— Ты уезжаешь к любовнице, а мне предлагаешь содержать твою мать, которой нужны врачи и лекарства? Ты ничего не перепутал, милый?

Игорь собирал удочки. Это было первое, что я увидела, когда вернулась с работы в тот четверг. В коридоре, прислонённые к вешалке, стояли три его спиннинга в чехлах, ящик с блёснами, болотные сапоги и рыбацкий стульчик, который он купил прошлым летом и ни разу не раскладывал. Рядом громоздились два чемодана — большой синий, с которым мы когда-то летали в Турцию, и маленький, на колёсиках, который я обычно брала в командировки.

— Мы куда-то едем? — спросила я, снимая сапоги.

— Я еду, — сказал Игорь из комнаты. — Оль, иди сюда. Поговорить надо.

Я прошла на кухню, поставила на стол пакет из «Пятёрочки». Достала молоко, хлеб, пачку гречки, творог для Зинаиды Павловны — она любит пятипроцентный, не обезжиренный, — и коробку её таблеток от давления, за которыми я специально заходила в аптеку на Шаумяна, потому что в нашей, у дома, их опять не было.

Свекровь жила с нами уже четвёртый месяц. В июле она упала у себя дома, на Уралмаше, прямо в ванной, сломала руку и сильно ударилась. Неделю пролежала в больнице, а потом Игорь привёз её к нам — «пока не окрепнет». Окрепнуть у неё пока не получалось: давление скакало, рука срасталась плохо, и раз в две недели нужно было возить её на приём к травматологу и к кардиологу. Возила, понятно, я. Игорь работал прорабом на стройке в Академическом и, по его словам, уходил в шесть, а приходил к десяти.

Игорь вошёл на кухню, сел на табуретку. Пригладил волосы. Он всегда приглаживал волосы, когда собирался сказать что-то неприятное. Тридцать лет назад, когда он делал мне предложение, тоже пригладил.

— Оль, я ухожу.

Я положила творог в холодильник. Закрыла дверцу. Повернулась.

— Куда?

— К Кристине. Ты её не знаешь. Она у нас в управляющей компании работает, сметчицей. Мы уже год вместе. Я не хотел тебе врать дальше. Я же честный человек.

Честный человек. Год врал, а теперь честный. Я села напротив.

— Ну и что ты от меня хочешь? Благословения?

— Да нет, — он поморщился. — Я про маму. Мама, понимаешь, остаётся у тебя. Ну куда я её повезу? У Кристины однушка, у неё сын-подросток, там самим тесно. А маме нужен уход. Ты же с ней уже привыкла, она к тебе привыкла. Ты в поликлинике работаешь, всех врачей знаешь. А я буду переводить. Пять тысяч в месяц. Ну, может, семь, как получится.

Я посмотрела на него. Внимательно. Будто первый раз видела. Пятьдесят четыре года, живот над ремнём, седина на висках, которую он подкрашивал «Лондой» и думал, что я не замечаю. Мужчина, с которым я прожила двадцать девять лет. Который сейчас сидел на моей кухне и предлагал мне оставить у себя его мать. За пять тысяч. Ну, может, семь.

— Ты уезжаешь к любовнице, а мне предлагаешь содержать твою мать, которой нужны врачи и лекарства? — спросила я. — Ты ничего не перепутал, милый?

— Оля, ну не начинай. Ты же добрая. Ты её не бросишь.

— А ты бросишь?

— Я не бросаю! Я деньги буду давать!

— Пять тысяч. Игорь, одни её таблетки от давления стоят тысячу двести. А ещё мазь, а ещё витамины, а ещё такси до поликлиники, потому что на автобусе с рукой она не может. А ещё продукты. Она, знаешь ли, тоже ест.

— У неё пенсия есть!

— Есть. Двадцать три тысячи. И где эта пенсия, Игорь?

Он замолчал. Отвёл глаза. И я вдруг поняла, что задала очень правильный вопрос.

Дело в том, что пенсия Зинаиды Павловны приходила на её карту. А карта эта с июля была у Игоря. Он сам так решил: «Мама, тебе с рукой неудобно в банк ходить, давай я буду снимать и покупать тебе всё нужное». Свекровь даже оформила на него какую-то доверенность у нотариуса, когда ещё лежала в больнице. Я тогда не вникала. Мне казалось — сын, мать, какие тут могут быть вопросы.

И вот четыре месяца я покупала ей лекарства, творог, кефир, мазь для руки, такси до поликлиники — всё это со своей зарплаты. Сорок одна тысяча, администратор регистратуры в детской поликлинике. А Игорь говорил: «Мамины деньги я откладываю. На всякий случай. Вдруг операция понадобится».

— Где мамина пенсия, Игорь? — повторила я.

— На книжке, — буркнул он.

— На какой книжке?

— На сберегательной. Ну что ты пристала? Это мамины деньги, не твои.

— Конечно, не мои. Мои — это те, на которые она четыре месяца живёт.

Игорь встал. Резко, так, что табуретка скрипнула.

— Короче, Оля. Я тебе всё сказал. Мама остаётся. Деньги я буду переводить. Квартиру эту, — он обвёл рукой кухню, — мы потом разделим, по-хорошему. Пополам. Она же общая, в браке куплена. А пока живи. Я не зверь.

— Спасибо, — сказала я. — Ты очень щедрый.

Он не услышал иронии. Ушёл в коридор, стал натягивать куртку. Я сидела на кухне и смотрела в окно, на соседний дом, где в окне третьего этажа уже лет десять висела одна и та же новогодняя гирлянда, мигавшая круглый год.

А потом из комнаты свекрови, маленькой, бывшей детской, где когда-то жил наш сын Денис, раздался голос. Тихий, но очень отчётливый:

— Игорёша. Зайди-ка ко мне.

Игорь застыл в куртке, с одним натянутым рукавом. Я тоже застыла. Мы оба были уверены, что Зинаида Павловна спит. В это время она всегда спала — после обеда принимала таблетки и засыпала часа на два. Но дверь в её комнату была приоткрыта. И, видимо, всё это время…

— Мам, я тороплюсь, — сказал Игорь.

— Ничего. Пять минут подождёт твоя сметчица.

Игорь посмотрел на меня. Я пожала плечами. Он вздохнул, стянул куртку обратно и пошёл в комнату. Я пошла следом. Не знаю, имела ли я право, но мне никто не запретил.

Зинаида Павловна сидела на кровати, опираясь спиной на две подушки. Маленькая, сухая, в вязаной жилетке поверх ночной рубашки. Правая рука в лонгете лежала на одеяле. Очки на цепочке, кроссворд на коленях — она все кроссворды из «Аргументов и фактов» решала за час, я ей специально покупала. На тумбочке стояла её чашка с синими незабудками, которую я привезла из её квартиры, потому что она ни из какой другой пить не хотела.

— Сядь, — сказала она сыну.

Он сел на краешек стула. Я осталась в дверях.

— Оля, ты тоже сядь. Тебя это касается больше, чем его.

Я села на Денискину старую тахту.

— Значит, ты уходишь, — сказала Зинаида Павловна. Не спросила, а именно сказала. — К Кристине. Сметчице. С сыном-подростком.

— Мам, ты подслушивала?

— Я не подслушивала. Я лежала у себя в комнате. А ты орал на всю квартиру. Это разные вещи. — Она поправила очки. — Значит, меня ты оставляешь Оле. За пять тысяч.

— За семь, — сказал Игорь. — Может.

— Может, — повторила она. — Игорёша, а где моя пенсия?

Он покраснел. Не просто покраснел — пошёл пятнами, как в детстве, наверное, когда разбивал соседское окно. Я никогда не видела его таким.

— Мам, она на книжке. Я же говорил.

— Покажи книжку.

— Она… она дома. У… у меня в машине. Я потом привезу.

— Игорёша, я тебе пятьдесят четыре года мать. Я тебя насквозь вижу. Ты врёшь так же, как в третьем классе врал про двойку по русскому. У тебя левый глаз дёргается.

Игорь машинально потёр левый глаз. Я чуть не рассмеялась.

— Сколько ты снял с моей карты? — спросила Зинаида Павловна.

— Мам, ну…

— Сколько?

Он молчал. Потом выдавил:

— Я в долг взял. Нам с Кристиной надо было… ну, на первый взнос. Мы ипотеку хотим. Двушку в Солнечном, в новостройке. Я верну. С процентами.

— Сколько?

— Ну, всю пенсию за четыре месяца. И ещё… ещё с накоплений твоих. С той книжки, которая на похороны.

Зинаида Павловна долго молчала. Я смотрела на неё и боялась, что сейчас у неё подскочит давление. Но она сидела очень прямо, только пальцы здоровой руки сжимали край одеяла.

— На похороны, — сказала она наконец. — Я двадцать лет откладывала. По тысяче, по две. Двести восемьдесят тысяч. Чтобы вам не тратиться, когда я помру. Чтобы ты, Игорёша, не бегал по родне и не занимал. А ты на них двушку в Солнечном покупаешь. Сметчице.

— Мам, я верну…

— Помолчи. — Она повернулась ко мне. — Оля. Ты знала?

— Нет, Зинаида Павловна. Честное слово, нет. Я думала, он ваши деньги откладывает.

— Я так и поняла. — Она кивнула. — Ты четыре месяца меня кормила на свою зарплату. Я же вижу, что ты себе сапоги новые так и не купила, хоть и собиралась. В старых ходишь, они у тебя текут, я слышала, как ты в прихожей носки меняешь.

Мне стало неловко. Я и не думала, что она замечает такие вещи.

— Игорёша, — снова обратилась она к сыну. — Доверенность, которую я тебе в больнице подписала, — какая она?

— Обычная. На получение пенсии. И на распоряжение счетами.

— И на распоряжение квартирой?

Игорь вскинул голову. Я тоже. Мы оба уставились на неё.

— Мам, ты о чём?

— О том, что ты мне в больнице подсунул бумагу, а я без очков была, с рукой в гипсе и под уколами. Ты сказал: «Мама, это для пенсии». А я потом, когда Оля мне очки привезла, попросила медсестру дать мне копию посмотреть. У нотариуса копия осталась, медсестра позвонила, и мне по телефону зачитали. Там написано: «с правом распоряжения принадлежащим мне имуществом, включая продажу и дарение квартиры». Я всё знаю, Игорёша. Я четыре месяца ждала, когда ты сам мне скажешь. Думала — может, на всякий случай оформил. Может, чтобы за квартирой присматривать. А ты, выходит, её продавать собрался?

У меня внутри всё похолодело. Квартира Зинаиды Павловны — двухкомнатная сталинка на проспекте Космонавтов, с высокими потолками и балконом с балясинами, где она сорок лет выращивала петунии. Квартира, которую она получила от завода, а потом приватизировала. Её единственное жильё.

Игорь вскочил.

— Мама, ты всё не так поняла! Я ничего не собирался продавать! Просто на всякий случай! Мало ли что! Ты пожилой человек!

— Сядь, — сказала она таким голосом, что он сел. — Я пожилой человек, да. Но не дура. Ты продал бы мою квартиру, купил двушку в Солнечном, а меня оставил бы у Оли. За пять тысяч. Может, за семь.

В комнате стало очень тихо. Было слышно, как на кухне капает кран, который Игорь обещал починить ещё в сентябре.

— Мам, — наконец сказал он, и голос у него стал жалобный, детский. — Ну ты же всё равно у нас живёшь. Зачем тебе пустая квартира? Она простаивает. Коммуналку за неё платить. А мне жить негде. Кристина ребёнка хочет. Ей сорок один, ей торопиться надо.

— Тебе жить негде? — переспросила Зинаида Павловна. — А эта квартира, в которой ты сейчас сидишь?

— Это Олина. Ну, наша общая. Я её Оле оставлю. Почти. Пополам поделим, ей хватит на однушку.

Я не выдержала:

— Подожди. Ты хочешь продать мамину квартиру, отсудить у меня половину этой и при этом оставить маму мне? Игорь, ты серьёзно?

— А что такого? Ты же всё равно с ней сидишь!

Зинаида Павловна вдруг засмеялась. Тихо, хрипловато, но засмеялась. Мы оба уставились на неё.

— Знаешь, Игорёша, — сказала она, отсмеявшись. — Твой отец, царствие ему небесное, был пьяница и гулёна. Но такой сволочью, как ты, он не был никогда. Он хоть уходя дверь за собой закрывал. А ты уходишь и ещё всё из дома выносишь.

— Мама!

— Иди. Иди к своей сметчице. Удочки свои не забудь. И карту мою оставь на тумбочке.

— Мам, я…

— Карту, Игорёша.

Он полез в карман куртки, долго рылся, достал зелёную карту и положил на тумбочку рядом с чашкой с незабудками. Потом посмотрел на нас обеих — на мать на кровати и на меня на тахте — и сказал:

— Вы ещё пожалеете. Обе. Вы без меня пропадёте.

И ушёл. Мы слышали, как он гремит в коридоре удочками, как матерится, задев чемоданом косяк, как хлопает дверь. Потом стало тихо.

Зинаида Павловна взяла карту, повертела в пальцах.

— Оля, — сказала она. — Можно тебя попросить? Принеси мне чаю. И валидол. И телефон мой. Мне надо подумать.

Я принесла. Она выпила чай, сунула под язык таблетку и долго сидела молча. Я тоже сидела. Не знала, что сказать. Мне было жалко её. И себя. И почему-то даже Игоря — того, тридцатилетней давности, который приглаживал волосы, делая мне предложение на скамейке у Плотинки.

— Оля, — сказала наконец свекровь. — Ты, наверное, теперь меня выставишь. Я пойму. Ты мне никто. Невестка. Бывшая уже, считай.

— Зинаида Павловна, вы что такое говорите?

— Правду говорю. С какой стати тебе меня кормить? Сын родной бросил, а невестка будет кормить? Так не бывает.

— Бывает, — сказала я. — Я вас кормила четыре месяца, пока Игорь «откладывал». И дальше буду. Не выгоню.

Она посмотрела на меня поверх очков. Долго смотрела.

— Знаешь, Оля, я ведь тебя не любила. Когда Игорёша тебя привёл в восемьдесят шестом, я думала — ну что за девка, худая, в очках, ни кожи ни рожи. Я ему другую хотела. Светку Морозову с нашего подъезда, у неё отец в горкоме был. А он тебя выбрал. Я тебе потом лет пять жизни не давала. Помнишь?

— Помню, — улыбнулась я. — Вы мне сказали, что у меня пирожки как подошва.

— Подошва и были. Ты тесто не умела делать. Я потом тебя научила.

— Научили.

— А сейчас вот лежу и думаю: а ведь Светка Морозова меня бы и на порог не пустила. А ты четыре месяца мне таблетки покупаешь. Носки в прихожей меняешь, а мне творог пятипроцентный берёшь.

Она отвернулась к окну. Я увидела, что у неё блестят глаза.

В ту ночь мы обе не спали. Около двенадцати я услышала, как она шаркает тапками в коридоре, и вышла. Зинаида Павловна стояла на кухне и пыталась одной рукой достать с верхней полки банку с мукой.

— Вы что делаете? — испугалась я.

— Пирожки, — сказала она. — Не спится. А когда мне не спится, я пеку. Всю жизнь так. Помоги-ка.

И мы пекли пирожки. Ночью. Я месила тесто, она командовала, сидя на табуретке с рукой на подушечке: «Не так, Оля, не мни его, как бельё, ласковей, ласковей». Начинку сделали из капусты с яйцом — больше ничего в холодильнике не нашлось. Духовка у нас старая, «Гефест», печёт неровно, левый край подгорает, и Зинаида Павловна заставляла меня каждые пять минут поворачивать противень.

— Вот, — сказала она, когда первая партия вышла румяной. — Теперь не подошва.

— Теперь не подошва, — согласилась я.

Мы ели горячие пирожки в два часа ночи и запивали молоком. И Зинаида Павловна рассказывала мне про своего мужа, Игорева отца, которого я почти не застала, — как он однажды пропил её зимние сапоги, а потом три месяца работал в две смены, чтобы купить ей новые, финские, лучше прежних. «Пить он пил, — сказала она, — но долги всегда отдавал. Это у Игорёши не в него».

Я впервые за тридцать лет видела, как она смеётся, вспоминая что-то хорошее. Оказалось, у неё ямочка на левой щеке. Как у Игоря. Как у нашего Дениса.

На следующий день, в пятницу, Зинаида Павловна попросила меня отвезти её к нотариусу. Я взяла отгул. Мы вызвали такси, я помогла ей одеться — пальто с каракулевым воротником, шапку-таблетку, которую она называла «моя парадная», перчатки, одну на здоровую руку. На вторую не налезала из-за лонгеты.

Нотариус, Елена Викторовна, оказалась женщиной лет шестидесяти, в строгом костюме, с короткой седой стрижкой. Она выслушала Зинаиду Павловну очень внимательно, задавала вопросы, иногда переспрашивала.

— Значит, вы хотите отменить доверенность, выданную сыну?

— Хочу.

— Это несложно. Доверенность можно отменить в любой момент, это право того, кто её выдал. Я оформлю распоряжение об отмене, внесу его в реестр. После этого любой нотариус и любой банк увидят, что доверенность недействительна. И сыну вашему мы отправим уведомление, чтобы он знал.

— Отправляйте, — сказала Зинаида Павловна. — Пусть знает.

— Что-то ещё?

Свекровь помолчала. Посмотрела на меня. Потом снова на нотариуса.

— Да. Ещё квартира. Я хочу, чтобы она досталась Оле.

Я подскочила на стуле.

— Зинаида Павловна, вы что?! Не надо! У вас сын!

— Сын у меня есть, — спокойно сказала она. — Сын, который украл мои похоронные. Сын, который хотел продать мою квартиру и бросить меня на чужого человека. А ты, Оля, этот чужой человек. Который меня не бросил.

Нотариус кашлянула.

— Зинаида Павловна, давайте разберёмся, какой вариант вам подходит. Можно составить завещание — тогда квартира перейдёт Ольге после вашей смерти. Но имейте в виду, завещание вы можете изменить в любой момент, а сын может его оспаривать. Можно оформить дарение — тогда квартира перейдёт к Ольге сразу, вы потеряете право собственности. Но я бы на вашем месте рассмотрела третий вариант.

— Какой?

— Договор пожизненного содержания с иждивением. Это разновидность договора ренты. Вы передаёте квартиру Ольге в собственность, а она обязуется пожизненно вас содержать: обеспечивать жильём, питанием, уходом, лекарствами. В договоре можно прописать всё подробно — что именно она должна делать, на какую сумму в месяц. И главное: вы сохраняете право пожизненно жить в этой квартире или в той, где захотите. Если Ольга перестанет выполнять обязательства, вы можете расторгнуть договор и вернуть квартиру через суд. Это защищает и вас, и её.

— А сын? — спросила я. — Он ведь может сказать, что я его маму обманула.

— Может сказать что угодно, — ответила нотариус. — Но договор заверяется нотариально, я лично удостоверюсь, что Зинаида Павловна в здравом уме и понимает, что подписывает. Мы можем сделать видеозапись. Можем попросить справку от психиатра, что она дееспособна, — это часто делают, чтобы потом никто не смог оспорить. А квартира, полученная вами по такому договору, Ольга, это не дар — это сделка, где вы платите уходом. Но поскольку получили вы её не на общие деньги супругов, а за собственный труд, то при разводе ваш муж на неё претендовать… скажем так, у него это вряд ли выйдет. Это моё личное мнение, но лучше вам после развода оформить, чтобы совсем никаких вопросов.

Зинаида Павловна выслушала и кивнула.

— Вот. Это мне подходит. Пожизненное содержание. Оля, ты согласна меня содержать? Пожизненно?

Я сидела, и у меня в голове шумело. Сапоги текут. Зарплата сорок одна тысяча. Муж ушёл к сметчице. А свекровь, которая тридцать лет назад говорила, что у меня пирожки как подошва, предлагает мне свою квартиру на Космонавтов.

— Зинаида Павловна, — сказала я. — Я вас и без квартиры содержать буду.

— Знаю, — ответила она. — Потому и отдаю.

Мы оформили всё в три визита. Нотариус действительно потребовала справку от психиатра — и Зинаида Павловна потом всем рассказывала, как бодро она решила для врача все задачки на память, и врач даже удивился: «Вы, бабушка, у меня умнее половины молодых». Сделали видеозапись, где свекровь чётко сказала, что делает это по своей воле и ни на кого не в обиде, кроме сына. Это она сама добавила — нотариус только покачала головой.

В договоре мы прописали всё. Что я обеспечиваю её питанием, лекарствами по назначению врачей, оплачиваю коммуналку за её квартиру, вожу на приёмы. Что объём содержания — не меньше двух прожиточных минимумов в месяц, как и требует закон. Что она имеет право жить там, где хочет: у меня или у себя.

Пенсию её мы оформили обратно на неё. Новую карту она получала уже сама, в банке, с паспортом и с моей поддержкой под локоть. Двести восемьдесят тысяч похоронных, конечно, было уже не вернуть. Но Зинаида Павловна сказала:

— Ничего. Новые отложу. Ещё лет двадцать поживу, успею.

Игорь объявился через три недели. Видимо, когда пришло уведомление от нотариуса об отмене доверенности. Позвонил мне вечером, кричал так, что я отодвинула телефон от уха.

— Ты что сделала?! Ты маму настроила против меня! Она мне доверенность отменила! Я в банк пришёл — мне говорят: недействительна!

— Я ничего не делала, Игорь. Это твоя мама. Она взрослый человек.

— Она больной человек! Она не соображает! Ты ей голову задурила!

— Она соображает лучше тебя. У неё справка есть. От психиатра.

Он замолчал. Потом спросил другим голосом, осторожным:

— Какая справка?

— Обыкновенная. Что она дееспособна. Для нотариуса нужна была.

— Для какого нотариуса? Что она там ещё подписала?

Я подумала. Говорить или нет? И решила — пусть знает. Сам выбрал.

— Договор пожизненного содержания с иждивением. Квартира на Космонавтов теперь моя. А я обязана твою маму содержать до конца её дней. Что я, собственно, и делала последние четыре месяца. Только теперь это по закону.

Тишина в трубке была долгой. Я даже подумала, что он отключился.

— Ты… ты украла у меня мамину квартиру, — наконец сказал он.

— Нет, Игорь. Ты сам её отдал. Когда сказал: мама остаётся у тебя, за пять тысяч. Может, за семь. Вот она и осталась. Со всем, что у неё есть.

Он бросил трубку.

Я положила телефон на стол и долго сидела, глядя на него. Руки дрожали. Мне всё казалось, что я сделала что-то нехорошее, что-то стыдное. Взяла чужое. Зинаида Павловна вышла из своей комнаты, постояла в дверях, потом подошла и положила здоровую руку мне на плечо.

— Он звонил? — спросила она.

— Звонил.

— Кричал?

— Кричал. Сказал, что я украла у него квартиру.

Она помолчала.

— Оля, запомни одну вещь. Украсть можно только то, что человеку принадлежит. А мою квартиру ему никто не дарил. Он её просто заранее посчитал своей. Так бывает с детьми, которых сильно любили. Это я виновата, я его так воспитала. А ты не виновата ни в чём. Иди спать.

Потом были суды. Игорь подал на развод и раздел имущества — нашу с ним двушку на Белореченской, купленную в браке, суд поделил пополам. Я выплатила ему его половину. Денег у меня, конечно, таких не было. Но Зинаида Павловна сказала:

— Сдавай мою квартиру. Я всё равно у тебя живу. Сталинка на Космонавтов хорошо сдаётся, там рядом метро.

Я сдала её молодой паре с маленьким ребёнком — они так радовались высоким потолкам и балкону с балясинами, что Зинаида Павловна, когда приехала посмотреть, растаяла и разрешила им оставить её петунии. Из этих денег я платила ипотеку, которую взяла, чтобы выкупить у Игоря его половину нашей квартиры.

А ещё Игорь пытался оспорить договор ренты. Пришёл в суд с адвокатом, говорил, что мать была не в себе, что её запугали, что я её обманула. Адвокат его, молодой лощёный парень в узком костюме, долго рассказывал про «пожилого беспомощного человека под влиянием невестки».

А потом слово дали Зинаиде Павловне.

Она встала. В той самой шапке-таблетке, в пальто с каракулем. Лонгету с руки к тому времени уже сняли. Посмотрела на сына. Потом на судью.

— Ваша честь, — сказала она. — Я не беспомощная. Я тридцать восемь лет отработала главным бухгалтером на Уралмашзаводе. Я цифры понимаю лучше, чем этот мальчик в узких штанах. Мой сын снял с моей карты пенсию за четыре месяца и двести восемьдесят тысяч моих похоронных. На первый взнос за квартиру для своей сожительницы. А потом хотел продать мою квартиру по доверенности, которую подсунул мне в больнице под уколами. Если вы хотите, я вам принесу выписки из банка. Там всё видно. Каждое снятие. А невестка моя кормила меня на свои деньги и сапоги себе так и не купила. Вот так, ваша честь. Ещё вопросы будут?

В зале стало тихо. Даже лощёный адвокат перестал постукивать ручкой по папке.

Судья, женщина с усталым лицом, долго смотрела на Зинаиду Павловну. Потом на Игоря.

— Истец, — сказала она. — Вы ознакомлены с банковскими выписками, о которых говорит ваша мать?

Игорь молчал. Его адвокат что-то зашептал ему на ухо. Игорь покачал головой. Потом встал и сказал:

— Я отзываю иск.

Мы вышли из суда вдвоём, Зинаида Павловна держала меня под руку. Было уже начало марта, снег на тротуарах раскис, и мои новые сапоги — я всё-таки купила их, в январе, на распродаже — чавкали в каше.

— Оль, — сказала свекровь. — Ты не думай, я его не прокляла. Он сын мой всё-таки. Я ему ещё позвоню, когда он отойдёт.

— Я понимаю, Зинаида Павловна.

— А похоронные он мне вернёт. Не все, но вернёт. Пусть хоть по тысяче в месяц. Я ему скажу: верни матери то, что взял, тогда поговорим.

— Скажите.

— Скажу, — она кивнула. — Пусть учится. В пятьдесят четыре года поздно, конечно, но лучше поздно, чем никогда.

Сметчица Кристина бросила Игоря в апреле. Узнали мы это от нашего сына Дениса — он живёт в Тюмени, работает инженером на нефтянке, и отец ему, оказывается, иногда звонил жаловаться. Ипотеку в Солнечном им так и не одобрили — у Игоря нашлись просроченные кредиты, о которых я даже не знала. А без ипотеки и без маминой квартиры Игорь Кристине стал неинтересен. Сын-подросток у неё, как сказал Денис, «вообще с ним не разговаривал, только кивал из-за компа».

— Мам, — сказал мне тогда Денис по телефону. — Он к тебе не просился обратно?

— Нет пока.

— Попросится, — уверенно сказал сын. — Он к бабушке уже просился. Звонил ей, говорил, что жить негде, что снимает комнату в коммуналке на Вторчермете.

— И что бабушка?

Денис засмеялся.

— Бабушка ему сказала: «Игорёша, я тебя к Оле пустить не могу. Это её квартира. А моя квартира теперь тоже её. Так что иди проси у неё. Только сначала верни мне двести восемьдесят тысяч».

Игорь пришёл в мае. Позвонил в дверь, когда мы с Зинаидой Павловной сидели на кухне и перебирали рассаду — она решила, что раз уж петунии у квартирантов, надо вырастить новые, для нашего балкона. На столе стояли пластиковые стаканчики с землёй, лежали пакетики с семенами, и вся кухня пахла сырой землёй и весной.

Я открыла. На пороге стоял Игорь. Похудевший, в мятой куртке, с пакетом из «Магнита».

— Привет, Оль, — сказал он. — Я маме творог принёс. Пятипроцентный.

Я молча смотрела на него.

— Можно войти?

— Мама на кухне, — сказала я. — Можешь отдать ей творог. А потом решишь сам, что дальше.

Он прошёл на кухню. Остановился в дверях. Зинаида Павловна сидела за столом, в фартуке, с перемазанными землёй пальцами, и сажала семечко петунии в стаканчик.

— Мам, — сказал он. — Привет.

— Привет, Игорёша, — ответила она, не поднимая головы. — Творог принёс?

— Принёс.

— Поставь в холодильник. И садись. Будешь петунии сажать.

Он постоял. Потом снял куртку, сел к столу, взял стаканчик. Неуклюже насыпал в него землю — половина просыпалась на клеёнку. Зинаида Павловна вздохнула и показала, как надо. Он стал сажать. Медленно, сосредоточенно, высунув кончик языка, как в детстве, наверное, когда рисовал.

Я стояла в дверях и смотрела на них. На мать и сына, которые молча сажали петунии на моей кухне. На старую женщину в фартуке и немолодого мужчину в мятой рубашке.

— Оль, — сказал вдруг Игорь, не поднимая головы. — Я верну. Мамины деньги. Я на вторую работу устроился. Охранником, в ночь. По пять тысяч в месяц буду отдавать.

— Может, по семь, — сказала Зинаида Павловна.

— Может, по семь, — повторил он. И я увидела, как он покраснел. Понял.

Обратно я его не пустила. Ни тогда, ни потом. Он приходит по воскресеньям, раз в две недели. Приносит маме творог. Сидит час, пьёт чай из своей детской кружки с олимпийским мишкой, которую Зинаида Павловна, оказывается, тоже хранила все эти годы и привезла из своей квартиры. Иногда помогает по мелочи: кран тот самый, капающий, наконец починил. Деньги переводит. Правда, по пять. Не по семь.

Зинаида Павловна каждый раз записывает в тетрадку, сколько он вернул. Тетрадка в клеточку, на обложке написано её аккуратным бухгалтерским почерком: «Долг Игоря». Пока вернул тридцать пять тысяч. Осталось двести сорок пять.

— Ещё четыре года, — говорит она. — Как раз до моего восьмидесятидвухлетия. Ничего, доживу. Мне теперь есть для чего.

А я… Я живу. Работаю всё там же, в регистратуре. Квартиранты на Космонавтов исправно платят, и ипотеку я гашу понемногу. Летом мы со свекровью ездим на её дачу в Монетный — оказывается, у неё и дача есть, маленькая, шесть соток, с покосившимся домиком. Игорь про дачу забыл, а она молчала. «Про дачу он не спрашивал, — сказала она мне хитро. — А я не говорила».

Иногда соседки во дворе меня спрашивают: «Оль, а ты чего свекровь-то не сдала сыну? Он же ушёл, это его мать, пусть он и мучается».

А я не знаю, что им ответить. Наверное, так: когда я выходила замуж, я брала не только Игоря. Я брала и его маму. Его семью. И если Игорь от этой семьи отказался, это не значит, что я тоже должна отказаться.

Хотя, конечно, квартира на Космонавтов тоже сыграла свою роль. Не буду врать. Без неё было бы тяжело.

Но я бы и без неё не выгнала. Честное слово. Зинаида Павловна это знает. Поэтому и отдала.

А вы как считаете: правильно ли сделала свекровь, что отдала квартиру невестке по договору ренты, а не родному сыну, пусть даже он и оступился? И права ли Ольга, что не пустила мужа обратно, хотя он вроде бы исправляется и возвращает долг? Или кровь — это кровь, и сына надо было простить? Напишите в комментариях, очень хочется услышать ваше мнение.

Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории — здесь каждый день новая жизнь, о которой хочется поспорить.

Оцените статью
— Ты уезжаешь к любовнице, а мне предлагаешь содержать твою мать, которой нужны врачи и лекарства? Ты ничего не перепутал, милый?
20 лет муж раздавал мою картошку друзьям мешками: но я перестала делать запасы на чужих