Егор вошёл в комнату первым, за ним, поджав губы, — Раиса Павловна, и по тому, как они встали рядом, плечом к плечу, Ярослава поняла: репетиция была.
— Вот полюбуйся, — сказал Егор громко, будто зал был полон. — Я месяц ей каталог показывал. Месяц! Пальцем тыкал: смотри, вот этот, серый, с отливом. А она мне: «Красиво, тебе пойдёт». И всё. Всё, понимаешь? Ни рубля.
— Красиво же, — спокойно отозвалась Ярослава, откладывая книгу на подлокотник. — Я не соврала ни единым словом. Тебе бы правда пошло.
— Мне пойдёт! Мне пойдёт, а покупать кто будет, дух святой?
Раиса Павловна опустилась на край дивана так осторожно, словно диван был чужой, а не куплен на деньги, которые она сама никогда не считала.
— Ярославочка, ты не обижайся, но со стороны виднее, — начала она голосом, каким объявляют неизлечимый диагноз. — Я всё вижу. Всё-всё. Туфли эти твои. Юбка. Скороварка. Холодильник, между прочим, немаленький.
— Огромный, — согласилась Ярослава. — В него даже совесть поместилась бы. Если бы была.
— Ты не паясничай! — вспыхнул Егор. — Мать дело говорит! У тебя жакет новый, кофта новая, костюм этот брючный, я его на вешалке видел, там ценник висел, я не слепой!
— Не слепой, — кивнула она. — Наблюдательный. Меня всегда восхищала эта твоя черта: ценники ты читаешь лучше, чем квитанции.
— А постельное бельё?! — Егор шагнул ближе, голос дал трещину и полез вверх. — Шёлковый халат! Косметика — целый набор, я цену видел, за эти деньги ноутбук берут! И ноутбук ты, кстати, тоже взяла! Парикмахер твой раз в месяц! Бассейн! Ты в бассейн ходишь, Ярослава, за деньги, в воде плаваешь за деньги!
— Ужасно, — сказала она. — Вода, представь себе, платная. Мир жесток.
— Хватит! — Раиса Павловна прижала ладонь к груди. — Ты посмотри, как она с тобой разговаривает. Сын мой в чём ходит? В старом. А она вся с иголочки. Разве это по-людски? Разве это жена?
Ярослава молчала. Смотрела то на одного, то на другую, и молчание её было терпеливым, как у человека, который считает до конца, прежде чем ответить.
— Вы закончили? — спросила она наконец. — Или есть ещё пункты? Я хочу отвечать по порядку, иначе собьюсь, а сбиваться нельзя, у нас тут, я смотрю, серьёзная ревизия.
— Мы закончили, — процедил Егор.
— Отлично. Тогда садись, разговор небыстрый. — Она поднялась, и в комнате стало как-то тесно от её роста. — Начнём с географии. Ты сейчас стоишь в квартире, первоначальный взнос за которую внесла я. Из денег за дедов дом. Помнишь, я тебе рассказывала, как за этот дом воевала?
— При чём тут дом? — буркнул он.
— При том, что мне двадцать лет объясняли, что я — второй сорт. Сестра родила двойню, потом ещё одного, и мне вздохнули в лицо: «Слава, ты сильная, тебе не надо, всё уйдёт Милане». Я тогда поняла главное: за спиной у меня стена, и стена эта — я сама.
— Опять твоя песня про красный диплом, — фыркнул Егор.
— Опять, — согласилась она. — Я его получила через нервный срыв, через год, когда руки тряслись так, что ложку роняла. Никто мне ничего не подарил. Ни рубля, ни слова. Дед один сдержал обещание, поделил дом между внучками, а моя родня потом полгода уговаривала меня отписать долю сестре, потому что «у неё дети, а у тебя ничего». И я сказала: «нет». Первое настоящее «нет» в моей жизни.
Раиса Павловна поджала губы.
— Ну и жадная же ты.
— Бережливая, — поправила Ярослава. — Жадный — это тот, кто считает чужие туфли. Бережливый — тот, кто платит за квартиру, в которой эти туфли стоят в прихожей.
— Идём дальше, — она загнула палец. — Ипотека. Оформлена на меня. Плачу её я. Проценты — я, тело кредита — я, страховка — тоже, представь, я. Коммунальные — я. Еда в холодильнике, который вы так трогательно вспомнили, — я.
— Я тоже вкладываюсь! — крикнул Егор.
— Во что? — Она наклонила голову. — Правда, во что? Скажи, я запишу. Полгода назад ты пришёл и сообщил, что «финансовую тактику в семье надо менять». Слово-то какое красивое — тактика. Я согласилась. Помнишь, как быстро согласилась? Ты ещё удивился.
— Помню, — угрюмо сказал он.
— Я согласилась потому, что хотела посмотреть, что ты сделаешь с этой свободой. — Ярослава улыбнулась одними губами. — Ты сделал следующее: перестал давать в общий котёл и стал жить, как сыр в масле, только сыр был не твой и масло не твоё.
— Как ты смеешь! — задохнулась Раиса Павловна.
— Смею. Я купила ему кроссовки — те самые, о которых он вздыхал полтора месяца. Купила спортивный костюм. Он, кстати, до сих пор лежит на полке, ни разу не надёванный, будто музейный экспонат. Я водила его в кино. Я платила в кафе. Я оплачивала поездки, билеты, подарки его родне на все праздники.
— Мне подарки не нужны! — вскинулась Раиса Павловна.
— Нужны, — мягко сказала Ярослава. — И это нормально. Ненормально другое: получать подарок и на следующий день считать, во сколько мне обошёлся мой собственный шампунь.
— Ты меня унижаешь! — Егор дёрнул воротник рубашки. — При матери унижаешь!
— Нет, милый. Унижение — это когда взрослый человек стоит посреди чужой квартиры и требует, чтобы ему купили костюм, вместо того чтобы отложить на него самому. Я всего лишь называю вещи их именами. Это не унижение, это инвентаризация.
— У тебя зарплата больше! Значит, ты обязана!
— А вот тут остановись. — Голос её стал ровным и очень твёрдым. — Я сама решаю, куда идёт мой заработок. Ни ты, ни твоя мать не имеете никакого права указывать мне, как жить. Я не отчитываюсь. Ни за туфли, ни за бассейн, ни за косметику, ни за парикмахера.
— Ты жена!
— Я жена, а не касса самообслуживания.
— Ты слышишь, что она говорит? — Раиса Павловна повернулась к сыну. — Слышишь? Она нас за людей не считает!
— Считаю, — сказала Ярослава. — Именно поэтому и разговариваю честно, а не киваю с милым лицом третий год подряд. Я, между прочим, кивала долго. Слишком долго.
— Знаешь, что о тебе на работе говорили? — вдруг выпалил Егор, и лицо его перекосило. — Что ты через постель поднялась! Что ты не умом, а иначе! Я эти сплетни отметал, я тебя защищал!
Ярослава посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула, будто получила недостающую деталь к схеме.
— Спасибо. Вот теперь всё встало на места.
— Что встало?!
— Ты хранил эту грязь, как заначку. На чёрный день. Чтобы однажды достать и швырнуть. Знаешь, чем отличается муж от мужчины, который просто живёт рядом? Муж, услышав такое, ломает сплетнику разговор. А ты — сохранил. Про запас.
— Я не это имел в виду!
— Ты именно это имел в виду. И я тебе отвечу один раз. Я поднималась зубами и локтями, из отдела в три человека, где меня поливали за каждую ступеньку. Мне было двадцать четыре, и я плакала в подъезде, чтобы дома не заметили. А теперь мне говорят, что я — «через постель», и тот же человек требует у меня костюм. Мироздание с юмором.
— Собирай вещи, — сказала она просто.
Стало тихо. Раиса Павловна привстала и снова села.
— Что ты сказала? — переспросил Егор.
— Я сказала: собирай вещи и покинь мою квартиру. Альфонс мне не нужен. Я мечтала о муже — о человеке, с которым тепло и надёжно. А получила того, кто завидует моей зарплате и имеет наглость требовать её себе.
— Ты… ты сейчас пожалеешь.
— Я жалею только о трёх годах, которые платила за иллюзию, — сказала Ярослава. — Дорогая, надо признать, вышла подписка.
— Егорушка, не горячись, — засуетилась Раиса Павловна. — Она сгоряча, женщины всегда сгоряча…
— Я не сгоряча, — отрезала Ярослава. — Я это решила ещё на слове «скороварка».
Егор ушёл в спальню и начал греметь дверцами шкафа — громко, показательно, чтобы слышали. Раиса Павловна дважды заходила к нему, шептала, тянула за рукав, а он отмахивался и швырял в сумку рубашки как попало.
Ярослава села в кресло, вытянула ноги и открыла книгу на заложенной странице. Ни одной слезинки. Ни одного шага в сторону спальни.
— Ты бы поговорила с ним, — не выдержала Раиса Павловна. — Он же уйдёт.
— Он взрослый человек, — не поднимая глаз, ответила Ярослава. — У него есть ноги, воля и мать. Три опоры. Устоит.
Телефон зазвонил. На экране высветилось «Инга». Ярослава сбросила вызов — быстро, незаметно — и поднесла аппарат к уху.
— Да, привет, — сказала она тепло, с той самой интонацией, которую Егор не слышал от неё месяцев восемь. — Нет-нет, я почти закончила с домашними делами. Ещё немного, и я полностью свободна. Да. Вся в твоём распоряжении.
В дверях спальни застыл Егор с сумкой в руке. Раиса Павловна медленно поднялась с дивана, лицо у неё вытянулось.
— Конечно, жду, — продолжала Ярослава. — Я тоже соскучилась. Всё, целую.
Она положила телефон на подлокотник и вернулась к книге.
— Это кто был? — хрипло спросил Егор.
— Это, — она перевернула страницу, — уже не твоя территория. Ты как раз с неё съезжаешь.
— Егор, идём! — Раиса Павловна схватила сумку сына. — Идём, ты видел? Видел? Ещё не развелась, а уже кому-то звонит! Может, это давно тянется!
Егор прошёл мимо жены нарочито медленно, ожидая, что она встанет. Она не встала. Только проводила его взглядом, внимательно, до самой двери.
Замок щёлкнул. Стало тихо.
На улице шёл дождь, мелкий и колючий, и он прошибал куртку насквозь.
— Что я натворил, — сказал Егор вслух. — Что я сейчас натворил.
— А что ты натворил? — Раиса Павловна поправила капюшон. — Ты правду сказал. Вот какая у тебя жена, сынок. Вот какая.
— Помолчи. Пожалуйста. Просто помолчи минуту.
— Ах, вот как. — Она отступила на шаг. — Я, значит, виновата. Ну и стой тут. Стой.
Она развернулась и пошла к остановке, обиженно вскинув голову. Егор остался один — с сумкой, из которой торчал рукав рубашки, и с ощущением, что земля стала скользкой.
Через пятнадцать минут подъезд открылся. Ярослава вышла в лёгком плаще, с зонтом, спокойная, будто спускалась не после разгрома, а после обычного вечера.
— Ещё здесь? — спросила она. — Хочешь, вызову тебе такси? У меня приложение открыто, машина будет через четыре минуты.
— Слава… — Он шагнул к ней. — Слушай, я…
— Не надо «слушай». Мы всё сказали. Причём вы вдвоём сказали значительно больше.
— Я не хотел так.
— Ты хотел ровно так, — ответила она без злости, буднично. — Ты хотел, чтобы я испугалась. Чтобы догоняла, хватала за рукав и обещала костюм. Так вот: страх — плохая валюта, Егор. У меня её не принимают.
К бордюру подкатила машина, мигнула фарами. Ярослава сложила зонт, открыла заднюю дверь.
— Ты правда уезжаешь? — глухо спросил он. — Сейчас? Вот так?
— Да. И знаешь, что самое неприятное для тебя? — Она уже садилась. — Я не спрошу, куда пойдёшь ты. Ни сегодня, ни завтра. Мне больше не интересно.
Дверь закрылась. Машина тронулась, мазнув светом по мокрому асфальту, и свернула за угол.
Егор стоял с сумкой в руке и понимал очень простую вещь: она не выгнала его в сердцах. Она его вычеркнула — ровно, аккуратно, одной линией. И линия эта была проведена давно, ещё на слове «скороварка».
