Телефон лежал на скатерти экраном вверх, и на нём ещё держалась та фотография с моря – белый катер, вода цвета бутылочного стекла. Лариса взяла его двумя пальцами, поднесла к лицу, сощурилась. Полистала. Положила обратно.
– Некоторым везёт, – сказала она и отвернулась к окну.
Я не успела ответить. Свекровь как раз внесла из кухни утятницу, поставила её в середину стола, и разговор смяло запахом жаркого.
Было воскресенье. У Нины Сергеевны собирались почти каждую неделю, и держалось это на ней одной – она обзванивала, напоминала, ждала. Я вернулась из отпуска в четверг, кожа ещё хранила загар, а на запястье остался светлый след от часов, будто чужая полоска приклеилась к руке.
– Юль, передай хлеб, – Игорь потянулся через стол.
Я передала. Лариса проследила за моей рукой.
– Загорела-то как, – протянула она. – Прямо шоколадка. Хорошо вам.
– Отдохнули, да, – кивнула я.
– Кому отдых, кому ипотека, – она подцепила вилкой картошку, но есть не стала. – Я вот в этом году даже в область не выбралась. Всё в банк, всё в банк. А вы, значит, на море.
Её дети сидели рядом. Сеня, старший, лет одиннадцати, катал по тарелке горошину. Даша, помладше, тянулась к салату. Хорошие дети, тихие. При них Лариса всегда говорила громче обычного, будто выставляла их вперёд как доказательство.
– Лариса, ну хватит, – мягко сказала свекровь. – Дай людям поесть.
– А что я такого? Я радуюсь за них. – Она улыбнулась мне одними губами. – Просто у одних жизнь, а у других выживание. Тебе, Юль, легко рассуждать. Вас двое, оба работают, детей нет. Что хочешь, то и делаешь.
Вот так, между картошкой и салатом, она провела черту. По одну сторону – я, налегке. По другую – она, придавленная.
Игорь напрягся, отложил вилку, но я тронула его под столом за колено. Не надо.
– Мы копим весь год, – сказала я спокойно. – И не берём того, что не можем потянуть. Это не везение, Лариса. Это выбор.
– Ага, выбор, – она хмыкнула. – Тебе бы моих двоих да мою квитанцию, я б посмотрела на твой выбор.
– Покажи ещё море, – вдруг попросила Даша, потянувшись к телефону. – Там дельфины были?
– Не лезь, где не спрашивают, – одёрнула её Лариса, и девочка втянула голову в плечи.
Свекровь звякнула половником о край утятницы.
– Дети, ешьте. Юля, положить тебе ещё?
Я протянула тарелку. Разговор ушёл в сторону, в огород, в рассаду, в чью-то свадьбу. Лариса больше не смотрела на мой телефон, но и не отпускала его из головы, я это чувствовала. Она сидела с прямой спиной, с видом человека, которого обошли на повороте.
Я знала эту её позу давно. Четыре года назад, когда она надумала брать квартиру, Нина Сергеевна предлагала помочь с первым взносом. Я это видела своими глазами, за этим же столом. Свекровь достала из серванта конверт, потёртый по углам, положила перед дочерью.
– Вот, Ларис. Гробовые мои. Бери, отдашь, когда сможешь, а не сможешь – и не надо.
Лариса отодвинула конверт двумя пальцами, как что-то несвежее.
– Мне чужого не надо. Я сама. Не маленькая.
Игорь тогда сказал: возьми, не дури, тяжело же будет. Она только фыркнула. Взяла квартиру больше, чем могла осилить, в новом доме, с высокими потолками и видом на реку. И с тех пор тянула её одна – и одна же превратила эту ношу в вечный упрёк для всех остальных.
После обеда я мыла посуду, свекровь вытирала.
– Ты на неё не сердись, – тихо сказала она. – Тяжело ей.
– Я не сержусь, Нина Сергеевна.
– Просто она видит, что у вас ладится, и щемит её. Ты уж потерпи.
Я вытерла руки полотенцем. Терпеть я умела. Я терпела уже давно.
Когда мы уходили, Лариса стояла в прихожей, застёгивала Даше куртку.
– Юль, а ты в следующий раз, как поедешь, туфли мне глянь там, в аэропорту, а? У тебя же всё равно чемодан обратно пустой едет.
– Гляну, – сказала я.
И только в машине поняла, что она уже расписала мой следующий отпуск. Как своё.
***
Позвонила она через неделю, в среду, в девять вечера.
– Юль, не спишь? Слушай, выручай. – Голос деловой, без предисловий. – Сене на сборы к школе надо, ну сама знаешь: форма, рюкзак, кроссовки. У меня в этом месяце вообще труба, платёж выпал большой. Займи до получки, а? Тысяч десять. Отдам, как страховку вернут.
Я сидела на кухне и считала. Не деньги – я давно сбилась в деньгах. Я считала чеки.
За два года их набралось четырнадцать. Столько раз мы сидели где-то вместе, и в конце официант приносил счёт, и Лариса вдруг начинала копаться в сумке, охать, что карту дома забыла, что аванс только на той неделе. И я платила. За её кофе, за её десерт, за детский сок и мороженое. По мелочи, по чуть-чуть, каждый раз с мыслью, что это же ерунда, что неудобно считаться с роднёй из-за трёхсот рублей.
А займов «до получки» я и не считала вовсе. Пять тысяч на сапоги Даше зимой. Три – «дотянуть до аванса». Их было столько, что я перестала ждать «вот, отдаю». Ни разу она не вернула ни рубля, ни разу даже не заикнулась о возврате.
– Лариса, – сказала я. – Давай я по-другому сделаю. Поехали в субботу с Сеней в магазин, я ему всё сама куплю. Форму, рюкзак, кроссовки, что нужно. Мне так спокойнее.
Пауза.
– В смысле сама купишь? – в голосе прорезалась холодность. – Мне что, отчёт тебе сдавать, куда я деньги дену?
– Не отчёт. Просто я лучше вещь куплю, чем деньги дам.
– Ты меня что, за нищенку держишь? – Она уже завелась. – Думаешь, я твои десять тысяч в маникюр спущу? Да как ты вообще смеешь. Родная, называется. У людей племянник в обносках ходит, а ей чек подавай.
– Я предложила купить всё новое, – сказала я ровно. – Сама. В субботу. Что скажешь – то и возьмём.
– Не надо мне твоих подачек. – И бросила трубку.
Через полчаса она написала в семейный чат. Не мне – всем сразу. Длинное сообщение про то, как трудно одной, как никто не помогает, как некоторые жируют, а на родного племянника кроссовок жалко. Имён не называла. Но все поняли, о ком.
Игорь читал через моё плечо.
– Не обращай внимания, – сказал он. – Она всегда так.
Я и не обращала. Купила бы Сене кроссовки в тот же вечер, если бы дали. Но давать вещь ей было неинтересно. Ей нужны были деньги в руки – и обида в придачу.
На другой день позвонила свекровь. И вот тут разговор пошёл совсем не туда, куда я ждала.
– Юля, ты только не кипятись, – начала Нина Сергеевна осторожно. – Я тебе должна сказать. Лариса по всей родне ходит и говорит, что ты ей на ипотеку зажала.
Я замерла с чайником в руке.
– На какую ипотеку? Она у меня на ипотеку никогда не просила.
– Вот и я ей: когда просила-то? А она своё. Что ты, мол, богатеешь, а сестра мужа тонет – и хоть бы рубль дала. Тёте Гале звонила. Двоюродным звонила, Свете, Наташе. Всем. Теперь они на тебя косятся. – Свекровь вздохнула. – Я-то знаю, как оно на самом деле. Я ж помню, как она от моих денег нос воротила, гордая была. Но ты поосторожней с ней. Она так умеет повернуть, что виноватой в итоге выходишь ты.
Я поставила чайник на плиту, не зажигая. Внутри стало очень тихо и очень ясно.
Значит, дело было не в кроссовках и не в море. Пока я по-родственному оплачивала её раф и покупала сок её детям, она годами собирала на меня досье. Лепила из меня жадную богачку – и рассылала эту куклу по всей семье, из дома в дом, из разговора в разговор.
– Спасибо, что сказали, – проговорила я.
– Ты не наделай глупостей, – попросила свекровь.
Я обещала. Я тогда правда ещё не знала, что сделаю.
В тот же вечер позвонила тётя Галя. Мы с ней всегда были в хороших отношениях – она вязала мне носки, я возила ей лекарства. А тут голос сухой, чужой.
– Юль, я, конечно, в чужие дела не лезу, – начала она с того, с чего лезут именно в чужие. – Но нехорошо это. Сестра мужа одна с детьми пропадает, а ты, говорят, каждый год по заграницам. Могла бы и войти в положение. Не чужие ведь.
– Тётя Галь, а вам Лариса сказала, что я ей на ипотеку не дала? – спросила я.
– Ну а как же. Просила ведь, а ты отказала.
– Она у меня ни разу не просила. Ни рубля. Ни на ипотеку, ни на что.
На той стороне помолчали.
– Ну, не знаю, – сказала тётя Галя уже мягче, растерянно. – Она так плакала.
Плакать Лариса умела. Это я тоже знала.
А в пятницу Лариса написала мне лично, как ни в чём не бывало: «Юль, мы в субботу с детьми в кафе на Садовой, в час. Приходи, посидим. Давно не болтали».
***
Я пришла. Не знаю зачем – может, хотела посмотреть ей в глаза после всего.
Они уже сидели за столиком у окна. Лариса, Сеня, Даша. Перед ними лежало раскрытое меню, и Лариса водила по нему пальцем, вслух, для детей.
– Так, ребят, берите что хотите. Даш, хочешь этот тортик с ягодами? Бери. Сень, а тебе бургер большой, двойной? Бери большой. Один раз живём.
Официантка стояла с блокнотом. Я села, ещё не сняв куртку.
– И мне латте, – сказала Лариса, не глядя в правую колонку с ценами. – Нет, давайте раф. И чизкейк. Юль, ты будешь что-нибудь?
Она заказывала так, как заказывают, когда платить не тебе. Самое дорогое, не задумываясь, с лёгкой рукой. Я знала этот её тон не первый год.
– Сень, картошку возьми ещё, по-деревенски, – добавила она сыну и повернулась ко мне, будто между делом. – Мы-то по кафе не ходим, куда нам. У нас же платёж в этом месяце опять подскочил. Так что уж сегодня посидим по-человечески, раз выбрались.
Она сказала это легко, почти весело. Но я услышала главное: платить, по её плану, буду я. Как всегда. Как в те разы, которых я давно сбилась считать.
– Мне просто чёрный кофе, – сказала я официантке. И добавила, спокойно, разборчиво, чтобы услышали все за столом: – И, пожалуйста, счета отдельно. Мой – отдельно от их заказа.
Официантка кивнула, записала, ушла. За столом стало тихо, только за стойкой шипела кофемашина.
– Это ещё что за новости? – Лариса смотрела на меня так, будто я разбила посуду.
– Просто удобнее, – сказала я. – Ты за своё, я за своё.
– При детях, – прошипела она, наклонившись через стол. – Ты соображаешь вообще? Мы же семья.
– Тем более при детях, – сказала я. – Пусть привыкают: за свой заказ платит тот, кто его сделал.
Принесли всё почти сразу. Дымящийся двойной бургер, торт с ягодами, высокий раф с шапкой пены, чизкейк. И мой чёрный кофе в маленькой чашке. Дети притихли, чувствуя, что взрослые сцепились над их головами. Сеня отодвинул от себя тарелку.
– Мам, я не хочу большой, – сказал он тихо. – Давай маленький.
– Ешь, что заказали, – отрезала Лариса, не сводя с меня глаз. – Значит, вот ты как. Оболгала меня перед всей роднёй, а теперь ещё и это устроила.
– Это я тебя оболгала? – Я поставила чашку на блюдце. – Лариса, ты по всей семье рассказываешь, что я тебе на ипотеку зажала. Ты у меня хоть раз про ипотеку просила? Хоть одно слово сказала?
Она осеклась. Всего на секунду. И тут же нашлась – громко, на весь зал:
– Слышали?! Жадина! Родному племяннику на кроссовки пожалела, а теперь в кафе счёт делит, чтобы за детский тортик не платить! У неё муж, квартира, моря каждый год, а мы, значит, побираемся у неё!
Люди за соседними столиками обернулись. Женщина у стойки покачала головой – непонятно, кому. Даша опустила лицо к своему торту и замерла. У меня внутри всё дрожало, но руки лежали на столе спокойно, и голос не сорвался.
– Я оплачу свой кофе, – сказала я. – Ты оплатишь то, что заказала для себя и детей. Это не жадность, Лариса. Это конец.
Она резко встала, задев стол, так что раф качнулся в стакане. Дёрнула Дашу за рукав, схватила сумку.
– Пошли, дети. Нечего нам тут сидеть с этой. Ещё пожалеешь, вот увидишь.
И потащила их к выходу, оставив на столе полный бургер и нетронутый чизкейк. Сеня оглянулся на меня от двери – растерянно, виновато, будто это он был в чём-то виноват. Мне до сих пор жаль, что он это видел.
Я осталась одна за столиком у окна. Официантка принесла мой счёт – на одной короткой бумажке. Я положила деньги, придавила их солонкой. За окном Лариса тащила детей через дорогу, что-то говоря на ходу, размахивая рукой. Я допила кофе до дна, медленно. В зале снова стало обычно – звякали ложки, шипела кофемашина. Впервые я вышла из кафе, не заплатив за чужой раф, и на улице глубоко, до самого дна вдохнула холодный воздух.
***
Вечером в дверь позвонили. Долго, настойчиво, будто прижали палец к кнопке и держали.
Игоря не было – уехал к матери, отвезти лекарства. Я открыла. Лариса стояла на пороге одна, без детей, с красным лицом.
– Нам надо поговорить, – сказала она и вошла, не разуваясь.
Прошла на кухню, села на табурет. Я осталась стоять у косяка, скрестив руки.
– Ты меня опозорила, – начала она. – При детях, при чужих людях. Ты понимаешь, что теперь Сеня про тётю думает? Что жадина. Ты вообще человек или нет?
– Сядь ровно и послушай, – сказала я. И в этот раз не стала смягчать ни одного слова.
– Четыре года назад мама предлагала тебе деньги на первый взнос. Гробовые свои отдавала, последнее. Ты отказалась. При всех, гордо: мне, мол, чужого не надо, я сама. Помнишь?
Лариса молчала, глядя в стол.
– Ты взяла квартиру больше, чем можешь тянуть. Никто тебя за руку не держал, не уговаривал. А теперь эта квартира – твоя дубина. Ты ей всех по голове бьёшь. Меня, маму, тётю Галю. Всех, кто ездит, покупает, живёт не так, как ты.
– Я одна с двумя детьми, между прочим, – вскинулась она.
– Одна. Да. И я тебе помогала. – Голос у меня был ровный. – За два года четырнадцать раз я оплатила твои счета. Молча, ни слова не сказав. Твои займы «до получки» я и считать бросила – ты ни рубля не вернула. Я твоим детям подарки покупала. Сок им покупала, мороженое. Я предложила купить Сене всё к школе. Новое. В эту субботу. Ты отказалась. Знаешь почему? Потому что тебе не вещь была нужна. Тебе нужны были деньги в руку и я – виноватая.
– Ты меня куском попрекаешь? – Она вскинула голову.
– Нет. Я объясняю тебе, чем ты мне за помощь платила. Ты ходила по родне и рассказывала, что я зажала тебе на ипотеку. Которую я в глаза не видела и о которой ты меня ни разу не просила. Ты лепила из меня жадную богачку и рассылала всем: тёте Гале, Свете, Наташе. Вот чем ты отплатила за мой раф и за твои сапоги.
Она открыла рот, но я не дала себя перебить.
– Так вот. Я больше не буду. Ни платить, ни оправдываться, ни чувствовать себя виноватой за то, что у меня всё хорошо. Я работаю. Я коплю. Я езжу на море. И я не должна тебе за это ни рубля и ни единого «прости».
На кухне стало очень тихо. Только тикали часы над плитой да капала вода из крана.
У Ларисы задрожал подбородок. Она поднялась, схватила сумку.
– Значит, вот ты какая, – проговорила она сквозь слёзы. – Ну хорошо. Хорошо же. Только запомни: всё возвращается. Тебе аукнется, Юля. Бог, он всё видит. Придёт день – ты сама будешь просить, и никто тебе руки не подаст. Вот тогда и вспомнишь меня.
– Может быть, – сказала я. – Но просить я приду не к тебе.
Она выскочила в коридор, хлопнула дверью так, что звякнули чашки в серванте. Я стояла на кухне и слушала, как её каблуки бьют по ступенькам вниз, всё тише, тише. Потом – ничего.
Игорь вернулся через час. Молча выслушал. Сел, потёр лицо ладонями.
– Она моя сестра, – сказал он наконец. – Но ты права. Я устал за тебя перед всеми оправдываться.
Телефон у него на столе то и дело вспыхивал. Лариса уже писала в чат – я видела, как одно за другим прилетают её длинные сообщения, и как тётя Галя ставит под ними сердечки.
– Не читай, – сказала я.
Он перевернул телефон экраном вниз. Легче мне от этого не стало.
***
Прошло полгода.
Лариса не звонит. В семейном чате нас теперь как будто два лагеря: тётя Галя с двоюродными на её стороне, свекровь – на моей, а Игорь просто перестал открывать чат. На воскресные обеды к Нине Сергеевне я хожу, только теперь мы приходим порознь – если там будет Лариса, нам сообщают заранее, и кто-то из нас остаётся дома.
Она рассказывает всем, что я выгнала её из своего дома и унизила её детей в кафе. Про четыре года, про мамины гробовые, про оплаченные мною счета – про это она не рассказывает. Только про то, как жадная невестка бросила мать-одиночку с малышами платить за детский тортик.
Я и правда, наверное, нажила себе врагов в мужниной родне. Половина семьи теперь смотрит на меня так, будто я и есть та самая, из её историй. Я знаю, что это надолго. Может, навсегда.
Летом мы снова едем на море. Билеты уже куплены – я положила их в тот же чемодан, что стоял тогда в прихожей.
Перегнула я или права была?
А я застёгиваю на чемодане молнию и впервые за два года не чувствую вины.
