Екатерина, щурясь, наливала себе вторую кружку растворимого кофе, когда мать вбежала на кухню.
— К нам гости, Катюш! Дядя Борис с тётей Галей приедут! — голос матери дрожал от счастья. — Представляешь, полгода не виделись, а тут сами позвонили, на чай! Надо пирог печь, скорее, скорее!
Катя медленно поставила кружку. Стекло глухо стукнуло о столешницу.
— Мам, они звонят раз в год, когда им нужно, чтобы ты у них полы помыла на складе или за собаками присмотрела, — слова вырвались сами, горькие и колючие.
Марина Владимировна замерла. В её 55 лет, после перенесённой два месяца назад тяжёлой пневмонии, она всё ещё была бледна, но в глазах, огромных и голубых, теплилась надежда на чудо.
— Катя, не начинай. Ты всегда была слишком… — она запнулась, подбирая слово. — Колючей. Больным людям нужна любовь.
— А здоровым? — тихо спросила Катя. — Тем, кто два месяца выхаживал тебя по ночам, ставил уколы, менял простыни? Когда я от усталости падала в коридоре? Где они были тогда?
Мать ничего не ответила. Она уже доставала с антресолей муку. Синий халат болтался на её похудевших плечах, и Кате стало до боли жалко эту женщину, которая почему-то всю жизнь прощала всем всё, кроме, возможно, одной себя.
Кате было двадцать пять. Она работала учительницей начальных классов. Каждый день учила детей, что врать нехорошо, что дружба проверяется в беде, а семья — это опора.
Каждый вечер она возвращалась в квартиру, которая два месяца назад стала её маленьким фронтом. Перед приходом гостей Катя зашла в ванную: усталость серой тенью лежала на лице.
Чтобы хоть как-то освежить кожу после изнурительного дня в школе и ухода за мамой, она аккуратно нанесла на лицо легкий увлажняющий крем для чувствительной кожи лица Bioderma Sensibio Defensive. Прохладная текстура мгновенно успокоила стянутую кожу, возвращая чувство комфорта.
Алексей, старший брат, прислал за это время три сообщения: «Крепись», «Как давление?» и «Я в командировке, очень занят». Жена брата, Лена, поставила смайлик «здоровья» в общий чат. И всё.
Катя взяла себя в руки. Она вымыла пол, протёрла пыль, хотя вчера это делала.
К трем часам из духовки пахло корицей и яблоками. Марина Владимировна надела свою любимую бирюзовую блузку, подвела глаза.
Она распылила в воздухе элегантную парфюмерную воду 5th Avenue — тонкий, статный шлейф этого классического аромата всегда придавал ей уверенности и капельку былой интеллигентной строгости.
В облаке этого парфюма Марина Владимировна выглядела лет на пять моложе, когда улыбалась. Катя смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает злость на тех, кто сейчас хлопнет дверью машины у подъезда.
***
«Дзинь-дзинь» — дробно и нагло прозвенел звонок. Катя открыла дверь. На пороге стоял дядя Борис — грузный, в дорогом кашемировом пальто, от которого пахло «Шанелью» и деньгами.
Густые брови были сведены к переносице в привычной гримасе деловой озабоченности.
Позади него, словно тень, семенила тётя Галя в норковой шапке, водя носом, как охотничья собака.
— Ну, здравствуй, племянница! — Борис, не разуваясь, шагнул внутрь и сгрёб Катю в медвежьи объятия. От него пахло потом и парфюмом. — А ты похудела! Замуж не берут? Ха-ха!
Катя высвободилась. Сзади подошла мать с причитаниями:
— Боренька, Галенька, проходите, разувайтесь. Катя, помоги.
— Ой, а у вас тут чисто, — тётя Галя осматривала прихожую маслянистым взглядом. — А я боялась, что за время болезни Маня перестала за порядком следить. Ничего, в форме ещё.
— Она не могла следить, тёть Галя. Она дышать не могла, — голос Кати прозвучал резче, чем хотелось.
— А ты всё язвишь, — Борис хлопнул её по плечу так, что она чуть не присела. — Нервная. Вся в отца.
Марина Владимировна суетилась у стола, расставляя чашки тонкого фарфора — сервиз, доставшийся от бабушки, который она берегла для «особых гостей».
— Садитесь, садитесь. Я пирог испекла, яблочный, вы любите.
— Мань, кончай ты мельтешить, — Борис уселся на стул, развалившись, будто у себя в кабинете. — Мы по делу. Да и вообще, как ты? Жива? Мы переживали.
«Переживали», — пронеслось в голове у Кати. Она закрыла глаза и на секунду перенеслась на два месяца назад.
…Февраль. Мороз под минус тридцать. Мама кашляла кровью. Скорая приехала через сорок минут, потому что пробки.
Катя, в старой дублёнке поверх домашнего халата, стояла у подъезда и махала фонариком на телефоне.
Врач сказал: «Двусторонняя пневмония, нужна госпитализация». Она обзвонила всех. Борис не взял трубку — у него важные переговоры. Галина сбросила звонок через секунду.
А Алексей написал: «Вези в 23-ю больницу, там знакомый завотделением». Катя отдала таксисту последние полторы тысячи, оставленные на собственные лекарства от давления.
Две недели она спала на стуле в коридоре инфекционного отделения. Одна. Потому что «у Бориса грипп, а у Лены дети». Дети, которым по 18 и 16 лет. Она открыла глаза.
— Да, спасибо, дядь Борь. Вы очень переживали, я знаю. Я ваши звонки ждала по ночам, — сказала Катя.
В её голосе была такая пугающая вежливость, что даже мать напряглась. Но Борис не умел считывать подтексты.
— А вот это ты зря, Катюха. Мы люди занятые. Зато сейчас время есть, — он полез во внутренний карман пальто, висевшего на спинке стула, и достал планшет в кожаном чехле. — Дело к тебе, Маня. У нас ларьки проверяют. Нужна справка, что торговая точка — не жилое помещение, а я, как ИП, должен иметь… Короче, тебе в Росреестр надо сходить, у тебя же старые связи в администрации остались?
Марина Владимировна, которая всю жизнь проработала в районной библиотеке, даже не знала, где находится этот самый Росреестр. Она растерянно заморгала, кроша пальцами край скатерти.
— Боря, я… после болезни мне тяжело ходить. Давление скачет…
— Да ты что! — Галя поджала губы. — А выглядишь отлично. Катя вон молодая, пусть сходит. Или Алексей пусть приедет. Где он, кстати?
— Подъезжает, — сухо сказала Катя. — Его Лена не отпускала, у них ремонт. Но сегодня отпустила.
***
Алексей появился через полчаса, когда пирог уже остыл. Он пришёл не один — с женой Леной.
Лена была высокой, ухоженной блондинкой в пуховике из финского меха, которая с порога стала извиняться:
— Марина Владимировна, котик мой, простите, что не заезжали! Саша болел, потом Даша из школы приносила инфекцию… А у Лёши аврал на стройке. Вы же понимаете?
— Понимаю, Леночка. Все понимаю. Садитесь, — Марина Владимировна кивнула.
За столом воцарилась идиллия. Дядя Борис резал пирог хозяйским жестом, раздавая куски: «Мане — поменьше, ей фигуру беречь, ха-ха! Катьке — побольше, тощая. Лёхе — с коркой, мужик должен есть с коркой».
Галя рассказывала, как они с Борисом ездили в Египет. «Представляете, отель пять звёзд, а обслуживание — ужас! Мы на ресепшене такой скандал закатили…»
Лена поправляла волосы и вставляла реплики про цены на стройматериалы. Алексей жевал и смотрел в окно.
Катя смотрела на брата. Такой же русый, как она, но с тяжелой челюстью и глазами, которые всегда казались уставшими.
За три года он приезжал к матери пять раз. Хотя ехать было всего два часа на электричке.
— Лёш, — тихо сказала Катя, когда разговор на минуту стих. — А ты знаешь, что маму выписали с температурой 37.8 и с рекомендацией ежедневного массажа грудной клетки? Я делала его сама. Ты мог бы хоть раз приехать на выходные?
За столом повисла тишина. Лена перестала поправлять волосы. Галя замерла с вилкой у рта. Борис отложил нож.
Алексей медленно повернулся к сестре. Его лицо стало каменным.
— Катя, ты опять начинаешь. Я работаю. Я содержу свою семью. Мама не жаловалась. Правда, мам?
Марина Владимировна побледнела ещё сильнее. Она смотрела то на сына, то на дочь, и её губы дрожали.
— Девочки, мальчики… Не надо. Я выздоровела. Все живы-здоровы. А что прошло — то прошло. Давайте лучше по пирогу. Катя, еще чаю.
— Нет, мам, — голос Кати дрогнул, но она сжала ладонь под столом в кулак. — Не «прошло». Ты две недели не могла встать с кровати. Я по ночам сидела с тобой, потому что боялась, что ты задохнешься во сне. Где были эти? — она обвела рукой стол. — Где был ты, Лёша? Ты прислал три сообщения. Три! За два месяца. Я не просила денег. Я просила тебя приехать на два часа, чтобы я сходила в аптеку и помыла голову. Ты сказал: «Лена не отпускает, у Даши репетитор».
— Да что ты себе позволяешь, девочка? — взвилась Лена. — У нас семья, свои заботы!
— А у меня чужая мать? — тихо спросила Катя.
— Катя, хватит! — рявкнул Борис. — Ты что, самая занятая была? Мы все переживали! Мы звонили!
— Когда? — Катя встала. Её стул с грохотом отъехал назад. — Когда вы звонили? Я покажу вам историю звонков. За февраль. За март. Четыре входящих. Две рекламы «Ростелекома», один ошиблись номером, и один — вы, дядя Борис, 8 марта. Вы сказали: «Катя, пусть Маня скажет, где лежит доверенность». И положили трубку, даже не спросив, дышит ли мама сама или под кислородом.
В кухне стало тихо. Борис побагровел. Галина засеменила:
— Мы же деловые люди, нам не до сантиментов…
— Вам не до сантиментов, — кивнула Катя. — Вам нужна мама как бесплатная сиделка для вашей тещи, бесплатная няня для ваших собак, когда вы в Египте. Но когда она умирала — вас не было. А теперь вы пришли, сели за этот стол, едите её пирог, который она испекла, и делаете вид, что ничего не было.
Марина Владимировна тихо заплакала.
— Катя, — прошептала она. — Зачем ты… Они же родня…
— Нет, мама, — сказала Катя, подходя к ней и обнимая за плечи. — Они — не родня. Родня — это тот, кто рядом, когда плохо. А они — гости на пиру во время чумы. Просто они опоздали к чуме и пришли к пирогу.
Алексей встал. Он был выше сестры на голову. Мужчина посмотрел на неё сверху вниз, и в его глазах Катя увидела злость.
— Ты всегда была истеричкой, Катя. Ты всё драматизируешь. Мама жива, здорова. Спасибо тебе, спасибо. Мы благодарны. Но нельзя же так, перед людьми…
— Перед какими людьми? — Катя не повышала голос. — Перед дядей Борей, у которого «переговоры» важнее, чем жизнь сестры? Перед тётей Галей, которая боится испортить маникюр, приехав на помощь? Перед тобой, Лёша, который боится свою жену больше, чем потерять мать?
Лена вскочила и схватила сумочку.
— Я это не буду слушать. Алексей, мы уходим. Немедленно.
— Ай, да ну вас всех, — Борис сгрёб со стола свой планшет. — Маня, я думал, ты дочь приличную воспитала. А она — фурия.
Они задвигались, шурша одеждой, сдвигая стулья и не глядя друг на друга. Галя, выходя, зацепила сумкой чашку. Тонкий фарфор разбился вдребезги.
— Ой, — только и сказала она.
Дверь хлопнула. Лифт уехал вниз, увозя с собой шум, запах дорогих духов и иллюзию большой семьи.
Алексей стоял в прихожей. Лена уже была в машине, сигналила снизу. Он натянул ботинки, не завязывая шнурки.
— Прости, мам, — бросил он, не глядя матери в глаза. — Катя, ты перегнула палку. Я позвоню.
— Не позвонишь, — сказала Катя спокойно. — Ты никогда не звонишь, когда надо. Ты звонишь только когда удобно.
Алексей ничего не ответил и вышел. Закрыв дверь на щеколду, Катя прислонилась к косяку лбом.
Марина Владимировна сидела за столом, глядя на пирог, на разбитую чашку и три нетронутых куска.
— Мы теперь одни, — тихо сказала мать. — Совсем одни.
Катя подошла, села рядом и взяла её холодную руку в свои.
— Не одни, мам. Мы вдвоём. А это больше, чем целая армия родственников, которые приходят только по делам.
Она собрала осколки фарфора и ссыпала их в бумажный пакет. Затем убрала со стола, помыла посуду, потом осторожно увела мать в комнату и укрыла пледом. Марина Владимировна закрыла глаза. Сквозь дремоту она прошептала:
— А может, они правы? Я требовала слишком многого?
— Ты требовала внимания, мама, — Катя поправила подушку. — Это самая дешёвая в мире вещь. И самая ценная. Они просто нищие душой.
Потом она пошла на кухню, взяла телефон и удалила номер дяди Бориса, тети Гали и Лены из списка контактов.
Алексея Катя все-таки оставила. Удалить номер брата рука пока не поднималась.
