Тамара Ивановна взяла мой противень с курицей и переставила его на подоконник, где дуло из щели.
— Пусть подышит, — сказала она. — А то у тебя всё в фольге, как в столовой.
Я сняла противень обратно на плиту. Спала я три часа. Смена кончилась в девять утра, я сдала кассу, доехала, поставила тесто и легла, не разбирая постель. В половине второго начали приезжать.
— Мам, не лезь, — сказал Артём из дверей. Он держал бутылку вина за горлышко и не заходил дальше порога. — Лен, у нас штопор где?
— В ящике, слева.
— Я смотрел.
Я вытерла руки, открыла ящик и достала штопор, который лежал там, где всегда. Артём взял его, не глядя, и ушёл в комнату. Свекровь смотрела на меня и улыбалась.
— Ты не сердись, Леночка. Просто шестьдесят один раз в жизни бывает. Хочется, чтоб по-человечески.
Юбилей у неё был в четверг, а стол назначили на воскресенье, у нас, потому что у неё однокомнатная и «не развернёшься». Я не спорила. Я вообще редко спорю. На работе меня за это ценят: когда мужик орёт, что ему неправильно посчитали экспресс, надо не спорить, а взять квитанцию и показать пальцем.
— Тамара Ивановна, вы сядьте. Я сама.
— Да сижу я, сижу. — Она не села. Она открыла мой холодильник и начала переставлять там банки. — Лен, а ты же у нас по ставочкам работаешь. Ты в тесте, наверное, не сильна.
— Пироги нормальные получаются.
— Ну вот и умница.
Я достала из кармана фартука ручку на шнурке — рабочая, с логотипом конторы, я их таскаю домой не нарочно, они сами оказываются в карманах — и записала на клочке, сколько ещё осталось: салат, рыба, чайник, лёд. Свекровь заглянула через плечо.
— Всё пишешь. Как в бухгалтерии.
***
За стол сели в три. Артём во главе, свекровь по правую руку, Юля с Сергеем напротив, Даша с краю, ближе к двери, чтобы можно было сбежать в комнату. Я села у прохода на кухню, потому что вставать пришлось бы мне.
Первый тост сказал Сергей, второй — Артём. Он встал, поправил рубашку и заговорил о матери, о том, как она их с Юлей тянула одна, и это было хорошо сказано, я даже слушала. А потом он повёл рукой по комнате.
— Мам, ну ты видишь, у нас всё нормально. Телевизор вон новый взял. Балкон в прошлом году сделал. Живём.
Телевизор мы выбирали вдвоём, а платила я. Балкон обшивал мужик по объявлению за девятнадцать тысяч, и это тоже были мои деньги, я помню, потому что снимала их с той карты, куда падает премия за смены.
Я налила себе воды. Юля посмотрела на меня и отвела глаза к салату.
— Артёмушка, — сказала свекровь, — ты всегда был хозяйственный. В отца.
— Кто-то же должен.
Даша ковыряла вилкой рис и молчала. Я под столом тронула её колено, она мотнула головой: мол, всё нормально.
Потом говорили про машину Сергея, про то, что бензин опять подняли, про соседку Тамары Ивановны, которая сдала квартиру и уехала к дочери. Обычный стол. Я вставала за чайником, за хлебом, за второй порцией рыбы, села и снова встала, потому что забыла ложку для салата.
— Сидите, Лена, — сказала Юля.
— Да мне не тяжело.
***
Про работу начал Сергей.
— Лен, а у вас там правда бывает, что человек за раз миллион уносит?
— Бывает. Редко.
— И вы прямо наличкой выдаёте?
— До определённой суммы наличными, дальше на счёт.
— Слушай, интересно.
— Ничего интересного, — сказал Артём и подвинул к себе селёдку. — Она там кассир. Сидит за стеклом, кнопки нажимает.
— Я смену веду, — сказала я. — У меня три оператора и инкассация.
— Ну да. Начальница над двумя алкашами.
Сергей засмеялся. Юля не засмеялась, но и не сказала ничего, она в этот момент очень внимательно резала мясо ножом, который у нас режет плохо.
— Артём, у меня клиенты нормальные, — сказала я тише, чем хотела. — Дядя Ваня на теннис ставит по двести рублей, он двадцать лет так живёт.
— Вот я и говорю. Дядя Ваня.
— Ой, а я вообще не понимаю, как это разрешают, — вступила Тамара Ивановна. — Люди последнее несут, а вы принимаете. Леночка, я тебя не осуждаю, работа есть работа. Просто когда спрашивают, где невестка работает, я говорю — в офисе. Так спокойнее.
Я кивнула. Я и правда почти всем говорю «в офисе». Первые года три мне было стыдно, потом стало всё равно, а сейчас, за своим столом, с чужой рукой в моём холодильнике, стало снова стыдно, и это было хуже всего.
Даша подняла голову.
— Бабушка, а что такого?
— Ешь, — сказал Артём.
***
Потом Юля заговорила про сына. Ему четырнадцать, у него зубы, брекеты, надо сорок тысяч сразу и потом по частям.
— Мы с Серёжей вытянем, — сказала она. — Просто в этом месяце тяжело.
— Артёмка поможет, — сказала Тамара Ивановна и погладила сына по руке. — Правда, сынок? Ты же не бросишь сестру.
Артём кивнул. Медленно, значительно, как человек, который принимает решение.
— Разберёмся, Юль. Скажи, сколько не хватает.
— Нам сейчас тоже непросто, — сказала я. — Ипотека, и я в декабре пять смен потеряла.
Стало тихо. Артём поставил рюмку.
— Не слушайте её, — сказал он всем сразу, весело, на всю комнату. — У нас жена — пустышка без гроша, ей всегда тяжело. Копейки считает, а деньги в доме я приношу.
Сергей хмыкнул. Тамара Ивановна улыбнулась и покачала головой, будто про шалость.
Я сидела с ложкой в руке. Ложка была для салата, я собиралась положить Даше.
Юля посмотрела в тарелку и стала собирать вилкой рис в горку.
— Артём, — сказала я.
— Что «Артём»? Я вру, что ли? Ты ко мне пришла с сумкой и феном. Что было-то? Сумка и фен.
— У меня была комната от бабушки.
— Которую ты продала.
— И вложила в эту квартиру.
— Ой, началось, — сказал он и налил себе. — Мам, вот так каждый день.
***
Даша вышла из-за стола и ушла в комнату. Я собрала пустые тарелки и понесла на кухню, потому что руки надо было куда-то деть. Вода шла горячая, я держала под ней ладони дольше, чем нужно.
Юля пришла следом с салатницей.
— Лен, ну ты не обижайся. Он выпил.
— Он не выпил. Он две рюмки.
Она поставила салатницу и не уходила. Стояла, тёрла край столешницы пальцем.
— Юль, ты знаешь, сколько он у меня брал?
Она посмотрела в коридор, туда, откуда доносился голос её матери.
— Лен, не надо сегодня. У мамы юбилей.
И ушла в комнату.
Из комнаты вышла Даша. Встала в дверях кухни, босая, в носках, держась за косяк.
— Мам, — сказала она тихо, — а мы правда без денег?
— Почему ты так решила?
— Ну папа сказал. Что ты пустышка. — Она сказала это слово осторожно, как чужое. — Мне на поездку в мае сдавать. Я не буду сдавать, ладно?
Я выключила воду.
Всё, что было до этого, я умею глотать. Меня двенадцать лет учат за стеклом глотать: и «ты чего мне тут посчитала», и «сидишь тут, деньги наши забираешь». Люди говорят, ты берёшь квитанцию и показываешь пальцем.
— Сдашь, — сказала я. — Иди к себе.
Я вытерла руки о фартук, вышла в коридор и открыла нижний ящик комода, где у меня лежат скатерти, а под ними — рабочая папка на кнопке, синяя, из конторы, в такие мы складываем испорченные бланки перед сдачей.
***
Я вернулась к столу и положила папку рядом со своей тарелкой.
— Тамара Ивановна, я вас поздравляю, — сказала я. — Правда. Вы одна двоих подняли, это я всерьёз.
— Спасибо, Леночка.
— А теперь я скажу про деньги, раз уж мы про деньги.
Артём засмеялся.
— Ты чего, лекцию собралась читать?
Я расстегнула кнопку.
Внутри лежали бланки. Обычные бланки ставок, я приношу пачками домой, у нас на них Даша рисует, и списки я на них пишу, и телефон мастера записывала. Артём тоже на них писал, потому что они всегда под рукой, на холодильнике, придавленные магнитом.
Я достала первый.
— Одиннадцатое марта, позапрошлый год. Сорок тысяч. Написано его рукой: взял у Лены сорок тысяч, верну до пятнадцатого апреля. Подпись.
— Ты серьёзно сейчас? — сказал Артём.
— Восемнадцатое марта, — я взяла следующий, — телевизор. Через неделю. Мам, вы его только что видели.
Тамара Ивановна перестала улыбаться.
— Дальше. Июнь того же года, двадцать пять тысяч, отдать Диме за колёса. Сентябрь, шестьдесят тысяч, три месяца, пока он искал работу. Тут написано «на жизнь». Февраль прошлого года — тридцать две, страховка и техосмотр. Май — двадцать. Ноябрь — тридцать семь, тоже «на жизнь». Всего двести четырнадцать тысяч. Возвращено ноль.
Я сложила бланки стопкой и придавила ладонью, чтобы не разлетелись от сквозняка с балкона.
Сергей смотрел в стол. Юля смотрела на брата.
— Ты что, всё это хранила? — сказал Артём. Он говорил громко, но уже не всей комнате, а мне. — Ты меня писать заставляла, я думал, ты шутишь.
— Я не заставляла. Я один раз сказала: пиши, я по-другому не умею. У меня на работе без квитанции деньги из кассы не выходят.
— Я тебе муж, а не клиент!
— Ты сам писал, Артём. Каждый раз брал ручку с холодильника и писал.
***
Свекровь опомнилась первая.
— Лена, ну между родными расписок не пишут. Это некрасиво.
— Некрасиво, — согласилась я. — А вслух сказать при вашей дочери и при моём ребёнке, что я пустышка без гроша, — красиво?
— Он пошутил!
— Тогда и я пошутила. Только у меня шутка с датами.
Артём отодвинул стул и встал.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? При матери! У неё юбилей!
— Ты первый начал говорить при матери, кто в доме зарабатывает.
— Да я зарабатываю! Я двести двадцать приношу!
— Приносишь. И в декабре ты купил колонки за девятнадцать. А коммуналку и ипотеку кто платит?
— Мы платим.
— Мы — это карта, на которую падает моя зарплата, и с неё уходит автоплатёж. Ты за три года перевёл на неё шестьдесят пять тысяч. Один раз в мае и один раз в августе.
Он взял бланки, дёрнул стопку к себе. Я не держала.
— Смотри, — сказал он матери, тряся бумажками. — Она за мной ходила и записывала. Двенадцать лет живём, и она записывала!
— Мам, — сказала вдруг Юля, — он и у меня брал. В позапрошлом году тридцать. Я тебе не говорила.
Тамара Ивановна повернулась к дочери. Сергей поднял голову и посмотрел на жену так, будто и он услышал это впервые.
— Юля.
— Что «Юля»? Я думала, у него правда тяжело. Он сказал, Ленка транжирит.
***
Артём перебирал бланки. Он искал что-нибудь, что можно предъявить, и нашёл — вытащил один и повернул ко мне текстом.
— Вот это что? Это ты тоже в суд понесёшь?
Это была сентябрьская, на шестьдесят. Он тогда ушёл с работы после ссоры с начальником, три месяца ходил по собеседованиям, злился, спал до одиннадцати. Я приносила деньги, он писал бумажку, и в тот раз, чтобы не так стыдно, он приписал внизу, под подписью:
«Ставлю на себя. Коэффициент один и пять».
Мы тогда посмеялись. Я правда смеялась, я это помню, я стояла в куртке, не разувшись, и смеялась, потому что мне было легче от того, что он шутит.
— Прочитай вслух, — сказала я.
— Не буду я ничего читать.
— Тогда я прочитаю.
Я прочитала. Сергей крякнул и потянулся за хлебом. Тамара Ивановна сидела прямо, сложив руки на скатерти, и молчала.
— Ставка не зашла, Артём, — сказала я. — Бывает. У меня половина зала так живёт.
***
Гости уехали в семь. Юля обняла меня в прихожей и сказала: «Лен, я позвоню», и не позвонила ни в тот вечер, ни на следующий. Тамара Ивановна ушла первой, ей вызвали такси, и она у двери сказала сыну: «Приедешь ко мне» — не спросила, а сказала.
Я мыла посуду. Артём стоял в дверях кухни с той же папкой в руках.
— Ты хоть понимаешь, как ты меня опустила при матери?
— Понимаю.
— И тебе нормально?
— Мне не нормально. — Я поставила тарелку в сушилку. — Мне ненормально с двух часов дня.
— Могла на кухню меня отозвать!
— Ты на кухне сказал? Ты за столом сказал.
Он бросил папку на табурет.
— Отдам я твои деньги. По частям. Ты из-за этого весь день испортила матери?
— Я не про деньги, Артём.
— А про что?!
— Даша спросила, надо ли ей сдавать на поездку. Она у меня спросила, нормально ли, что у матери денег нет. Потому что отец при всех сказал.
Он молчал. Потом открыл холодильник, посмотрел внутрь и закрыл.
— И что теперь?
— Собери сумку.
— Что?
— Мать сказала — приедешь. Приедь.
Он смотрел на меня и ждал, что я договорю до «я не то имела в виду». Я домыла кастрюлю и повесила полотенце на ручку духовки.
Он собрался за двадцать минут. Взял спортивную сумку, ту самую, чёрную, с порванной молнией на боковом кармане. Фен он не взял, фен остался в ванной, он мой.
***
Он прожил у матери пять недель.
На второй неделе позвонила Тамара Ивановна. Я как раз пришла со смены, в девять утра, в куртке, с ключами в руке.
— Леночка, ну ты же не пустышка какая-нибудь, — сказала она. — Ты женщина умная. Забери его, он там на диване спит, у него спина.
— У меня тоже спина.
— Он же не чужой.
— Тамара Ивановна, я не выгоняла. Вы сказали «приедешь», он приехал.
Она положила трубку первой.
Даша сдала на поездку в мае. Я перевела деньги в тот же вечер, когда собрался чат класса, и написала классной, что мы едем.
Юля позвонила через месяц, спросила, как я, и потом сказала: «Лен, я тогда сидела и думала — надо встрять или не надо. И не встряла». Я ответила, что помню. Больше мы к этому не возвращались, но зубы племяннику они с Сергеем оплатили сами, в рассрочку.
Артём перевёл пятнадцать тысяч в начале июня, без комментария. Потом ещё двадцать. Потом написал: «Можно приехать поговорить».
***
Он приехал в воскресенье, в единственный мой выходной. Сидел на кухне и вертел в руках солонку.
— Я не буду просить прощения три часа, — сказал он. — Я сказал глупость. При матери, при Юле, при Дашке. Я знаю.
— Знаешь.
— Я хочу домой.
Я достала из ящика комода папку и положила на стол между нами. Он посмотрел на неё, как на собаку, которая один раз уже укусила.
— Опять?
— Остаток — сто семьдесят девять. Пиши, до какого числа и по сколько.
— Лен.
— Я по-другому не умею. Двенадцать лет так работаю.
Он выдохнул, взял со стола мою ручку на шнурке, потянул к себе бланк из пачки на холодильнике и написал. По пятнадцать тысяч в месяц, каждое десятое, до полного возврата. Расписался.
Я убрала бланк в папку и застегнула кнопку.
— Живём как раньше? — спросил он.
— Живём. Только про то, кто в доме зарабатывает, ты больше вслух не рассказываешь. Ни матери, ни Серёге, ни на работе.
— Я и не рассказывал.
— Артём.
— Ладно, — сказал он. — Не буду.
Десятого июля он перевёл пятнадцать. Десятого августа — пятнадцать. Один раз попросил перенести на двенадцатое, я сказала, что можно.
Мать его звонит мне теперь редко и только по делу. В апреле у неё лопнула труба, я приезжала с сантехником, она сказала спасибо и не позвала пить чай.
Даша один раз спросила, что такое коэффициент. Я объяснила: это сколько тебе вернут, если ты угадаешь. Она подумала и спросила, а если не угадаешь.
Я сказала: тогда ничего не вернут, поэтому ставят на то, в чём разбираются.
***
Мне до сих пор говорят, что я выбрала неудачный день. Что можно было дождаться, пока родня разъедется, и на кухне, один на один, без свидетелей.
А я думаю: он ведь тоже мог на кухне. Он выбрал стол.
