Два месяца назад Артём встал на одно колено посреди двора, где под ногами хрустел гравий, и Вика сказала «да» раньше, чем он закончил фразу. Через неделю он приехал с чемоданом, поставил его в прихожей и обвёл взглядом двушку так, будто получил её в наследство. Квартира принадлежала отцу Вики — он давно перебрался на север и оставил дочери ключи со словами: «Живите, всё равно вместе будете». Вика тогда написала отцу три страницы благодарности, а Артём просто прошёлся по комнатам и повторял: «Ну красота же, а? Красота».
Дальше пошли списки, звонки, обзвоны. Ресторан не вытягивали, взяли кафе на сорок мест, и это уже казалось победой. Мать Вики, Светлана, сама договорилась о торте и цветах, всё складывалось ровно, пока не выяснилось, что со стороны Артёма едут почти все — с двумя пересадками, с детьми, с сумками, с гостинцами.
— Едут так едут, — сказала Вика. — Родня же. Не звери.
Она ещё не знала, что зверей в этой истории будет ровно столько, сколько нужно.
Лариса Петровна, мать Артёма, зашла в четверг. Не сняла куртку, прошла в комнату и стала мерить шагами пол, беззвучно шевеля губами.
— Вот тут двоих положим, — сказала она наконец. — Диван раскладной? Раскладной. В той комнате трое войдут, если по-человечески. Ещё одного можно у входа, на полу, ему всё равно.
— У входа — это где коврик? — уточнила Вика. — Как раз надпись «Добро пожаловать», человеку будет приятно просыпаться.
— Шутишь всё, — отмахнулась Лариса Петровна.
И тогда подал голос Артём. Он стоял в проёме, загибал пальцы и перечислял: дядя Валера с женой, тётя Инна, двоюродный брат с супругой и мальчишкой, ещё кто-то, ещё кто-то. Пальцев на руках не хватило, он засмеялся и начал заново.
— Ты к чему это считаешь? — спросила Вика.
— К тому, — сказал Артём легко, будто про погоду. — Родня ко мне едет на праздник, так что тебе надо уйти из квартиры на это время. К Светлане Игоревне поживёшь, тут ехать двадцать минут. А я останусь, это же мои гости, мне их встречать.
Пауза вышла короткой. Вика успела почувствовать, как холодеет кончик языка.
— То есть невеста выезжает, а гости заезжают, — сказала она. — Оригинально. Обычно наоборот: гости в гостинице, невеста в доме. Но у нас, я вижу, свадьба экспериментальная.
— Вик, ну не начинай.
— Я не начинаю, я перевожу с твоего на русский. Ты только что предложил мне выселиться из квартиры моего отца, чтобы на моей кровати выспались люди, которых я в лицо не видела.
— Правильно он говорит, — вставила Лариса Петровна. — Гостиница — это деньги на ветер. У нас так принято: приехали — разместились. Радушие называется.
— Радушие — это когда хозяйка накрывает стол, — ответила Вика. — А когда хозяйку выставляют за дверь, это называется рейд. С хорошим настроением и постельным бельём.
Тот разговор кончился ничем: Лариса Петровна ушла, поджав губы, Артём весь вечер ходил кругами и говорил, что Вика всё драматизирует. До свадьбы оставалась неделя. Платье уже ждало в салоне — взяла в прокат, красивое, с длинным рукавом, забрать надо было за день до торжества.
Через сутки Вика подняла тему сама. Спокойно, без разгона.
— Артём. Где будут спать твои гости?
— Мама всё устроит, — сказал он и улыбнулся так широко, что стало почти правдоподобно. — Всё, забыли. Вик, я на седьмом небе, а ты меня в допрос тянешь.
— Я не тяну. Я хочу услышать слово «гостиница» или слово «квартира». Одно из двух, выбирай, как в лотерее.
— Ну какая квартира, что ты. Мама всё устроит, я сказал.
— Хорошо, — кивнула Вика. — Значит, устроит. Если внезапно окажется, что «устроит» — это раскладушки в спальне, я устрою тоже. И моё «устрою» тебе понравится меньше.
— Ты вообще умеешь просто радоваться? — рассмеялся он.
— Умею. Но у меня радость с проверкой фактов.
Вечер вышел тёплым: он включил музыку, они танцевали в тесном коридоре, он целовал её в висок и шептал, что ему повезло больше всех на свете. Вика верила. Верить было легко — он говорил хорошо, ровно, с той уверенностью, с какой говорят люди, привыкшие, что им не возражают.
Утром всё было спокойно. А ближе к вечеру в дверь позвонили.
Лариса Петровна вошла со стопкой белья в руках. Наволочки, простыни, всё выглаженное, перевязанное лентой, как подарок.
— Это зачем? — спросила Вика.
— Как зачем? Гостям. В гостевой трое лягут, я уже прикинула. А в вашей спальне двое — дядя Валера с Ниной, им на полу нельзя, спины.
Вика поставила стопку на подоконник, аккуратно, двумя руками.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»?
— Нет. Первое «нет» вы слышали в четверг, второе — сейчас, третье будет громче. В моей спальне не будет ни дяди Валеры, ни его спины, ни Нины.
— Да не волнуйся ты! — Голос у Ларисы Петровны взлетел, стал жёстким и торопливым. — Неделя всего! Неделя, и вернёшься на свою кровать, никто её не унесёт! Что за люди пошли, за простыню трясутся!
— Я трясусь не за простыню, а за собственное имя на этом коврике, — сказала Вика. — И ещё меня удивляет один момент: вы расселяете людей по квартире, в которую вас пустили попить компота. Это как прийти в гости и начать переставлять чужие двери.
— Ты мне ещё дверями будешь тыкать?!
— Я вам фактами тычу, а вы уже слышите двери. Значит, факты попали.
В коридоре щёлкнул замок — Артём. Вика развернулась к нему сразу, без разбега.
— Ты говорил, что твоя мать всё устроит. Я тебе три раза сказала «нет». Почему я узнаю о расселении от неё, с бельём в руках, а не от тебя?
— Так, я в это не влезаю, — быстро сказала Лариса Петровна, надевая куртку. — Сами разбирайтесь, я вам не нянька.
Дверь хлопнула. Артём поднял ладони, как человек, сдающийся заранее.
— Вик, всё нормально. Никто у тебя тут не появится, слышишь? Мама перестраховывается, у неё характер такой.
— Характер у неё замечательный. У тебя — с секретом. Ты умеешь говорить два разных «да» двум разным людям и обоим смотреть в глаза.
— Да ты меня в вранье уличаешь на пустом месте!
— Место не пустое, — сказала Вика. — Место застелено. Стопка на подоконнике, полюбуйся.
За день до свадьбы Вика забрала платье. Несла его на руках, как ребёнка, придерживая шлейф в чехле, поднималась по лестнице медленно, чтобы не смять. У двери переложила ключи в зубы, повернула замок и вошла.
В квартире стоял гул.
Прихожая была завалена сумками, в комнате кто-то смеялся, кто-то передвигал мебель, в глубине пищал детский голос. Из спальни вышла крупная женщина в халате — тётя Инна — и всплеснула руками.
— Вот она! Невеста! Тёма, невеста пришла! Дай посмотрю на тебя, красавица, дай обниму!
— Здравствуйте, — сказала Вика ровно, не выпуская платье.
— Мы уже разложились, ты не думай, мы аккуратные, — затрещала Инна. — Валера в вашей комнате, ему спину нельзя, а мы тут все вместе, весело же, семья!
Из спальни появился Артём. Увидел Вику — и лицо у него поехало.
— А ты что здесь делаешь? — вырвалось у него.
Вопрос повис в воздухе, и в этом вопросе было всё: и белье на подоконнике, и «мама всё устроит», и танцы в коридоре, и поцелуй в висок.
— Я? — переспросила Вика. — Живу. По документам — даже законно.
— Я же тебе сказал временно съехать! Мы договаривались! — Голос у него сорвался вверх, стал резким, дёрганым. — Я тебе вчера сказал, ты кивнула!
— Я кивала, когда ты говорил, что никто здесь не появится. Кивок — не подпись, Артём. Тем более под чужим текстом.
Она положила чехол с платьем на комод, очень аккуратно, и повернулась к комнате. Восемь пар глаз смотрели на неё с добродушным любопытством.
— Уважаемые гости, — сказала Вика громко, так, что стало слышно и на лестничной клетке. — Прошу всех собрать вещи и покинуть эту квартиру. Свадьбы не будет.
Секунду держалась тишина, а потом заговорили все сразу.
— Как не будет?
— Тёма, что происходит?
— Девочка, ты нервная просто, это перед свадьбой бывает…
— Я не нервная, я информированная, — сказала Вика. — Полторы минуты, и вы поймёте разницу. Ваш Артём неделю назад объявил мне, что я должна выехать из своей квартиры, потому что к нему едет родня. Чтобы вам не тратиться на гостиницу.
— Вик, замолчи! — рявкнул Артём.
— Я предупреждала: третье «нет» будет громче. Дальше. Его мать пришла сюда с рулеткой в глазах и расселила вас по комнатам, включая мою спальню и коврик у входа. Меня при этом не спросили — видимо, решили, что девочка проглотит и не поперхнётся.
Инна медленно опустилась на стул.
— Тёма… Ты нам сказал, что невеста сама предложила к матери уехать. Сказал — рады будут.
— Он вообще талант, — кивнула Вика. — Мне в глаза говорил, что вас разместят отдельно. Вам в глаза говорил, что я в восторге. Двум сторонам — две правды, а посередине — раскладушка.
— Это временно! — Артём заходил по комнате, руки дёргались. — Это всего неделя! Ты понимаешь, сколько стоит гостиница на восемь человек?! Ты хоть считала?!
— Считала. Знаешь, что дороже гостиницы? Слово. Оно ничего не стоит, пока его держат, и обесценивается мгновенно, когда бросают.
— Да я всё делал для нас!
— Ты делал для себя, а платить назначил меня. Это не «для нас», это «за твой счёт».
Он шагнул к ней, схватил за плечо, заговорил быстро, сбиваясь:
— Ты сейчас всё портишь, слышишь?! Из-за простыней! Из-за какой-то ерунды!
Вика убрала его руку и ударила его по лицу. Не сильно — коротко, звонко. Он замолчал.
В комнате зашевелились. Кто-то уже держал телефон у уха и говорил: «Лариса, беда, приезжай». Двоюродный брат молча застёгивал сумку. Инна встала, поправила халат и сказала негромко:
— Правильно, девочка. Мы бы в гостинице переночевали, нам не привыкать. Стыдно-то как.
— А ты, Тёма, дурак, — добавил кто-то из угла. — Такую в дверь выставлять.
— Никого я не выставлял! — крикнул Артём. — Она сама!
— Сама, — согласилась Вика. — Сейчас — сама. Вещи в коридоре, обувь не забудьте, а то потом будете писать, что невеста тапки украла.
Люди выходили один за другим, кто-то жал ей руку, кто-то отводил глаза. Через десять минут в квартире осталась она, чехол с платьем на комоде и лёгкий гул в ушах.
Вика села на пол у самой двери. Она знала, что Артём стоит там, с той стороны, и не уходит.
За дверью раздались шаги — второй человек, торопливый. Голос Ларисы Петровны:
— Тёма, что тут было? Тёма!
Вика поднялась, посмотрела на кольцо на пальце, сняла его и подержала в ладони, привыкая к весу. Потом открыла дверь.
Артём стоял на пороге, за его плечом — мать, растрёпанная, без сумки, будто выбежала на пожар.
— Викочка, — начала Лариса Петровна, — ну зачем ты так, при родне… Мы же не враги, мы по-простому хотели…
— По-простому, — повторила Вика, и голос у неё дрогнул, но она не остановилась. — Скажите честно: вы бы стерпели, если бы вам чужой человек указал уйти из вашего дома? Если бы вам вечером говорили про любовь, а утром выставляли за порог ради тётушек? Если бы ваш мужчина смотрел вам в глаза и лгал так спокойно, будто читает список покупок?
Лариса Петровна открыла было рот и не нашла слов.
— Вы решили, что я проглочу, потому что молодая и влюблённая, — продолжала Вика. — Вы не со мной разговаривали, вы меня расселяли. Как диван. Диван ведь можно передвинуть, у него мнения нет.
— Я не думала так… — тихо сказала женщина.
— Вот именно. Не думали. Это и есть самое обидное — не злоба, а то, что меня просто не посчитали за человека.
Артём шагнул вперёд, потянулся обнять.
— Вик, всё, хватит, я понял, я всё исправлю…
Она вытянула руку и остановила его на расстоянии ладони.
— Не надо. Я больше не верю тому, что ты говоришь. Есть хорошее старое слово — пустослов. Так называют тех, у кого обещание живёт до следующего удобного случая. Ты пустослов, Артём. И это не оскорбление, это описание.
— Я тебя люблю!
— Я тебя тоже любила. Очень. Сильнее, чем стоило. — Она взяла его руку, разжала пальцы и положила на ладонь кольцо. — Мне сейчас больно, по-настоящему. Но эту боль я переживу. Только уже без тебя.
— Вика, подожди…
— Платье вернут в салон. Кафе отменит Светлана Игоревна. Гостям передайте, что невеста жива и здорова, просто наконец выспится в собственной спальне.
Она закрыла дверь. Тихо, без стука, дважды повернув ключ.
На лестничной площадке остались двое. Лариса Петровна прижимала ладонь к груди и думала, что эта девочка минуту назад показала ей зеркало, а в зеркале было лицо, которое ей самой не понравилось. Разговаривать сейчас бессмысленно — на взводе, обозлена. Может, вечером. Может, утром. Время как будто ещё оставалось, и от этой мысли делалось чуть легче.
Артём стоял, сжимая в кулаке кольцо. Он не понимал, как это случилось. Всё же складывалось: квартира, невеста, за которой в институте ходил табун парней, свадьба через день. А теперь у него в руках было одно кольцо, за спиной — восемь свидетелей, и впереди — очень длинный вечер.
Он поднял руку к звонку и опустил, не нажав.
Вика в квартире сняла чехол с платья, повесила его на дверцу шкафа и долго смотрела на белую ткань. Потом развернулась и пошла в спальню, где стояла её кровать. Её. Без спин, без раскладушек, без чужого белья на подоконнике.
