— Саш, ты лежи, только поставь что-нибудь, — сказала Кира в трубку. — Мы к маме едем, а не к тебе. К часу будем.
— Что-нибудь — это на восьмерых? — уточнила я.
— Ну я не знаю. Пельмени свари. Только Аделька пельмени не ест, ты же помнишь, ей котлетки. И Платону лук не клади.
Было воскресенье, двадцать седьмое сентября, десять утра. Я лежала под двумя одеялами с температурой тридцать восемь и два, и голова гудела, как наш бумажный резак.
— Кира, я правда заболела. Может, в этот раз без нас?
— Так мы тебя и не трогаем, — удивилась она. — Мы с мамой посидим. Ты даже не выходи, мы тихо.
— Кир, кто готовить будет?
— Игнат пусть в «Слату» сходит, там всё готовое. Аделе только котлеты не забудьте, она без котлет плачет.
Она положила трубку. Игнат стоял в дверях спальни в трениках и всё слышал.
— Да я понял, — он почесал затылок. — Схожу. Пельмени, котлеты, хлеб. Что ещё взять-то?
— На восьмерых возьми. И мне мёда.
— Может, я им позвоню? Скажу, что ты болеешь.
— Она знает, Игнат. Я ей только что сказала.
Трёхкомнатная квартира на Байкальской у нас с Игнатом общая, купленная в браке. Свекровь, Евдокия Павловна, третий год живёт у нас: осенью двадцать четвёртого ей стало тяжело одной на пятом этаже без лифта, и Игнат перевёз её в нашу маленькую комнату вместе с её креслом и радиоприёмником. А с октября того же года каждое воскресенье к часу дня к нам приезжает Игнатова сестра Кира с мужем Ренатом и тремя детьми и уезжает в семь.
Сначала я этому радовалась. Потом начала считать. Работа у меня такая: я мастер участка в типографии, у меня тиражи и сроки, и я привыкла, что у каждой цифры есть конец. Обед на восьмерых выходит у меня примерно в три с половиной тысячи. Воскресений за два года набралось около ста. Сто на три с половиной — триста пятьдесят тысяч. С собой за всё это время Кира привезла один раз арбуз, прошлым августом.
Первыми начались звонки по субботам.
— Саш, ты завтра что готовишь? Платон варёный лук не ест, ты в суп не клади. А Аделька сейчас только котлеты, у неё период.
Потом стало удобно оставлять у нас детей.
— Мы с Ренатом в торговый центр на пару часиков, ладно? Дети у мамы посидят.
Пара часиков кончалась в половине седьмого, а дети сидели у меня на кухне: Евдокия Павловна после обеда спит.
Потом пропали контейнеры. В семь вечера Кира открывала мой шкаф и раскладывала остатки обеда по пластиковым контейнерам с зелёными крышками.
— Это Ренату на работу, у него обед в сухомятку. Я потом верну.
Из двадцати контейнеров, которые я покупала двумя наборами в «Слате», в шкафу у меня осталось шесть.
— Саш, ну хочешь, я сам к ним съезжу, заберу, — предлагал Игнат.
— Не надо, — говорила я. — Неудобно.
Он и не ездил. Игнат ставит двери в новостройках и ссориться не любит ни с кем, особенно с сестрой.
Один раз, весной, я всё-таки спросила:
— Кир, а может, вы в следующее воскресенье что-нибудь с собой привезёте? У меня в субботу смена, тираж горит.
— Саш, ты чего, — искренне удивилась Кира. — Мы к маме едем, а не к тебе. Мама же у тебя живёт, не у меня.
Двадцать седьмого Игнат сходил в «Слату». Я слышала из спальни, как в час хлопнула дверь и Адель закричала «бабуля». Потом в квартире стало шумно и вкусно запахло жареным. Через полчаса в спальню заглянула Адель.
— Тётя Саша, ты болеешь?
— Немножко, Аделька.
— А котлеты будут?
— Дядя Игнат купил.
— Из магазина?
— Из «Слаты».
— Ладно, — вздохнула Адель, как взрослая, и закрыла дверь.
В семь Кира заглянула ко мне в спальню, уже в куртке.
— Саш, ты как? Мы тут котлеты Адельке забрали, ей на садик. В твоих этих, с зелёными крышками, ладно?
— Ладно, — сказала я в подушку.
В шкафу у меня осталось четыре контейнера.
***
Вечером в спальню пришла свекровь со стаканом тёплого молока с мёдом и села в ногах.
— Сашка, — сказала она. — Я вот сижу и думаю. Я у Киры когда последний раз была?
— Не помню, Евдокия Павловна.
— А я помню. На Аделькин день рождения, позапрошлой весной. Три часа посидела, и Ренат меня обратно повёз, потому что у них, говорит, тесно, а у меня давление. А мне у них нравится. У Мирки хомяк новый, мне Платон рассказывал. Я хомяка не видела.
— Так они же к вам каждое воскресенье ездят.
— Ой, Сашка, — свекровь усмехнулась. — Сегодня Кира со мной двадцать минут поговорила, потом в телефон. Ренат с Игнатом футбол смотрели. Дети на кухне котлеты твои ели. Вот и всё моё воскресенье.
— Котлеты были магазинные.
— Тем более. Я бы к ним поехала. Хоть бы раз у дочки за столом посидеть, чтобы она меня кормила, а не ты.
Я выпила молоко и полежала, глядя в потолок. А потом спросила:
— Евдокия Павловна, а вы правда бы поехали? В это воскресенье?
— Да хоть в каждое, — сказала свекровь. — Мне в радость.
— А если Кира обидится?
— На мать? — Евдокия Павловна поправила очки. — Пусть попробует. Я её всю жизнь кормила, пусть хоть месяц она меня покормит.
— Только скажите, если устанете. Через весь город всё-таки, через Ангару.
— Сашка, я третий год дальше поликлиники не выбираюсь. Не устану.
***
В субботу, третьего октября, я уже стояла на ногах. В обед я набрала Киру и включила громкую связь, чтобы слышала свекровь.
— Кир, привет. Мы завтра к часу. Мама хочет к тебе.
— В смысле к нам? — Кира, кажется, что-то уронила. — Куда к нам?
— На Ново-Ленино, Кир. Мама соскучилась, говорит, хомяка не видела. Мы с Игнатом её привезём.
— Саш, у нас не убрано вообще. И у меня ничего нет.
— Ты не суетись, мы к маме едем. То есть с мамой к тебе. Поставь что-нибудь. Игнат, кстати, варёный лук не ест, а мама сейчас только котлеты.
Свекровь, сидевшая рядом в кресле, беззвучно затряслась от смеха и показала мне большой палец.
— Это кто сказал, что мама только котлеты? — подозрительно спросила Кира.
— Это я, — громко ответила Евдокия Павловна. — Здравствуй, дочь. Котлеты и чтобы с подливой.
— Мам, ну ты-то куда.
— К тебе. К часу. Ты что, мать не пустишь?
Кира сказала, что пустит, конечно, и положила трубку. Игнат, который всё это слушал из коридора, вошёл в комнату с очень несчастным лицом.
— Саш, может, не надо? Она же обидится.
— На что? Мы к ней в гости едем, с мамой. Она к нам два года так ездит, ни разу не обиделась.
— Ну это другое.
— Чем?
Игнат подумал и не нашёл чем.
***
В воскресенье, четвёртого октября, ровно в час мы стояли у Киры под дверью: я, Игнат и Евдокия Павловна в своём выходном пальто. Игнат держал в руках арбуз, последний в «Слате», привозной.
— Это вам, — сказал он, когда Ренат открыл. — От нас.
— О, арбуз, — обрадовался Ренат. — Проходите. Кира на кухне, у неё пельмени.
— Мам, ты надолго? — спросила Кира из кухни, вытирая руки.
— До семи. Игнат меня заберёт, у него режим.
Пельмени оказались магазинные, из пачки, а котлеты Кира не успела.
— Я с работы в пятницу в десять пришла, — объясняла она, раскладывая по тарелкам. — Мам, ты ешь пельмени. Котлеты в следующий раз.
— Я подожду, — согласилась свекровь, и у Киры дрогнула ложка.
Квартира у них была двухкомнатная, тесноватая, но тёплая. Мирослава сразу утащила бабушку смотреть хомяка.

— Бабуль, это Пломбир. Он белый, видишь?
— Вижу. Толстый какой. Его мама кормит или он сам добывает?
— Сам, — сказала Мирослава. — У Платона из рюкзака печенье таскает.
Потом к бабушке на колени залезла Адель и так и сидела. Евдокия Павловна съела тарелку пельменей и протянула пустую.
— Кирочка, а ещё можно? Я пельменей за жизнь много съела, но у тебя за столом вкуснее.
— Мам, это из «Слаты», — растерялась Кира.
— Ну и что. Ты их варила.
На кухне, когда мы остались вдвоём, Кира шёпотом спросила:
— Саш, а это надолго? Ну, вот это всё.
— Мама хочет. Ты же видишь, как она с Аделькой сидит.
— Ну да, — Кира вздохнула. — У меня она так никогда не сидела.
Мы просидели до семи и уехали.
В машине Игнат долго молчал, а потом сказал:
— Слушай, а мне понравилось. Сидишь, тебя кормят, футбол. Я теперь Рената понимаю.
— Я Кире с тарелками помогала, если что, — сказала я.
— Ну, я в целом.
— А мне Пломбир понравился, — сказала с заднего сиденья свекровь. — Хозяйственный, всё в щёки складывает. В Киру пошёл.
***
В субботу, десятого, я снова позвонила.
— Кир, мы завтра к часу, как всегда.
— Саш, это теперь что, каждую неделю?
— Мама хочет. Мы к маме едем, ты же знаешь.
— Мама у вас живёт.
— Вот видишь, ей и хочется куда-нибудь выйти.
Одиннадцатого Кира сварила суп с луком.
— Мам, тут лук, — Платон показал ложкой.
— Ешь, мне некогда было его вылавливать.
Платон вылавливал лук ложкой и складывал на край тарелки горкой, а Игнат, которому полагалось его не есть, съел две тарелки и не заметил.
В два часа я встала из-за стола.
— Кир, мы с Игнатом в торговый центр на пару часиков, ладно? Ему ботинки на зиму нужны, у него старые протекли. Мама у вас посидит.
— А вы куда? — Кира даже ложку отложила.
— В «Модный квартал». Мы к шести вернёмся.
Игнат молча пошёл одеваться, а в машине у моста засмеялся.
— Саш, ты страшная женщина.
— Тебе ботинки нужны или нет?
— Сорок третий размер, — вздохнул Игнат.
Мы купили ботинки и сели в кафе на третьем этаже.
— Саш, она ж не со зла, — сказал Игнат, размешивая сахар. — Она правда думает, что к маме ездит.
— Я знаю. Я и не злюсь.
— А зачем тогда это всё?
— Чтобы она сама посчитала. Я ей ничего говорить не буду, ни слова.
— А если не посчитает?
— Тогда будем ездить дальше. Маме же нравится.
Первый раз за два года в воскресенье у меня не было ни одной грязной тарелки. Вернулись мы без пятнадцати семь.
— Вы где были так долго? — спросила Кира в прихожей. — Шесть же сказали.
— На мосту стояли, — сказал Игнат и посмотрел в пол.
— Мама три раза чай просила, — сказала Кира. — А у меня ещё посуда с обеда стоит.
Евдокия Павловна сидела на диване с Аделью и Платоном и учила их играть в дурака.
— Кира, — сказала она с дивана, — у тебя дети в карты играть не умеют. Как вы живёте вообще.
Кира выглядела так, будто это она весь день разгружала машину с бумагой.
***
В субботу, семнадцатого, Кира позвонила мне сама, раньше, чем я успела набрать.
— Саш, вы завтра тоже приедете?
— Если мама захочет.
— Я уже поняла, — мрачно сказала Кира. — Котлеты ей с подливой?
— И побольше.
— Саш, у меня фарша килограмм, на всех не хватит.
— Хватит. Мама три съест, Игнат три, а дети твои котлеты и так каждый день едят.
В воскресенье, восемнадцатого, котлеты были, и гречка, и салат из капусты, и компот. Евдокия Павловна съела две котлеты и попросила третью.
— Кирочка, хорошие котлеты. Мягкие. Ты в фарш хлеб кладёшь?
— Батон, мам. Как ты учила.
— А я и забыла. Ещё положи.
Игнат тоже съел три.
После обеда Кира мыла посуду, а я вытирала.
— Саш, — сказала она, не оборачиваясь, — а у тебя посудомойка есть?
— Нет. Руками.
— И ты каждую неделю вот так? На восьмерых?
— Привыкла.
Кира ничего не ответила, только включила воду погорячее.
А в семь, когда мы уже стояли в прихожей, Игнат вдруг вернулся на кухню.
— Кир, а можно мне с собой парочку? На работу завтра. У тебя правда вкусно, как у мамы.
Кира открыла рот, закрыла, потом молча достала из своего шкафа контейнер, положила в него три котлеты и протянула брату.
— Только контейнер верни, — сказала она. — Это из набора.
— Обязательно, — сказал Игнат совершенно искренне.
Я стояла в прихожей и застёгивала сапоги очень долго. Евдокия Павловна рядом со мной кашлянула в платок, и я точно знала, что это не кашель.
***
В субботу, двадцать четвёртого, Кира не звонила. Я позвонила сама.
— Кир, мы завтра к часу.
— Хорошо, — сказала Кира и положила трубку.
— Обиделась? — спросила свекровь из кресла.
— Устала, по-моему.
— Это ничего. Кто устал, тот и считать начинает. Я по себе знаю.
Двадцать пятого октября у неё был накрыт стол, как на праздник. Кира сделала позы, штук сорок, с бульоном внутри, как делала когда-то Евдокия Павловна.
— Кир, ты их прямо как мама лепишь, — сказал Игнат с полным ртом.
— Мама лучше лепила.
— Я и сейчас не хуже могу, — сказала Евдокия Павловна. — Только руки уже не те. Положи-ка мне ещё одну.
Ренат съел штук восемь и откинулся на стуле, а Евдокия Павловна взяла уже пятую.
— Мам, тебе плохо не будет? — спросила Кира.
— Мне хорошо, — сказала Евдокия Павловна. — Мне у тебя четвёртое воскресенье хорошо.
И вот тут Кира не выдержала. Она поставила миску с бульоном на стол чуть сильнее, чем нужно, и сказала:
— Вы что, каждое воскресенье теперь?
За столом стало тихо. Даже Адель перестала стучать ложкой.
— Кир, — сказал Ренат, — а чего ты злишься?
— Я не злюсь. Я просто спрашиваю. Я каждую субботу по магазинам, в воскресенье с утра у плиты, а потом посуда до ночи. У меня неделя одна, Ренат. И она кончается.
— Мы к ним два года так ездили, — Ренат сказал это совсем спокойно, как будто говорил про запчасти. — Каждое воскресенье. Я посчитал вчера, пока ты в «Слате» была. Четыре воскресенья у нас — одиннадцать тысяч на продукты. Я чеки твои сложил. А Саша так сто раз.
— Ты чеки сложил? — удивился Игнат.
— Я ж автослесарь, у меня всё по заказ-нарядам. Без бумажки машину не отдаю.
Кира посмотрела на него, потом на меня. Я ничего не сказала. Я и так знала, что у меня получилось триста пятьдесят тысяч, но вслух говорить это не собиралась.
— Мы же к маме ездили, — сказала Кира. — А не к ней.
— Кирочка, — ласково сказала Евдокия Павловна, — так и я сейчас к тебе езжу. А ты всё на Сашку смотришь.
— Мам, мне нравится, когда бабушка у нас, — подала голос Мирослава. — И хомяк её любит.
— Это потому что бабушка ему семечки носит, — сказал Платон.
— Ну и что. Он к ней сам вылезает.
Кира села. Взяла позу, откусила и долго жевала. Потом сказала тихо, ни к кому особенно:
— Два года. Я ведь ни разу не считала.
Больше в тот вечер про это не говорили. Мы досидели до семи, Ренат завернул тёще позы с собой, в фольгу. Контейнеров Кира больше не доставала.
В машине свекровь долго молчала, а у самого дома сказала:
— Сашка, позы у Киры лучше моих стали. Ты ей только не говори.
— Могила, — пообещала я.
***
В воскресенье, первого ноября, в десять утра у меня зазвонил телефон. Звонила Кира, хотя в такую рань по воскресеньям она раньше не объявлялась.
— Саш, привет, — голос у неё был осторожный. — Вы что, опять к нам?
— Мама ещё не решила, — сказала я. — Она хомяка вчера вспоминала.
Свекровь за столом отставила чашку и стала слушать.
— Саш, а ты ведь специально, да? — вдруг спросила Кира. — Ну, ездить к нам.
— Мама хотела, Кир. И хомяка посмотреть.
— Ага, — Кира хмыкнула. — Я тут ночью думала. Давай по очереди. Одно воскресенье у вас, одно у нас. И каждый что-то привозит. Чтобы не одна стояла у плиты, а вместе. Мама пусть ездит, куда хочет, хоть каждую неделю, я только рада. Но по-честному.
— Подписано в печать, — сказала я.
— Что?
— У нас в типографии так говорят, когда макет согласовали и можно печатать.
— А, — сказала Кира. — Ну тогда сегодня мы к вам. Я солянку сварила, большую кастрюлю. Хлеб вы купите, ладно?
— Не вопрос.
— И скажи Игнату, что котлеты я ему в этот раз не дам. Он мой контейнер так и не вернул.
Я положила трубку. Евдокия Павловна сняла очки и вытерла их краем кофты.
— Ну вот, — сказала она. — Давно бы так. Сашка, хлеба возьми бородинского, Ренат его любит.
В час дня в дверь позвонили. На пороге стояла Кира с большой эмалированной кастрюлей, обёрнутой в полотенце, за ней Ренат с детьми. Под мышкой у Киры была стопка моих пластиковых контейнеров, вымытых, с зелёными крышками, перевязанная детской ленточкой. Она протянула её мне вместе с кастрюлей.
— Это твои. Я по всей квартире собирала. У Рената два в гараже было, с гайками.
— Мы и хлеб взяли, — Ренат показал пакет. — Кира сказала, вы купите, а я на всякий случай. Свой хлеб не помешает.
— Бородинский мы тоже купили, — сказала я.
— Ну и ладно, съедим два, — Ренат уже снимал куртку. — Нас восемь человек.
Из комнаты вышел Игнат, и Кира сразу повернулась к нему.
— Где мой контейнер?
— На работе, — честно сказал Игнат. — В нём саморезы.
Евдокия Павловна выглянула из комнаты, посмотрела на стопку и стала считать, шевеля губами.
— Четырнадцать, — сказала она. — А крышек двенадцать.
— Две у Платона, — сказала Кира. — Он из них что-то для машинок строит.
— Мост через Ангару, — сказал из прихожей Платон и стал развязывать ботинки.


















