел, осунулся, в волосах появилась седина. От былого красавчика, балагура и бабника не осталось ничего. Стоял усталый, измученный мужик, который три года тащил на себе вину.
И Андрей вдруг понял: он уже простил. Давно. Ещё там, в тайге, когда строил эту избу и выплавлял из себя гнев. Просто не признавался себе.
Он положил топор на чурбак. Подошёл к брату. И молча обнял его.
Димка замер. Потом плечи его затряслись — он плакал, уже не сдерживаясь, как ребёнок.
— Тихо, — сказал Андрей. — Тихо. Всё. Проехали.
На крыльцо вышли Вера с Егором на руках. За ними — мать, закутанная в платок. Увидела Димку — и заплакала тоже. Засуетилась, забегала:
— Господи, Димочка! Да ты ж замёрз! Да ты ж голодный! Идите в дом, идите скорее!
Вечером они сидели за столом — все вместе. Мать хлопотала у печи. Вера разливала чай. Егор сидел на коленях у Андрея и с любопытством разглядывал незнакомого дядьку. А Димка рассказывал — сбивчиво, торопливо, — как жил эти три года. Как уезжал из посёлка. Как мотался по стройкам. Как пил по-чёрному, чуть не погиб. Как нашёл в себе силы остановиться.
Андрей слушал и молча кивал. А когда Димка замолчал, сказал:
— Вот что. У меня на дальнем участке бригада неполная. Лесорубы нужны. Работа тяжёлая, платят нормально. Хочешь — приходи. Будешь у меня работать.
Димка поднял глаза. В них мелькнуло недоверие. Неужели — после всего?
— Ты… ты серьёзно?
— Я слов на ветер не бросаю. Ты мой брат. А это — дом. Общий дом. И ты в нём — свой. Если хочешь.
Димка молчал. Потом вдруг встал, подошёл к Андрею и поклонился — по-деревенски, в пояс.
— Спасибо, брат, — сказал он глухо. — Я не подведу.
Андрей поднял его. Обнял ещё раз. И сказал то, что давно надо было сказать:
— Живи. Просто живи. И будь человеком. Остальное — приложится.
А весной, когда сошёл снег и тайга снова ожила, Димка пришёл на делянку — в рабочей робе, с бензопилой в руках. И встал рядом с братом.
И они пошли валить лес. Вместе.
