— Продавать в такой рынок — это всё равно что вынести деньги на помойку и сверху присыпать снегом, — Гена отодвинул тарелку и посмотрел на нас с Артёмом так, будто только что спас семью от разорения. — Я всё просчитал. Ждём весны. Минимум.
— Ты и прошлой осенью всё просчитал, — заметила я. — Тогда мы ждали зимы. До этого — лета. У тебя времена года заканчиваться не собираются?
Мы сидели у брата на кухне, где всё было новое: гарнитур цвета кофе с молоком, духовой шкаф с сенсорной панелью и кран, из которого вода шла какой-то особенной струёй. Кристина, жена Гены, как раз демонстрировала этот кран Артёму — с гордостью экскурсовода, показывающего фонтаны Петергофа.
— Оксана, ну что ты начинаешь, — Гена вздохнул тяжело, как человек, который несёт на себе всю семью, обе квартиры и лично курс рубля. — Я, между прочим, единственный, кто за маминой квартирой следит. Коммуналку плачу из своего кармана. Каждый месяц. Охраняю, можно сказать, семейный актив.
— От кого охраняешь? — спросила я. — От покупателей?
— От сырости. Квартира без человека ветшает, чтоб ты знала. Я захожу, проветриваю, кран открываю. Замок вон поменял за свои деньги — старый совсем хлипкий был.
— Весной поменял. И ключи мне новые так и не отдал.
— Сделаю я тебе ключи, сделаю. Просто некогда. — Он махнул рукой так, словно ключи нужно было выковывать вручную в горной кузнице.
В маминой квартире я была один раз — на девятый день после того, как мамы не стало. Постояла в коридоре, посмотрела на её тапки у батареи и поняла, что дальше не пройду. Гена тогда сказал: не езди, я сам всё возьму на себя — нотариус, документы, счётчики. Коммуналку оплачу из своих, потом сочтёмся. И я с облегчением отдала ему всё это. Так бывает: тебе подставляют плечо, а через год выясняется, что на плече уже висит замок и твоих ключей от него нет. Съездить вместе собирались дважды — оба раза он перенёс. На третий я предлагать не стала.
Артём под столом наступил мне на ногу. Это означало: не заводись, доедай салат. Я доела. Салат, кстати, был с креветками — при том, что полчаса назад Гена подробно рассказывал, как они с Кристиной «затянули пояса» и «живут очень скромно, не то что некоторые».
Квартира — двушка в кирпичной девятиэтажке, десять минут от метро — досталась нам с братом пополам. Полтора года мы её продавали. Точнее, я предлагала, а Гена ждал. Рынок у него то падал, то замирал, то готовился к падению.
Прогнозы, как выяснилось позже, были не единственным его талантом.
Выяснилось это в среду, в половине одиннадцатого утра, на моей работе. После того ужина я зашла с другой стороны: раз брат верит только цифрам, будут ему цифры. Я работаю в компании, которая управляет апартаментами. Сорок два объекта, посуточные и на длительный срок, вся аренда на мне: цены, заселение, выселение, договоры. Поэтому у нас и оплачен профессиональный доступ к базе объявлений — снятые лоты хранятся год, с фотографиями и телефоном, иначе не поймёшь, за сколько реально ушло, а не за сколько просили. Вот я и решила выгрузить по району всё, что сдавалось и продавалось, — и свежее, и снятое. Хотела показать на бумаге простую вещь: рынок не падает, рынок стоит. И стоять может ещё три года, пока квартира пустует. Тамара, наш менеджер по заселению, зашла с двумя чашками кофе, одну поставила мне, подкатила к моему столу стул и завела про жильца из шестнадцатой, который третий день требует другую подушку.
— Ты слушаешь вообще? — обиделась она. — Ты пятнадцать лет апартаментами управляешь, скажи как специалист: бывает аллергия на одну конкретную подушку?
— Бывает аллергия на цену доплаты за уборку, — сказала я и замерла.
С экрана на меня смотрела мамина кухня.
Сине-белая плитка в шахматку — мама выбирала её сама и страшно гордилась, что «как в журнале». Подоконник со сколом справа — это Гена в десятом классе качался у окна и уронил гантелю прямо на угол. Даже занавески висели мамины, жёлтые, в мелкий ромбик.
«Уютная 2-к квартира на длительный срок. Всё необходимое. Порядочным людям без животных. 34 500 + счётчики. Собственник».
Телефон в объявлении был Генин. Он даже номер не сменил. Зачем? Он же собственник. Целых пятьдесят процентов собственник.
— Что там у тебя? — Тамара заглянула через плечо. — О, нормальная цена. Даже ниже рынка на тысячу. Быстро уйдёт.
— Уже ушла, — сказала я. — Снято с публикации восемь месяцев назад. Это моя квартира, Тамара. Наша с братом.
Тамара посмотрела на экран, потом на меня, потом опять на экран.
— Это тот брат, который ждёт весны?
— Он самый.
— Слушай, а он не так прост, — с уважением сказала она. — Восемь месяцев по тридцать четыре пятьсот…
— Двести семьдесят шесть тысяч. Я умею умножать, Тамара. Я поэтому и работаю тут, а не жду весны.
Потом Тамара ушла, а я ещё долго сидела над своей таблицей — той самой, которой собиралась доказывать брату, что рынок стоит. Доказывать было нечего. Брат не ждал весны. Брат зарабатывал.
Вечером я всё выложила Артёму. Он переспросил дважды — не путаю ли я, не совпадение ли это. Потом отставил тарелку и пошёл по кухне кругами, как боксёр перед выходом на ринг.
— Звони ему. Прямо сейчас звони. Или давай я позвоню. Нет, лучше поедем. Я хочу видеть его лицо.
— И что ты увидишь? — я налила ему чаю, чтобы он хотя бы за чашку держался, а не за воздух. — Он скажет: какое объявление, это фотошоп, происки конкурентов. Скажет, что пускал пожить друга. Бесплатно. Из благородства. Я таких собственников видела человек сорок. Без бумаг разговор всегда заканчивается словами «тебе показалось».
— И что ты предлагаешь?
— Съездить к квартирантам. Люди живут восемь месяцев и платят исправно — значит, договор есть. Гена обожает солидность, он даже тосты произносит по пунктам.
— А если не откроют?
— Откроют. Я людей заселяю и выселяю каждую неделю. Вопрос только в том, что говоришь в первые десять секунд.
В субботу утром дверь маминой квартиры открыл парень лет двадцати пяти — в футболке с драконом и с отвёрткой в руке. За его спиной пахло блинами.
— Здравствуйте. Вам кого?
— Здравствуйте. Меня зовут Оксана, я вторая собственница этой квартиры. Договор вам подписал один хозяин из двух, а распоряжаться общим жильём можно только по согласию обоих. Так что живёте вы тут незаконно.
Отвёртка в его руке остановилась.
— И сразу вторая новость, пока вы не начали собирать вещи. Выселять я вас не пришла.
Из-за его спины вышла девушка, вытирая руки о полотенце.
— Паспорт покажете?
— Полин, ну ты чего, — сказал парень.
— Ничего. Пусть покажет.
И правильно, что попросила. Сейчас в любую дверь позвонит кто угодно и назовётся кем угодно. Я показала паспорт и выписку из реестра — заказала в среду, как только увидела объявление, пришла в пятницу. Парень сверил фамилию с договором, подумал и всё-таки набрал Гену. Гудки шли долго и закончились ничем.
— Он по выходным не берёт, — сказала девушка. — Отвечает в понедельник.
— Знаю. Он мой брат.
Убедило их именно это. Не паспорт и не выписка — деталь про понедельник.
Грубить я не стала, хотя внутри всё кипело. Ребята сняли квартиру честно, платили честно и восемь месяцев жили тихо. Они-то в чём виноваты.
Через пять минут мы сидели на маминой кухне. Полина дожаривала блины — маленькая, решительная, с полотенцем через плечо. Влад вертел в руках отвёртку и смотрел на нас с тоской человека, у которого только-только наладилась жизнь.
— У нас договор, — твёрдо сказала Полина и достала из ящика файлик. — Всё официально. Вот.
Договор найма. Аккуратный, на трёх листах, с описью — Гена даже мамин сервиз внёс, шесть персон, две трещины. Срок одиннадцать месяцев. Подпись: наймодатель, Геннадий Сергеевич. Всё солидно, по пунктам.
— Платите переводом? — спросила я.
— На карту, каждое пятое число, — кивнула Полина. — У меня вся история сохранена. А что случилось-то? Нас правда не выгонят? Мы балкон под себя обустроили, у меня там рабочее место…
— Случилось то, что у квартиры два собственника, — сказала я. — А в договоре расписался один. Деньги, соответственно, тоже получал один. Вы тут ни при чём. Выгонять я вас не буду, договор постараюсь сохранить до конца срока — но сначала мне надо поговорить с братом, и разговор будет некрасивый. Я вообще-то арендой и зарабатываю. Портить жизнь людям, которые платят пятого числа как штык, — последнее, что мне надо.
— А можно я вам блинов заверну? — спросила Полина.
Отказываться я не стала. Во-первых, блины пахли восхитительно. Во-вторых, вместе с блинами мне разрешили сфотографировать договор.
В машине я посидела минуту, пока не перестало трясти. Не от обиды — от злости: у меня в телефоне лежал договор, где брат восемь месяцев расписывался за двоих. Артём молчал. Потом я завела машину.
Вечером мы с Артёмом разложили на столе бумаги. Я выписала цифры в столбик — привычка: любой конфликт двух собственников упирается в арифметику, а арифметика любит столбики.
— Тридцать четыре пятьсот на восемь — двести семьдесят шесть тысяч, — Артём водил пальцем по листу. — А коммуналка его?
— Содержание и отопление — две девятьсот в месяц, счётчики ребята платят сами. За восемь месяцев — двадцать три двести. Честно вычитаем. Остаётся двести пятьдесят две восемьсот. Делим пополам. Сто двадцать шесть тысяч четыреста — моя доля.
— А он скажет — с какой стати?
— А с такой, что доходы от общего имущества делятся между собственниками соразмерно долям. Двести сорок восьмая статья Гражданского кодекса. Я уже скинула фото договора Марине Львовне, нашему юристу. Но я эту статью и так наизусть знаю — у нас половина объектов в долевой собственности, я такие расчёты каждый квартал делаю.
Артём посмотрел на столбик, потом на меня.
— Знаешь, что самое смешное? Он ведь сам сказал тогда за столом: я единственный, кто за квартирой следит. Не соврал ни слова.
Ответить я не успела — перезвонила Марина Львовна. Главное я услышала сразу: эти деньги я себе не выдумала. Половина арендной платы моя, и забирать её целиком брат был не вправе. Мои цифры она пересчитала и сошлась со мной до рубля.
Ещё спросила, писать ли претензию — письменное требование вернуть деньги.
Претензию я писать не собиралась. Он мой брат. Я поеду и поговорю.
Заготовку она всё-таки скинула. На случай, если разговора не получится.
В воскресенье мы приехали к Гене. Без предупреждения — по его же методу: захожу, проветриваю. Кристина открыла в шёлковом халате и с таким лицом, будто мы явились описывать имущество.
— Гена-а! Твои пришли!
Гена вышел в новых часах — крупных, блестящих, которые он последний месяц как бы невзначай поддёргивал на запястье. Сел, налил себе чаю, откинулся.
— Если вы опять про продажу, то я вас разочарую. Аналитики говорят…
— Кстати, про аналитику, — я достала из сумки папку. — Тридцать четыре пятьсот в месяц для нашего района — грамотная цена. Даже чуть ниже рынка. Быстро сдал?
Гена поперхнулся чаем. Аккуратно так, внутрь себя.
— Что… что сдал?
— Мамину квартиру, Ген. Вот объявление: твой номер, мамины занавески. Вот договор найма, подпись «Геннадий Сергеевич», опись, сервиз на шесть персон, две трещины. Очень солидно составлено, я оценила. Вот расчёт: восемь месяцев по тридцать четыре пятьсот — двести семьдесят шесть тысяч.
Я выкладывала листы на стол по одному, как раздают карты. Гена смотрел на них, и лицо у него постепенно приобретало цвет их нового гарнитура — кофе с молоком, только молока всё меньше.
— Это… это подделка какая-то. Мало ли кто подписался моим именем!
— Хочешь, позвоним Владу и Полине? Милые ребята, платят тебе пятого числа каждый месяц. Вся история переводов сохранена. На твою карту, Ген. Тоже подделка?
— Я… — Гена поддёрнул часы. — Я, между прочим, для семьи старался! Квартира не простаивала! Деньги откладывал! На ремонт! Чтобы дороже продать!
— Весной? — уточнила я.
— Ген, — растерянно сказала Кристина, — какой ремонт, мы же с этих денег кухню…
Она осеклась. В наступившей паузе стало слышно, как на новой кухне что-то деликатно пискнуло — кажется, посудомойка закончила цикл.
— Кристина! — простонал Гена.
— А что я? Что сразу я? Ты сказал, это твоя доля прибыли! Ты сказал, Оксана не против!
— Я, конечно, не против, — согласилась я. — Я «за». За двести сорок восьмую статью Гражданского кодекса. Твоя коммуналка — двадцать три тысячи двести — вычтена, не переживай. Итого сто двадцать шесть тысяч четыреста, моя половина. И квартиру выставляем на продажу. Не весной.
— Ты не имеешь права мне указывать! — Гена вскочил и взмахнул рукой. Чашка подпрыгнула, и чай — хороший, крепкий — красиво лёг на белую манжету, прямо на новые часы. Гена зашипел и затряс запястьем.
— Указывать — нет, — я подвинула ему салфетки. — Предлагать варианты — пожалуйста. Первый: переводишь сто двадцать шесть четыреста до конца месяца, продаём квартиру спокойно, ребята доживают свой договор, расстаёмся родственниками. Второй: я иду в суд с этой папкой, и к сумме добавляются проценты за пользование чужими деньгами. Такие иски собственники стабильно проигрывают. Со счётом ноль — двести сорок восемь.
— Да как ты смеешь вообще такое говорить! Эта квартира моя, что хочу, то и делаю. Подумаешь, сдал. Так я все обязанности по ней на себя взял, пока ты прохлаждалась. Мама и так всю жизнь только тебе помогала, а я всегда был за бортом, как матрос, выпавший в шторм. Так что не надо мне тут диктовать условия.
Я открыла рот, чтобы объяснить, насколько он не прав, но он тут же меня перебил.
— Мне надо посоветоваться, — быстро сказал он. — С юристом.
— Советуйся. Только сразу спроси про третий вариант. — Я застегнула сумку. — Если первые два не нравятся, я продаю свою половину отдельно. По закону сначала обязана предложить её тебе — предлагаю. Письменно через нотариуса на неделе, месяц тебе на решение. Не выкупишь — пойду к тем, кто скупает доли. Платят мало, зато заезжают быстро. И весну ты будешь обсуждать уже с ними. И график пользования кухней.
Гена перестал промокать манжету.
— Какая же ты… — он искал слово. — Меркантильная!
— Это говорит человек, который восемь месяцев сдавал нашу общую квартиру и клал в карман всё до копейки, — заметил Артём. — Ты бы полегче с определениями, а то у Оксаны и на них бумага найдётся.
— Я охранял актив! — Гена ткнул пальцем в потолок. — От сырости!
— Судя по договору, от сырости квартиру охраняли Влад и Полина, — сказала я. — За свои же деньги. Уникальная схема, Ген. Расскажи потом своим аналитикам.
Кристина молча собирала со стола листы моего расчёта и складывала их ровной стопочкой — по-моему, она уже прикидывала, как этот расчёт отразится на следующей кухне.
— Я отвечу в среду, — выдавил Гена.
— Отвечай, — я поднялась. — Только учти: в среду я жду не «я подумаю», а сумму и дату. Кстати, ключи от новой двери можешь не выковывать. Полина мне уже сделала дубликат. За вечер справилась — представляешь, оказывается, это не кузнечное дело, а мастерская у метро, триста рублей.
Дверь за нами закрылась тихо. Хлопать было некому: Гена остался сидеть над мокрой манжетой, а Кристина — над стопочкой моих расчётов.
В среду вечером Гена позвонил. Голос у него был деловой, бодрый — голос человека, который за три дня успел изобрести новую аналитику.
— Оксан, я тут посчитал. Ты не учла амортизацию.
— Чего амортизацию?
— Квартиры! Люди там жили, полы топтали, кран крутили. Износ. Минус тысяч тридцать смело. И потом, я время тратил: договор, показы, деньги эти каждый месяц получал. Это труд. Агенты за такое пятьдесят процентов берут!
Я переложила телефон к другому уху. Такое надо было слушать сидя.
— Ген, агенты берут пятьдесят процентов от первого месяца. Один раз. А не половину чужой доли навсегда. И насчёт труда: просить у меня зарплату за то, что ты восемь месяцев прятал от меня мои же деньги, — это смело даже для тебя.
— Я не прятал! Я аккумулировал!
— Красивое слово. На кухню, судя по всему, аккумулировал ты, а износ полов оплачивать мне. Нет, Ген. Сумма в таблице. Таблица у Кристины. И если до конца месяца денег не будет, следующей бумагой приедет уже не таблица, а претензия — у меня она лежит готовая с воскресенья. Кстати, передай ей — она единственная в вашей семье, кто складывает бумаги ровно.
Он засопел в трубку. Сопел он выразительно — с детства так умел, когда мама заставляла делиться.
— Может, хотя бы сто ровно? По-родственному?
— По-родственному — это когда ты восемь месяцев назад звонишь и говоришь: слушай, есть жильцы, давай сдадим и поделим. Я бы, представь, согласилась. Я бы тебе ещё и договор нормальный составила, с индексацией. А сейчас — сто двадцать шесть четыреста. По кодексу. Он торг не предусматривает.
Он помолчал. В трубке слышно было, как у него на кухне работает вытяжка.
— Ладно. Квартиру выставляй. Всю. Только не зови этих, которые доли скупают. У меня от одного словосочетания изжога.
— Не позову.
— Жёсткая ты стала, — печально произнёс Гена и отключился.
Я положила телефон. За весь разговор он ни разу не сказал «прости». Виноватым он себя не чувствовал — чужой в этой истории была я.
Первый перевод пришёл через четыре дня — сорок тысяч, с подписью «часть, остальное потом». Ещё тридцать через неделю: Кристина обронила в семейном чате, что они «пока подвинули отпуск». Последние пятьдесят шесть четыреста дошли в конце месяца, и следом прилетело сообщение от неё же: «Часы он продал. Довольна?»
Я не была довольна. Я была права — это, оказывается, разные вещи.
Брат расставался с деньгами, как с зубами мудрости: по одному и с наркозом. Но дошло всё, до последней сотни. Я же ему таблицу оставила.
Квартиру мы выставили на следующий день после того звонка. Покупатель нашёлся за месяц — молодая семья, которой понравилась «плитка как в журнале». Торговались они зверски и двести тысяч всё-таки отгрызли: у них была одобренная ипотека, а у нас — брат, который на каждом показе стоял с лицом человека, которого ведут сдавать анализы.
Влада и Полину никто не выгонял. До конца договора им оставалось полтора месяца, и я предложила вариант: апартаменты нашей сети. Скидку на первые полгода я провела как акцию на долгий заезд — в феврале у нас всё равно висят пустые студии, и жилец на год выгоднее пустой квартиры, это я на любой планёрке обосную. Переезд оплатила сама. Как раз с тех денег, которые прислал брат, — мне показалось, у них подходящее назначение. Полина подумала минуту и спросила, есть ли там место под стиральную машину. Место было. На прощание она оставила в маминой кухне идеальную чистоту и записку: «Спасибо, что не выгнали. Сервиз цел, трещины старые, честное слово».
На сделке Гена был тихий и подписывал всё с первого раза. Только в самом конце не удержался:
— Между прочим, весной цена была бы выше.
Я не стала спорить. Зачем? Рынок, вопреки всей его аналитике, так и не рухнул: даже с уступкой мы вышли выше, чем он пророчил осенью.
Созваниваться мы перестали. На день рождения он прислал сообщение: «С днём рождения, Оксана». Четыре слова, ни одного лишнего. Я ответила такими же четырьмя.
Я потом долго думала, как он себе это объяснил. Наверное, никак — не сразу и не одним решением. Сначала квартира, в которую ходишь проветривать, становится как бы немножко твоей. Потом и деньги за неё. Родню не обворовывают одним махом, её обворовывают по чуть-чуть, каждый раз подбирая слово помягче: присмотрел, аккумулировал, охранял актив.
И всё-таки не соврал он тогда за столом. Действительно следил за семейным активом. Глаз не сводил.
