Дверь открылась в половине восьмого утра. Не звонок — ключ провернулся в замке, коротко скрежетнув. Знакомый звук. Слишком знакомый, чтобы вздрогнуть.
Вера стояла у плиты, переворачивала оладьи. Лопатка замерла над сковородой на секунду, не дольше. Масло шипело, пузырилось по краям теста. Она переложила готовый оладушек на тарелку, вытерла руки о полотенце.
— Доброе утро, Вера. Опять на масле жаришь? Я же говорила — сухая сковорода, иначе канцерогены.
Галина Степановна уже стояла в дверях кухни. Пальто не сняла — зашла с улицы, с сумкой-тележкой, в которой позвякивали банки. Протянула руку к вытяжке, повернула на максимум.
— И форточку открой. Дышать же нечем.
Вера открыла форточку. Ноябрьский воздух лизнул плечо, забрался под халат.
Галина Степановна прошла вглубь кухни, оглядела подоконник, провела пальцем по кафелю у раковины.
— Губку когда меняла? Она уже пахнет.
— Третьего дня.
— Вера, не смеши. Губку меняют раз в три дня минимум. Это рассадник. — Она выудила из-под раковины новую упаковку, распечатала, старую отправила в ведро. — Игорь встал?
— Спит. У него смена со вчера только в десять закончилась.
— Значит, будить не будем. — Галина Степановна уже выгружала из тележки банки. Соленья, варенье из черноплодки, тушёнка домашняя. — Я ему к завтраку своё достану. Твои оладьи — это, конечно, вкусно, но пусто. Мужчине белок нужен.
Вера смотрела на банки, выстроившиеся на столешнице, как солдатики. Пять штук. Место в холодильнике придётся освобождать, выкидывать что-то своё — творог, наверное, или вчерашний суп.
— Я вчера полы вымыла, — сказала она, сама не зная зачем.
— Знаю. Видела. В углах опять разводы. — Галина Степановна уже сняла пальто, повесила на спинку стула, по-хозяйски огляделась. — У тебя средство какое? «Пронто»?
— Обычная вода с уксусом.
— Вера. Ты как в деревне, честное слово. Сейчас такие составы, что без химии — только грязь размазывать. Я принесу нормальное.
Чайник закипел. Вера машинально заварила чай — две чашки. Себе и ей. Галина Степановна заглянула в свою, поморщилась.
— Пакетированный? Я свой принесла. — Из сумки появился жестяной чайничек с заваркой. — Листовой, с чабрецом. Игорь с детства такой любил.
Вера ничего не сказала. Смотрела в свою чашку, где пакетик плавал, разбухая, как дохлая рыбка. Вспомнила, как год назад, на новоселье, сама выбирала этот чайный сервиз. Гордилась. Галина Степановна тогда впервые пришла, обошла квартиру молча, а потом сказала: «Ну, планировка ничего, только кухня маловата. И окна на север — цветов не будет».
Цветы у Веры были. Стояли на подоконнике — фиалка, спатифиллум, толстянка. Жили. Цвели даже.
Галина Степановна уже открыла холодильник, переставляла контейнеры.
— Это что? Грибы? Вера, ты с ума сошла, они третьи сутки стоят. Испортятся — отравите мужика. — Контейнер полетел в ведро. — Я тебе замороженные принесу, лесные, сама собирала.
— Их Игорь из ресторана принёс, — тихо сказала Вера. — Они с трюфелем.
Пауза. Короткая. Галина Степановна замерла у ведра, потом выпрямилась.
— Трюфель — это баловство. От него гастрит. — И закрыла тему.
Из спальни послышался звук — скрип кровати, шлёпанье босых ног. Игорь вышел в коридор, щурясь со сна, в одних трусах. Увидел мать — улыбнулся.
— О, мам. Ты чего с утра?
— С утра? — Галина Степановна уже обнимала сына, гладила по голой спине. — Одиннадцатый час, между прочим. Вот, принесла тебе поесть нормально, а то одни оладьи.
— Я оладьи люблю, — сказал Игорь миролюбиво, подмигнул Вере. — Слушай, кофе будешь?
— Ты же знаешь, я чай. Но ты пей кофе, конечно.
Вера потянулась к кофемашине, насыпала зёрен. Руки делали привычное, пока мысли скручивались в тугой узел где-то под горлом. Игорь сел за стол, Галина Степановна пристроилась рядом, подпёрла щёку рукой.
— Я вчера Варвару Петровну встретила. Помнишь тётю Валю, у которой Алёшка? Ну, ты с ним в музыкалку ходил.
— Помню, — кивнул Игорь.
— Алёшка-то в Швейцарии уже три года. Женился на швейцарке. Квартиру купили, мать зовут. А Варвара Петровна говорит — не поеду, мне тут привычнее. А сама плачет. — Галина Степановна вздохнула показательно. — Бросили мать, и всё тут.
— Мам, у него работа там.
— Да я понимаю. — Она махнула рукой. — Каждому своё. Кому Швейцария, кому мать в старости.
Вера поставила кофе перед Игорем. Он взял её за руку, легонько сжал пальцы — спасибо, мол. Галина Степановна покосилась на их руки, ничего не сказала. Отвернулась к окну.
— А у вас тут форточка болтается. Петля разболталась. Игорёша, у тебя отвёртка есть?
— Где-то было.
— Найди, я поправлю. И трубу под ванной посмотри — гудит что-то, когда воду спускаете. Я ещё в прошлый раз заметила.
— Хорошо, мам.
Вера допила чай. Пакетик уже размок, чай стал горьким. Пора было собираться на работу. Она вышла в спальню, сняла халат, потянулась за платьем. Дверь осталась приоткрытой — щёлка замочная сломалась ещё месяц назад, Игорь обещал починить.
В зеркале мелькнуло отражение — плечи, ключицы. И в проёме — лицо Галины Степановны. Та стояла в коридоре, смотрела. Просто смотрела, как Вера одевается. Не проходила мимо — именно стояла и смотрела.
Вера поймала её взгляд в зеркале. Свекровь не отвела глаз. Только сказала спокойно:
— Ты похудела, что ли? Ешь больше. Тебе ещё рожать.
И пошла на кухню.
Вера замерла с платьем в руках. Рожать. Они с Игорем полгода пытались. Не получалось. Она мужу сказала — давай к врачу сходим, проверимся. Он отмахнулся — рано ещё, просто не получается, у всех так. И мать ему, конечно, сказала: «У Веры, наверное, что-то не так, анализы бы сдала».
Платье скользнуло через голову, застегнулось не с той пуговицы — пришлось перестёгивать. Пальцы дрожали.
На кухне Галина Степановна уже мыла посуду. Игорь сидел тут же, ел бутерброды с тушёнкой, которую мать открыла вместо оладий.
— Вера, я у тебя в шкафчике посмотрела — там крупа молью попахивает. Я перебрала, пакет выкинула.
— Спасибо, — сказала Вера, натягивая сапоги.
— Да не за что. Свои же люди.
Свои. Свои люди. Вера вышла на лестничную клетку, вызвала лифт. В голове билось, как птица в стекло. Свои люди не входят без стука. Свои люди не роются в шкафах. Свои люди не смотрят, как ты голая стоишь перед зеркалом.
Лифт не шёл. Она побежала по лестнице вниз — каблуки цокали, отдавались эхом в бетонном колодце.
На работе день прошёл как в тумане. Отчёты, планёрка, коллега Света что-то рассказывала про дочкин садик. Вера кивала невпопад, а перед глазами стояла форточка, которую Галина Степановна непременно починит, и банки в холодильнике, и выкинутые грибы.
Вечером она вернулась — свекрови уже не было. На столе лежала записка: «Вера, я всё перемыла, губку не забудь сменить завтра. В холодильнике контейнер с котлетами — Игорю на обед. И шапку ему купи, старая совсем протёрлась. Я присмотрела в „Спортмастере“ — серую, шерстяную. Целую, мама».
Чужая мама. Не её. И целует не её.
Игорь пришёл в девять. Уставший, молчаливый. Съел котлеты, похвалил. Вера сидела напротив, вертела вилку.
— Игорь.
— М?
— Мне кажется, твоя мама слишком часто приходит.
Он поднял глаза от тарелки.
— Она помогает.
— Я не прошу помощи.
— А что плохого? — Он пожал плечами. — Ну, убирается, продукты приносит. Тебе меньше делать.
— Она выкинула грибы. Которые ты принёс.
— Ну грибы и грибы. Новых принесёт. — Игорь потянулся за хлебом. — Ты просто устала, Вер. Отдохни в выходные.
— Я не хочу, чтобы в мой выходной кто-то заходил с ключом и трогал мои вещи.
Тишина стала плотной, как кисель.
— Это мама. — Игорь сказал это так, будто объяснял ребёнку простую истину. — Она заботится. У неё больше никого нет. У тебя что, сердца нет?
Сердце было. Стучало сейчас так, что, наверное, на весь дом слышно.
— При чём тут сердце? Я про границы.
— Какие границы? — Он даже засмеялся коротко. — Это же не чужая тётка с улицы. Родной человек. Она меня вырастила. Квартира наша — она половину первого взноса дала, забыла?
Вера не забыла. Как и того, что вторая половина — её, и что ипотеку платят пополам, и что ремонт делали на её отпускные. Но сейчас это всё не имело значения. Игорь уже отвернулся к телевизору, включил новости, и разговор был окончен.
Ночью она лежала без сна. Игорь дышал ровно, посапывал, иногда причмокивал во сне. В окно светил фонарь — оранжевый, мутный. На подоконнике темнели горшки с цветами. Фиалка опустила листья. Вере показалось, что земля в горшке слишком сухая, а она и не заметила.
Прошла неделя. Галина Степановна появлялась через день. Вера привыкала. Перестала убирать перед её приходом — всё равно перемоет. Перестала готовить — всё равно своё принесёт. Перестала покупать губки — всё равно выкинет.
Она ловила себя на мысли, что в собственной квартире чувствует себя гостьей. Аккуратной, тихой гостьей, которая боится наследить. Свои вещи она сдвинула на одну полку в шкафу. Косметику убрала в ящик. Оладьи больше не жарила.
Игорь ничего не замечал. Ему нравились котлеты, нравилась чистота, нравилось, что жена и мать не ссорятся. Он даже расслабился, стал чаще шутить, обещал летом поехать на море.
А потом наступила суббота. Первая суббота за месяц, когда оба были дома и никуда не спешили. Вера проснулась поздно, в десятом часу. Игорь ещё спал. Она вышла на кухню, включила чайник, открыла форточку.
И увидела.
На подоконнике стояла микроволновка. Не её. Новая. Блестящая, серебристая, с кучей кнопок. Старая, Верина — белая, простая, с двумя ручками — исчезла.
Вера застыла босиком на холодном полу. Открыла шкафчик под раковиной — старой микроволновки там не было. Заглянула в кладовку — пусто. Вышла в коридор, проверила балкон — нет.
Вернулась на кухню. Села на табурет. Посмотрела на новую микроволновку — та поблёскивала, как зубы в рекламе. Инструкция лежала рядом, заботливо подложенная под чайник.
Чайник закипел. Вера не двинулась.
В спальне заворочался Игорь, вышел на запах кофе — кофемашина сработала автоматически.
— О, новая микроволновка? Класс. — Он почесал живот, зевнул. — Мать вчера принесла?
— Я не знаю, — голос был чужой. — Я проснулась — она тут.
— Наверное, утром забежала, пока мы спали. — Игорь налил кофе, сделал глоток. — Слушай, а ничего так. Лучше той.
— А где старая? — Вера смотрела на него. — Где моя микроволновка, Игорь?
— Ну… — Он задумался на секунду. — Мать, наверное, выкинула. Или к себе забрала. Какая разница?
— Какая разница? — Она встала. Табуретка отъехала, стукнулась о холодильник. — Это моя вещь. Я её покупала. До тебя. До твоей мамы. Она работала десять лет, между прочим.
— Вер, ну ты чего завелась? — Игорь поставил чашку. — Старая была уже. Эта лучше.
— Кто тебе дал право решать, что лучше? Кто ей дал право? — Голос сорвался в крик. — Она заходит в мой дом, выкидывает мои вещи, трогает мою еду, смотрит, как я одеваюсь, а ты говоришь — «какая разница»?!
Игорь молчал. Просто смотрел на неё с таким выражением, будто у неё истерика на пустом месте.
— Мама хочет как лучше, — сказал он наконец. — Ты просто не привыкла, что о тебе заботятся.
— Забота — это спросить. Забота — это постучать. Это не забота, Игорь. Это захват.
Он покачал головой.
— Ты драматизируешь. Сходи, остынь.
И ушёл в ванную.
Вера осталась на кухне одна. Новая микроволновка отражала её лицо — искажённое, плывущее. В дверном замке повернулся ключ.
— Вера, ты уже встала? Я вам творожную запеканку принесла. Тёплую ещё. Игорёша такую в детстве обожал. — Галина Степановна вплыла в кухню, поставила на стол контейнер. — О, ты уже новую оценила? Правда, красавица? У вас старая совсем страхолюдная была. Я её в гараж отнесла, Игорю пригодится. Да, Игорь?
Игорь вышел из ванной, с полотенцем на плече.
— Ага. Спасибо, мам.
Вера смотрела на контейнер с запеканкой. Тёплая ещё. Значит, спекла рано утром. Значит, рассчитывала, что они съедят. Значит, пришла в восемь, открыла дверь своим ключом, прошла на кухню, увидела старую микроволновку, выдернула из розетки, унесла в гараж, вернулась, поставила новую, распаковала, протёрла, оставила инструкцию. И никто не проснулся.
— Галина Степановна, — сказала Вера тихо. — Отдайте мне ключи.
Свекровь замерла с запеканкой в руках. Игорь перестал вытирать голову.
— Какие ключи?
— От нашей квартиры. От этой двери. Вы не будете больше приходить без спроса.
— Вера, — начал Игорь.
— Помолчи, — оборвала она. Даже не посмотрела на него. Смотрела только на свекровь. — Это мой дом. Я здесь живу. Я не могу просыпаться и гадать, что сегодня исчезнет. Грибы? Микроволновка? Моя жизнь?
Галина Степановна медленно опустила контейнер на стол. Лицо её не дрогнуло.
— Это квартира моего сына, — сказала она чётко. — Я прихожу сюда, когда хочу.
И улыбнулась. Спокойно. Уверенно. Как человек, который не сомневается в своём праве.
Вера посмотрела на Игоря. Он отвёл глаза. Повесил полотенце на спинку стула. Пожал плечами — едва заметно, почти извиняясь. Перед матерью. Не перед ней.
— Понятно, — сказала Вера.
Она вышла из кухни. Прошла в спальню. Достала из шкафа старый чемодан — тот, с которым переезжала сюда год назад, счастливая, влюблённая. Откинула крышку.
Вещи на её полке лежали аккуратно — спасибо Галине Степановне, разобрала, сложила по цветам. Складывать обратно было легко. Джинсы, свитера, бельё, документы в боковой карман. Фотографию с родителями — в рамке. Книгу, которую читала перед сном.
В коридоре гудели голоса. Игорь что-то говорил матери — вполголоса, быстро. Галина Степановна отвечала громче: «Я же говорила, неуравновешенная. Сразу было видно».
Вера застегнула чемодан. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя — спокойное лицо, сухие глаза. Сняла обручальное кольцо. Положила на тумбочку.
Не хлопнула дверью — закрыла аккуратно, почти беззвучно. Лифт пришёл сразу. На улице шёл снег — первый в этом году, мелкий, колючий. Чемодан оставлял за собой две тонкие полосы, которые тут же заметало.
Она уходила не от микроволновки. Не от свекрови. От человека, который за год не научился говорить «это наше, мама, и мы решаем сами». От любви, которая оказалась молчаливым предательством. От дома, который так и не стал её.
На остановке Вера остановилась. Достала телефон. Удалила номер Галины Степановны. Заблокировала. Подумала — и заблокировала Игоря. Потом разблокирует. Когда-нибудь. Когда слова перестанут быть пустыми.
Подошёл автобус. Вера занесла чемодан, села у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном плыли дома, деревья, люди. Снег усилился. Она подумала, что цветы остались на подоконнике — фиалка, спатифиллум, толстянка. Полить их теперь будет некому.
Но тут же вспомнила — есть кому. Галина Степановна польёт. Она же здесь хозяйка. Приходит, когда хочет.
