— Ты в квартиру моего сына без роду и племени пришла, — добавила свекровь.
Вадим смотрел в тарелку. А квартиру до свадьбы купила я.
За шесть лет до него, если точно. Однушку на Сортировочной я продала, добавила всё, что заработала на кухнях для чужих людей, и взяла эту двушку с видом на гаражи и тополь. Ипотеку закрыла за полгода до того, как Вадим впервые остался у меня ночевать. Он тогда сказал, что у меня пахнет стружкой и кофе, и ему это нравится.
Сейчас на кухне пахло моим борщом и духами Нины Сергеевны. Сладкими, тяжёлыми, от них у Сонечки в прошлый раз чесался нос.
— Нина Сергеевна, давайте ещё раз, — сказала я. — Я не расслышала, откуда у меня возьмутся деньги.
— Ты всё прекрасно расслышала. — Свекровь положила ложку на салфетку, ровно, как кладут ручку после подписи. — Сто пятьдесят тысяч завтра, ещё двести тысяч через месяц. Ты же в декрете, тебе их всё равно тратить не на что. Сидишь дома, рисуешь свои шкафчики.
Лера, золовка, сидела напротив и листала в телефоне фотографии какого-то шатра. Белого, с гирляндами, с девушкой в платье на фоне озера.
— Мам, покажи ей, — сказала Лера. — Пусть видит, что мы не на ерунду.
— Я вижу, — сказала я. — Шатёр.
— Это не шатёр, это загородный клуб «Лесная гавань», — поправила Лера. — У Артёма родители свадьбу старшего сына там делали. Мы не можем хуже. Его мама уже спрашивала, где у нас банкет. Я что, скажу ей: в кафе у вокзала?
Соня в детской завозилась и громко, сердито гукнула. Восемь месяцев, второй зуб режется, днём спит по сорок минут и просыпается так, будто её обокрали. Я прислушалась, она затихла.
Шкафчики, значит. Я сидела и считала в голове, как привыкла. Сто пятьдесят тысяч у меня на отдельном счёте лежали как рабочий резерв: из них я оплачиваю программу, плотника за переделки, если заказчик передумал, и живу, если месяц пустой. А двести тысяч придут через месяц от семьи Галиевых за кухню и гардеробную, которые я уже сдала. По договору, по акту, с подписью. Это не лишние деньги. Это четыре месяца ночей, когда Соня спала, а я сидела с ноутбуком на табуретке у её кроватки.
— Подождите, — сказала я. — Кто вам сказал, что эти деньги у меня есть?
Нина Сергеевна переглянулась с сыном. Вадим наконец поднял голову, но посмотрел не на меня, а на сахарницу.
— Мариш, ну мама просто волнуется, — сказал он. — Давай не за столом.
— А где? — спросила я. — Деньги делят за столом. Значит, и обсуждаем за столом.
— Не позорь семью, — сказал он тихо. — Лера и так на нервах.
Лера в подтверждение громко вздохнула и отложила телефон экраном вниз.
Я встала, налила себе воды из фильтра. Руки у меня не тряслись, к моему удивлению. Когда проектируешь мебель, привыкаешь, что любая ошибка в два миллиметра потом вылезет дверцей, которая не закрывается. И я видела, что в этом разговоре где-то есть ошибка побольше двух миллиметров.
— Нина Сергеевна, назовите мне человека, — сказала я. — Одного человека, который разрешил вам делить мой заработок.
— Какой ещё человек? Это семья! В семье не делят на твоё и моё.
— Тогда давайте разделим ваше. Пенсия у вас какая?
Она покраснела пятнами, от шеи вверх.
— Ты мне пенсию считать будешь? Я сына одна вырастила! Я Лере сорок тысяч на платье уже отдала, последние!
— Сорок, — повторила я. — А мне, значит, триста пятьдесят. Пропорция интересная.
— Ты моложе, — отрезала она. — И живёшь на всём готовом. В доме сына.
Вот тут Вадим и должен был что-то сказать. Я даже паузу сделала, честно, секунды три. Он помешивал чай, хотя сахар туда не клал.
— Вадим, — сказала я. — Чья это квартира?
Он поморщился, как от сквозняка.
— Марин, ну при чём тут квартира.
— Чья?
— Твоя, — сказал он. — Ну твоя. Все знают.
— Видите, Нина Сергеевна, все знают.
— Он здесь живёт! — Свекровь хлопнула ладонью по столу, и ложка подпрыгнула. — Он здесь муж! Значит, дом его. А ты пришла сюда никто, без роду, без племени, мать твоя в посёлке коз доит.
Мама моя в посёлке действительно держала коз. Двух, Белку и Жданку. И отправляла Соне вязаные носки, которые та стаскивала за минуту. Я почему-то подумала про эти носки, и мне стало смешно и горько одновременно.
— Без роду я пришла с квартирой, — сказала я. — А вы с роду пришли за деньгами. Кто из нас богаче, не знаю.
Лера фыркнула. Не со зла, а скорее от неожиданности. Мать посмотрела на неё так, что та сразу снова уткнулась в телефон.
Соня проснулась окончательно. Я ушла в детскую, взяла её на руки, она мокрым кулаком вцепилась мне в волосы и сразу успокоилась. От неё пахло молоком и детским кремом с ромашкой. Из кухни доносилось шипение: мать что-то быстро говорила сыну, он отвечал односложно.
Когда я вернулась с дочкой на руках, Нина Сергеевна уже стояла в прихожей и надевала сапоги.
— Деньги переведёшь Лере на карту, — сказала она, не глядя на меня. — Завтра до обеда. В «Гавани» ждут аванс до вечера пятницы, иначе дату отдадут другим.
— Не переведу, — сказала я.
Она выпрямилась с одним сапогом на ноге.
— Что?
— Ни завтра, ни через месяц. Нет.
Соня, будто поддерживая, громко сказала «ба!» и потянулась к брелку на ключах. Свекровь отдёрнула ключи.
— Вадим, — сказала она. — Ты слышишь, что она говорит?
— Слышу, мам.
— И?
— Я разберусь.
Они ушли. Лера на прощание сказала мне, что я испортила ей самый главный день в жизни, хотя до этого дня оставалось ещё два месяца.
Вадим разбираться начал вечером, когда Соня уснула.
Я сидела на кухне с ноутбуком, доводила проект шкафа-купе для одной учительницы из Верх-Исетского района. Заказ маленький, на восемнадцать тысяч, но мне нравилось: она хотела, чтобы внутри поместилась гладильная доска и её коллекция платков. Вадим сел напротив и закрыл крышку моего ноутбука.
— Это рабочее, — сказала я.
— Подождёт. Марин, ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Я не отдала триста пятьдесят тысяч на загородный клуб.
— Ты унизила маму.
— Она назвала меня никем в моей кухне.
— Она старый человек, у неё нервы. — Он потёр лоб. — Слушай. Аванс в пятницу. Если его не будет, бронь сгорит. Артёмовы родители уже знают дату. Это позор, понимаешь? Для всей семьи.
— Для какой?
— Для нашей!
— Вадим, а почему ты так переживаешь за чужой аванс? Ты же склад, а не банкетный менеджер.
Он замолчал. Это было неправильное молчание, тяжёлое. Я его знала: так он молчал, когда разбил мою настольную лампу и сказал, что она сама упала.
— Ну? — спросила я.
— Я сказал маме, что ты дашь, — выдавил он.
— Когда?
— Месяц назад. Когда Лера с Артёмом заявление подали.
Месяц назад. Я как раз сдавала Галиевым гардеробную, а Вадим мне два раза в неделю говорил, что гордится мной.
— Почему ты решил за меня? — спросила я очень спокойно.
— Потому что так правильно. Мы одна семья. И… — он отвёл глаза. — И отец Артёма обещал помочь. У них сеть магазинов стройматериалов. Ему нужен начальник логистики. Это другие деньги, Марин. Это сто двадцать в месяц, а не мои шестьдесят пять. Он сказал: породнимся, посмотрим, что ты за человек. Если свадьба будет как у людей, если наша сторона нормально вложится…
Я слушала и чувствовала, как внутри что-то очень точно встаёт на место. Как полка на эксцентриковую стяжку. Щёлк.
— То есть ты продал мой заказ за собеседование, — сказала я.
— Не продал! Это вложение в нас. В Соню, между прочим.
— В Соню вложены двести тысяч Галиевых, — сказала я. — Из них Соне на следующий год садик, если я пойду в офис, коляска, которую ты обещал купить в мае, и зимний комбинезон. А сто пятьдесят это мои руки на случай, если я заболею. Ты когда дочке зубную пасту последний раз покупал?
— При чём тут паста!
— При том, что «Лесная гавань» не почистит ей зубы.
Он встал, прошёлся до окна. Тополь за стеклом качался под фонарём, на гаражах лежал мокрый ноябрьский снег.
— Марин, — сказал он, не оборачиваясь. — Я могу маме позвонить. Сказать, что ошибся, что денег нет. Она поорёт и успокоится.
— Позвони.
— Но тогда ты завтра поедешь к ней и извинишься. При Лере. И пообещаешь двести через месяц. Сто пятьдесят ладно, пусть, это резерв, я понимаю. А двести придут, ты их всё равно не ждала как свои.
— Как это не ждала? Я их заработала.
— Ну ты же их ещё не получила.
Я даже засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить Соню.
— Вадим. Ты знаешь, чья квартира. Ты знаешь, чей заказ. Ты знаешь, сколько стоит комбинезон. Ты всё знаешь. И всё равно просишь.
— Я не прошу. — Он повернулся. Лицо у него стало чужим, жёстким, такого я не видела. — Я говорю, как будет. Я в этой семье мужчина.
— В какой из двух? — спросила я.
Он не ответил. Ушёл в комнату и долго гремел шкафом. Тем самым, который я ему проектировала: с выдвижной вешалкой для рубашек и полкой под его кроссовки.
В пятницу утром позвонила Лера. Не мне, Вадиму, но громкая связь у него включается сама, когда он одной рукой держит Соню, а другой ищет носок.
— Вадик, она перевела?
— Пока нет.
— Как нет? В три часа последний срок! Мне администратор уже звонила! Вадик, ты обещал! Ты сам сказал, что Маринка даст, что она у тебя золотая!
Золотая. Я сидела на кухне с кашей и думала, что золото хотя бы не спрашивают, хочет ли оно в ломбард.
Вадим вышел с телефоном в прихожую. Соня у него на руках крутила головой, тянулась ко мне. Я забрала её. Она тут же сунула ложку в рот и начала грызть, сосредоточенно, как бобёр.
В два часа приехали Нина Сергеевна и Лера. Без звонка, у Вадима были ключи. Свекровь прошла на кухню в пальто и села на моё место.
— Значит, так, — сказала она. — Я сейчас позвоню в клуб, скажу, что деньги будут через час. Ты переводишь сто пятьдесят. Двести через месяц, как договаривались.
— Мы не договаривались, — сказала я.
— Вадим договорился! Он муж! Его слово!
— Его слово, пусть его деньги, — сказала я. — У Вадима зарплата шестьдесят пять. Пусть возьмёт кредит.
— Ему не дадут, у него уже за машину, — быстро сказала Лера и осеклась.
Я про машину не знала. Повернулась к мужу.
— Какую машину?
— Это мамина, — сказал Вадим. — Я за маму плачу. Ей ездить на дачу.
— На дачу, — повторила я. — Понятно.
Я вдруг очень ясно увидела, как выглядит наша семья снаружи. Мать с машиной, сестра с шатром, сын с обещанием. И я с ребёнком на руках в квартире, которую мне велено считать чужой.
— Слушайте меня внимательно, — сказала я. — Квартира моя. Куплена до брака, на мои деньги, в выписке из ЕГРН одна фамилия, моя девичья, я её даже не меняла. Заработок мой. Договоры с заказчиками на мне, как на самозанятой, чеки я пробиваю сама. Вадим здесь живёт, потому что я его сюда позвала. Никакого дома сына тут нет.
— Ах вот как, — сказала свекровь. — Выгоняешь?
— Нет. Я отказываю. Это разные вещи.
— Лера, собирайся, — Нина Сергеевна поднялась. — Вадим. Ты с нами или с этой?
Соня в этот момент рыгнула. Громко, на всю кухню. Лера дёрнулась, будто её облили.
Вадим посмотрел на меня. Я видела, что он ждёт. Не того, что я его остановлю, а того, что я сдамся. Что сейчас скажу: ладно, переведу, только не уходи.
— Марин, — сказал он. — Последний раз. Переведи хотя бы сто пятьдесят. Двести потом решим.
— Нет.
— Ты понимаешь, что ты меня без работы оставляешь?
— У тебя есть работа. Ты завтра на склад к восьми.
— Без нормальной работы!
— Нормальную работу дают за то, что ты умеешь. А не за то, сколько твоя жена заплатила за банкет.
Он молча прошёл в комнату. Вышел через десять минут с большой спортивной сумкой и пакетом из «Ленты», куда скомкал рубашки. Мать стояла в прихожей и держала ему дверь, как швейцар.
— Когда одумаешься, позвонишь, — сказал он мне.
— Ключи, — сказала я.
Он помедлил. Потом снял с кольца один, мой, с жёлтой резинкой, и положил на тумбочку. Второй, видимо, был у матери. Ладно. Замок поменять стоит четыре тысячи с работой, я узнавала год назад, когда заедал.
Дверь закрылась. Соня посмотрела на неё, потом на меня и сказала «па».
— Па, — согласилась я. — Ушёл па.
В субботу вызвала мастера и поменяла личинку. Вышло четыре тысячи двести, мастер был в бахилах и болтал о внуке. Соня сидела в манеже и строго наблюдала за отвёрткой.
В воскресенье получила сообщение от Галиевых: акт подписан, оплата по графику, через месяц, как в договоре. И плюс просят смету на прихожую для дочери. Я долго смотрела на эту строчку. Прихожая. Тумба, зеркало, вешалка. Ещё тысяч тридцать работы.
Ночами было хуже всего. Не от тоски, я сама удивлялась. От того, что некому подать воды, пока я качаю Соню, и некому сказать: «Слышишь, она опять дышит носом, как ёжик». Я говорила это стене. Стена соглашалась.
Вадим вернулся через восемь дней. Позвонил в домофон в половине десятого вечера, когда Соня только уснула.
— Открой, поговорить надо.
Я открыла подъезд, а дверь квартиры приоткрыла на цепочку. Он стоял в той же куртке, небритый, с пакетом мандаринов.
— Это Соне, — сказал он и сунул пакет в щель.
— Ей нельзя, она в сыпь пойдёт. Восемь месяцев.
— А. Ну тебе тогда.
Я взяла пакет. Мандарины пахли новым годом, которого у нас, видимо, не будет.
— Марин, давай нормально, — сказал он. — Бронь в «Гавани» сгорела. Лера рыдает. Артёмова мама сказала, что если мы такие нищие, то пусть свадьба будет в кафе, а они своих гостей в ресторан отдельно повезут. Ты понимаешь, какой это стыд? Две свадьбы, наша и их.
— Понимаю.
— Отец Артёма со мной больше не разговаривает. Вообще. — Он сглотнул. — Мать на меня кричит каждый день, что я тряпка и жену в руках держать не умею.
— А ты что?
— А я что. Я у неё на диване сплю. В кухне.
Я ничего не сказала. Он помолчал.
— Короче. Дай хотя бы сто. Сто, Марин. Лера нашла другой зал, подешевле, там аванс сто. Остальное мать займёт у тёти Гали. И приезжай к маме, извинись. Просто скажи, что погорячилась. Она отойдёт. И я вернусь, и всё будет как раньше.
— Как раньше, это когда ты за моей спиной обещаешь мои деньги?
— Это когда у нас семья!
— Вадим, — сказала я. — Ответь мне на один вопрос. Только честно, как тогда на кухне. Чья квартира?
— Твоя, — сказал он устало. — Сколько можно.
— Чьи сто тысяч?
— Ну твои.
— А чья семья?
Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел куда-то вбок, на лестничную клетку, где у соседки стоял детский велосипед.
— Ты всё переворачиваешь, — сказал он. — Деньги и извинения. Тогда вернусь. Это не я придумал, это нормальные условия.
— Нет, — сказала я.
— Ты пожалеешь. Одна с ребёнком, кому ты нужна.
— Себе. Соне. Галиевым ещё. Им прихожая нужна.
Он хотел что-то сказать, но в детской заплакала Соня. Сначала тихо, потом во весь голос, с обидой, как будто её разбудили не вовремя. Так оно и было.
— Иди уже, — сказала я. — Мне дочку укладывать.
Я закрыла дверь. Щёлкнул новый замок, мягко, без заедания. Четыре тысячи двести, лучшая покупка за этот месяц.
Соня сидела в кроватке, красная, мокрая, с раздутыми щеками. Увидела меня и замолчала на полувдохе, потянула руки. Я взяла её, она прижалась горячим лбом к моей шее и сразу засопела. Носом, как ёжик.
Мы постояли у окна. Тополь, гаражи, фонарь. Внизу Вадим вышел из подъезда и пошёл к остановке, не оглядываясь. Я смотрела, пока он не свернул за угол.
Не стало легче, если честно. И богаче не стало. В холодильнике полкастрюли борща и детское пюре из кабачка, на счету резерв, который теперь резерв и на развод, и на комбинезон. За садик через год платить мне. За замок я уже заплатила. Плакать одной в ванной, чтобы Соня не видела, тоже придётся мне.
Но за «Лесную гавань» я платить не стала. И за чужое собеседование тоже.
Соня уснула. Я положила её в кроватку, накрыла пледом, который связала мама в посёлке между Белкой и Жданкой, и пошла на кухню. Там на столе лежал ноутбук, открытый на смете для Галиевых. Прихожая, тумба на четыре ящика, зеркало в рост.
Я налила чай и села работать.
Иногда думаю, кого Вадим тогда, в прихожей с сумкой, считал своей семьёй. Маму с машиной, сестру с шатром или будущего начальника, который так и не стал с ним разговаривать. Нас с Соней, по-моему, в этом списке не было с самого начала. Мы были просто квартирой, в которой можно занять денег.
