Свёкор сказал это, когда я несла из кухни блюдо с холодцом.
— Да что ей работа. Она у нас только деньги из семьи тянет.
Он даже голову не повернул. Говорил Славику, соседу с третьего, который пришёл поздравить с шестидесятилетием и остался на второй час. Про меня — как про погоду за окном.
Я поставила блюдо между салатницей и хлебницей. Холодец качнулся и осел. У меня в руке остался кухонный след — жирная полоса от ободка, я вытерла её о фартук, не глядя на стол.
За столом было семь человек. Свекровь Нина Павловна, две её сестры, Славик с женой, свёкор Геннадий Иванович во главе. И Дима. Мой муж. Он сидел справа от отца и в этот момент очень внимательно разглядывал вилку.
— Гена, ну хватит, — сказала Нина Павловна, не переставая раскладывать салат.
— А что я такого сказал? Я правду сказал. Дима работает, Дима платит, Дима на машину копит. А она — по декретам да по больничным.
— Один декрет, — сказала я.
— Что?
— Один декрет, Геннадий Иванович. Шесть лет назад. И потом я вышла.
— Вышла, — он усмехнулся, взял огурец руками. — Продавщицей.
— Товароведом.
— Один хрен. Считаешь чужие коробки.
Славик засмеялся, потому что не понял, что смеяться не над чем, и потому что ему было неловко. Его жена ткнула его локтем.
Я посмотрела на Диму. Он положил себе холодец. Взял хрен. Стал размазывать хрен по краю тарелки — очень ровно, будто это была важная работа.
— Клав, сядь, — сказал он наконец. — Остынет всё.
Вот и всё, что он сказал.
***
Дома я мыла контейнеры из-под холодца. Их было три, я привезла всё готовое, потому что Нина Павловна на юбилей мужа готовить не стала — спина.
— Ты чего? — Дима стоял в дверях кухни с телефоном.
— Ничего.
— Ну не начинай. Он старый. Ему шестьдесят.
— Мне тридцать четыре.
— И что?
Я поставила контейнер на сушилку. Он был скользкий, съехал, я поймала его коленом.
— Дим, ты сидел рядом. Ты слышал.
— Я слышал. И что мне было делать? Отцу на юбилее скандал устроить?
— Сказать, сколько я приношу.
Он положил телефон экраном вниз на стол. Это было самое честное движение за вечер.
— Клав. Ну сорок пять.
— Сорок семь.
— Сорок семь, — согласился он. — А у меня девяносто. Что я ему скажу?
Я домыла последний контейнер и закрыла кран.
Дело было не в цифрах. Дело было в том, что он их знал наизусть и держал наготове — и не для отца, а для себя.
***
Я работаю товароведом в «Лада-Косметике» шесть лет. Это не магазин. Это склад на промзоне: шесть с половиной тысяч квадратов, стеллажи до потолка, погрузчики, коробки с кремами, шампунями, тушью, наборы к каждому празднику. Я принимаю, я считаю, я списываю, я разбираюсь, почему из Тулы пришло сто двадцать коробок вместо ста сорока.
Сорок семь тысяч. Восемь тридцать — семнадцать тридцать, суббота через одну.
За эти шесть лет свёкор ни разу не спросил, что я делаю. Он знал слово «товаровед» и считал, что оно значит «сидит с бумажками».
А потом в феврале от нас ушла Ольга Викторовна, начальник склада. Ушла к конкурентам, забрав двоих грузчиков и логиста. И директор, Мурат Рашидович, собрал нас в переговорной и сказал, что ищет человека на её место.
— Со стороны, — сказал он. — Или из своих. Своих смотрю в первую очередь.
Я сидела и молчала. Рядом сидел Виталик, старший кладовщик, тридцать лет, громкий, уверенный, четыре года на складе.
— Я готов, — сказал он.
Мурат Рашидович кивнул и посмотрел на меня.
— Клавдия Сергеевна?
— Я подумаю.
Вечером я не сказала Диме.
***
Через неделю был день рождения его матери. Уже без Славика, по-семейному: мы, свёкор, свекровь, Димина сестра Лена с сыном.
Я привезла торт из «Ассорти» и коробку с подарком — набор с сывороткой, у нас со скидкой сотрудникам, тысяча восемьсот, но выглядит на пять.
Нина Павловна открыла, охнула, стала вертеть флакон.
— Ой, Клавочка, дорого же.
— Со скидкой.
— С какой скидкой? — свёкор поднял голову от тарелки.
— Сотрудникам.
— А-а. Списанное, значит.
— Нет, Геннадий Иванович. Не списанное. Со скидкой.
— Да я не в упрёк. — Он развёл руками, обращаясь к столу. — Я к тому, что вот как хорошо: жена у нас косметику с работы носит, а сын деньги приносит. Разделение труда.
Лена хмыкнула. Не зло — она просто хмыкает на всё.
Я посмотрела на Диму. Он резал сыну колбасу.
— Дим, — сказала я.
— М?
— Ничего.
Он кивнул и продолжил резать.
Вот тогда я и решила. Не за столом. Позже, в коридоре, когда снимала с крючка куртку и увидела, что Димина висит поверх моей — как всегда, потому что он приходит позже, — и подумала: он всегда кладёт своё поверх моего, и я всегда это разгребаю.
***
В понедельник я зашла к Мурату Рашидовичу.
— Я готова попробовать на склад.
Он отложил телефон.
— Клавдия Сергеевна, я вам скажу прямо. У Виталия голос громче. Но у вас за шесть лет ни одной пересортицы, которую бы вы не нашли сами. Я смотрел. Что вас держало?
— Дома неудобно. Там девять двенадцать, а не восемь пять.
— А теперь удобно?
— А теперь мне надоело.
Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно.
— Испытательный три месяца. Оклад семьдесят пять, плюс квартальная. Дальше по результату.
Семьдесят пять.
Я вышла из кабинета, дошла до склада и там, между стеллажом с шампунями и рампой, постояла минуту, держась за холодную стойку.
***
Диме я сказала вечером, между делом, потому что не знала, как сказать иначе.
— Меня переводят. На склад, начальником.
Он поднял глаза от ноутбука.
— В смысле?
— В прямом. Ольга Викторовна ушла, место освободилось.
— И ты согласилась?
— Да.
— А со мной посоветоваться?
— Дим, я тебе сейчас говорю.
— Ты не говоришь, ты ставишь перед фактом. — Он закрыл ноутбук. — А Мишка? Кто его из сада забирает?
— Ты. В пятницу и вторник. Остальное — я, как договоримся.
— У меня работа.
— И у меня работа.
Он встал, походил по кухне, открыл холодильник, ничего не взял, закрыл.
— Сколько?
Вот это он спросил не сразу. Он спросил это четвёртым.
— Семьдесят пять.
Тишина в кухне была плотная, я слышала, как гудит холодильник.
— Ну молодец, — сказал он. — Правда молодец.
И ушёл в комнату.
***
Три месяца были тяжёлыми, и я не буду делать вид, что справилась легко.
Виталик первые две недели не выполнял мои распоряжения — он их «уточнял». Приходил, стоял в дверях, говорил: «Клав, я на всякий случай у Мурата спрошу». Я не спорила. Я просто перестала объяснять устно и стала писать в чат склада, с номерами и временем. На третьей неделе он пришёл и сказал, что не будет разгружать фуру в субботу, потому что «не его смена». Я разгрузила с двумя грузчиками сама, до половины одиннадцатого вечера, а в понедельник положила ему на стол распечатку смен за полгода, где было видно, сколько суббот он не выходил, и сколько выходила Ольга Викторовна.
Он прочитал, помолчал и сказал:
— Понял.
Больше он не уточнял.
Дома было хуже.
Мишка привык, что я забираю. Дима забирал в пятницу и вторник, но в пятницу дважды забыл, и мне звонила воспитательница. Я уезжала со склада в разгар приёмки.
— Ну я закрутился, — говорил он.
— Дим, это ребёнок.
— Ты как отец мой сейчас говоришь.
Это было нечестно и это было больно, и я это запомнила.
А ещё я стала уставать так, как не уставала никогда. Я приходила в девять, ела стоя, и однажды заплакала над раковиной — просто потому, что не нашла крышку от контейнера.
Дима вошёл, увидел, постоял.
— Может, обратно попросишься?
— Нет.
— Ну как знаешь.
И вышел.
Вот это было хуже всего. Не то, что он предложил. То, что предложил и ушёл.
***
В июне у Мишки был выпускной из средней группы, и после него все поехали к свёкрам.
Я приехала прямо со склада, в рабочем: чёрные брюки, поло с логотипом, на шее бейдж, который я забыла снять. В сумке — сканер, я везла его домой, потому что в понедельник должна была быть в другом филиале.
Свёкор посмотрел на бейдж.
— О, начальство приехало.
— Приехала.
— Слыхал, слыхал. Нина мне рассказала. — Он налил себе. — И как? Мужики-то слушаются?
— Слушаются.
— Ну-ну. — Он отпил. — Ты, Клав, смотри, не увлекайся. Мужа-то дома совсем не видишь.
— Гена, — сказала Нина Павловна.
— А что Гена? Я по-доброму. Баба она баба и есть, ей карьера эта до первой болячки. У Димки на неё вся квартира записана пополам, ипотека на нём висит, а она в начальники пошла.
Я поставила сумку на пол. Сканер внутри стукнул о плитку.
— Ипотека не на нём.
— Как это?
— Ипотека на нас двоих. Созаёмщики. И платим мы поровну шесть лет, а с апреля я плачу больше.
— Чего? — Он поставил рюмку.
— С апреля я вношу двадцать восемь тысяч, Дима — восемнадцать. Мы так решили в апреле, когда у меня выросла зарплата.
Я не смотрела на Диму. Я слышала, как он отодвинул стул.
— Дим, — сказал свёкор. — Это правда?
Пауза была короткая, и она решала всё.
— Правда, — сказал Дима.
— И сколько она получает?
— Пап.
— Я спрашиваю: сколько?
— Девяносто пять, — сказала я. — С квартальной — сто десять. У Димы девяносто.
Нина Павловна перестала резать пирог.
Свёкор смотрел на меня. Не зло. Он смотрел так, как смотрят на прибор, который показывает не то, что должен показывать.
— Ну и что ты хочешь, чтобы я сказал? — спросил он наконец.
— Ничего.
— Вот и молодец.
— Я не за тем говорю, чтобы вы что-то сказали. Я говорю, потому что вы шесть лет говорили за меня.
***
Он не сдался в тот вечер, конечно.
Через полчаса, за чаем, он зашёл с другой стороны:
— Вот заболеешь — и всё. Сляжешь на месяц, и твоего места нет.
— Может быть.
— «Может быть», — передразнил он. — Ты вон Ленку спроси, она в декрете сидела, у неё всё место сохранили, а как вышла — вежливо попросили.
— Пап, я не в декрете была, — сказала Лена.
— Не перебивай.
— Я не перебиваю, я говорю: я не в декрете была, я на больничном с Артёмкой.
— Один хрен.
Лена посмотрела на меня. Первый раз за шесть лет — как на человека, а не как на Димину жену.
***
Домой ехали молча. Мишка спал сзади.
На светофоре Дима сказал:
— Не надо было при них.
— А когда надо было?
— Никогда. Это наше.
— Дим, «наше» он обсуждал за столом при Славике, при твоих тётках, при твоей матери. Шесть лет. Я один раз сказала цифры — и это уже «при них».
Загорелся зелёный. Он тронулся.
— Я не знаю, что тебе ответить.
— Ты за столом тоже не знал.
— Он мой отец.
— А я твоя жена.
Он не ответил. Он доехал до дома, припарковался, вынес Мишку на руках, и всю дорогу до квартиры я шла за ним и смотрела ему в спину.
***
Прошло два месяца.
Свёкор со мной здоровается. Не тепло, но здоровается, и один раз в августе, когда я приехала за Мишкой, спросил, глядя в сторону:
— Клав, а у вас там на складе… Витька Славиков без работы сидит. Двадцать шесть лет. Возьмёшь?
— Пусть придёт в среду, с восьми. Скажет — от меня.
— Угу. — Он помолчал. — Ну ты скажи там… чтоб не как попало.
— Скажу.
Витька пришёл. Работает третий месяц, нормально работает, руки на месте.
Нина Павловна с апреля перестала звонить Диме, когда надо что-то решить по семье, и звонит мне. Первый раз я даже не поняла, почему у меня звонит телефон в приёмку.
Дима переехал бы обратно в свою прежнюю жизнь, если бы мог, но она уже не собирается. Он забирает Мишку во вторник и пятницу и больше не забывает. Он готовит по субботам — плохо, но готовит. Ипотеку я плачу больше, и он ни разу не предложил вернуть как было.
Мы не помирились до конца. У нас в квартире стало тише, чем раньше, и я не знаю, хорошая это тишина или нет.
Один раз он сказал:
— Я тогда за столом должен был что-то сказать. Я знаю.
— Знаю, что знаешь.
— И что теперь?
— Ничего. Просто ты знаешь.
Куртку он с тех пор вешает на свой крючок.
***
А юбилей свёкра теперь вспоминают редко — только Славик, когда выпьет, спрашивает: «Клав, а помнишь, как Иваныч тебе тогда выдал?»
Я говорю: помню.
И каждый раз думаю про Диму, который сидел справа от отца и размазывал хрен по краю тарелки.
Отец сказал — и это его слова, ему за них и отвечать.
А муж промолчал. И вот это до сих пор непонятно: он тогда семью берёг — или себя?
