— Сумки свои мы в багажник поставим, а крысу эту карманную дома оставь, нечего ей в машине воздух портить и на природе путаться, — командирским тоном заявила свекровь.
Она по-хозяйски отодвинула ногой мои любимые домашние тапочки и уверенно перешагнула через порог квартиры.
На часах была половина седьмого утра субботы.
Я молча смотрела на две колоссальные, вызывающе пустые хозяйственные сумки. Золовка Лариса аккуратно пристроила их у моих ног.
Они зияли пустым нутром, напоминая голодные рты птенцов-переростков, уверенных, что им сейчас туда сгрузят половину дачного урожая.
Никаких приветствий. Никаких вопросов о наших планах.
Нас с мужем просто поставили перед фактом: к нашим тихим, тщательно спланированным дачным выходным присосались два прожорливых родственных клеща.
Моя свекровь Клавдия Игнатьевна и её сорокапятилетняя дочь стояли с такими лицами, словно два рыжих таракана по-хозяйски шевелили усами на моей чистой кухне, искренне недоумевая, почему я не рада их появлению.
Из коридора неслышной тенью выплыла Марфа.
Моя шестилетняя чихуахуа остановилась ровно между пустыми баулами Ларисы. Она прижала уши и выдала такое низкое, утробное рычание, словно в её крошечном теле внезапно проснулся ротвейлер.
Марфа людей в целом терпела, но свекровь и золовку ненавидела абсолютно, искренне и взаимно. У собаки безошибочно работал радар на тех, кто пытался сдвинуть её с любимого пледа или хозяйской шеи.
— Я с этой злой тварью в одном салоне не поеду, — скривилась Клавдия Игнатьевна, снимая лёгкое пальто так, словно уже прописалась у нас в прихожей. — Леша, скажи жене, пусть закроет собаку в ванной. Ей там корма насыпьте, не помрёт. А я сяду впереди. Лариска сзади. Поехали, а то солнце высоко, день пропадает.
— Собака на дачу приглашена. В отличие от некоторых других пассажиров, — спокойно ответила я, глядя прямо в глаза свекрови.
Алексей, вышедший из спальни с сумкой-холодильником, остановился.
Мой муж прекрасно знал повадки своей родни. Поэтому он никогда не просил меня уступать ради надуманного родственного долга.
— Мам, Лар, мы едем вдвоем, — твердо сказал Леша, опуская сумку на пол. — Мы никого не звали.
— Ой, ну какие счеты между своими! — отмахнулась Лариса, профессионально игнорируя слово «нет». — Дома духота невыносимая. В машине всё равно два места сзади пустуют, что вам, жалко? Мы вам там поможем… морально.
Она деловито оглядела прихожую и продолжила:
— Мариночка, а огурцы пошли уже? А клубнику свежую уже собрала? А то прошлогоднюю из морозилки пора доставать, мне место под новые заморозки нужно. Кабачки, наверное, переросли, резать пора?
Её взгляд жадно скользнул по нашему холодильнику.
Я мысленно вздохнула. В биологии это называется паразитизмом, в нашей семье — приятным сюрпризом от родственников.
— Значит так, — Алексей не стал вступать в дискуссию о кабачках. — За рулем сегодня Марина. Я еду рядом с ней. Вы, раз уж навязались, молча садитесь назад. Марфа едет в своей переноске, пристегнутая, как всегда. Кого не устраивает — автобус до дачи ходит от автовокзала в девять утра.
Клавдии Игнатьевне перспектива сидеть рядом с ненавистной собакой не понравилась.
Но перспектива остаться в душном городе и самой покупать себе еду не понравилась ей еще больше. Тараканьи усики дрогнули, но отступления не произошло.
Всю дорогу до дачи на заднем сиденье стоял непрерывный гул. Родственницы планировали отдых.
Они расписывали его с той деловитой наглостью, с которой саранча обсуждает меню на пшеничном поле.
— Приедем, сразу позавтракаем, — вещала Клавдия Игнатьевна, перекрывая шум мотора. — Я потом в шезлонге полежу, спину прихватило. А после обеда, Леша, ты меня на местный рынок отвезешь. Там, говорят, сметана деревенская дешевая.
— А я зелени настригу, смородины соберу, — вторила Лариса, похлопывая по своим сдутым сумкам. — И огурчиков. Мне банки закрывать надо.
Я вела машину и слушала этот праздник потребительства.
Удивительно, как люди умеют мысленно распоряжаться чужим бензином, чужим трудом и чужим временем, даже не делая пауз на вдох.
Марфа, сидевшая в переноске между ними, не сводила с женщин немигающего взгляда. Стоило Ларисе произнести слово «огурчики», собака издавала короткое, предупреждающее ворчание, словно заранее пересчитывала пупырчатые овощи на грядках.
Мы приехали около девяти.
Я еще не успела заглушить двигатель, как Клавдия Игнатьевна выпорхнула из машины с проворством, никак не вяжущимся со спиной. Она прямой наводкой пошла на веранду.
Через секунду свекровь уже царственно восседала в моем любимом плетеном кресле с мягкой подушкой.
Лариса бросила свои баулы прямо у кромки грядок, словно помечая территорию.
— Ну, где тут у нас завтрак? На природе аппетит зверский, — деловито обернулась она ко мне.
Я достала из нашей сумки-холодильника два небольших пластиковых контейнера и термос. Внутри лежали ровно четыре бутерброда с бужениной и зеленью — наш с Лешей расчет на утренний перекус.
Свекровь вытянула шею.
— И это всё? — ее брови поползли вверх. — Марина, ты хозяйка или кто? На даче всегда должен быть полный холодильник! Мужика кормить надо, да и мы с дороги.
— Полный холодильник, Клавдия Игнатьевна, — ровным тоном ответила я, ставя контейнеры на стол, — имеет одно интересное физическое свойство. Он становится полным только после того, как кто-то берет свой кошелек, идет в магазин, покупает продукты на свои деньги, а потом везет их сюда. Волшебная скатерть-самобранка в комплектацию нашей дачи не входит.
Лариса примирительно хихикнула, пытаясь свести всё в шутку:
— Ой, ну ладно тебе, Марин! Давай эти поделим на четверых, как раз по бутербродику выйдет. А к обеду ты нам сварганишь что-нибудь существенное. Картошечки натушишь, салатик нарежешь. Мы же гости — с нас только аппетит!
Я посмотрела на её довольное лицо. В моей голове щелкнул невидимый тумблер.
В моей голове всплыла отличная житейская мудрость: гостеприимство заканчивается там, где начинается наглость, возведенная в ранг семейной традиции.
— Аппетит — это прекрасно, — улыбнулась я самой холодной из своих улыбок. — Именно для такого прекрасного аппетита я приготовила особый расчет.
На стене нашей веранды висела небольшая меловая доска. Обычно мы с Лешей писали на ней списки дачных дел. Я взяла влажную губку, стерла старые надписи и взяла кусок мела.
Скрип мела по доске прозвучал в утренней тишине как щелчок захлопнувшейся мышеловки.
Я вывела крупными буквами:
Тарифы на гостеприимство (для тех, кто приехал без приглашения):
1. Поездка в машине туда-обратно — уборка веранды (подмести, вымыть пол).
2. Продукты на завтрак, обед и ужин — прополка грядки с морковью.
3. Пользование шезлонгом и креслом — чистка мангала.
4. Сбор овощей с собой — полив теплицы (двадцать пятилитровых леек).
Я отступила на шаг и постучала мелом по доске.
— Вот ваше меню, дорогие гости. Расчет принимается исключительно физическим трудом.
Клавдия Игнатьевна выдавила смешок, уверенная, что я ломаю комедию.
— Ой, Маринка, ну и шутница ты. Прямо юмористка. Леша, скажи жене, пусть на стол накрывает, мы с дороги устали.
Алексей, который в этот момент переодевался в рабочее, вышел на веранду с двумя кистями и банкой краски.
— Мама, это не шутка. Вы приехали с пустыми руками уничтожать наши продукты и вывозить наш урожай. Так что бери веник, а Лариса пусть идет к моркови. Или вон, автобусная остановка за лесом.
Лариса вспыхнула:
— Я сюда отдыхать приехала, а не в земле ковыряться!
— Замечательно, — кивнула я, указывая рукой в сторону калитки. — Автобус в город идет в 10:15. Пассажиров там полоть не заставляют. Правда, билеты платные.
Родственницы молча переглянулись.
Уезжать им было невыгодно — они уже потратили время и твердо вознамерились получить свою порцию бесплатного отдыха. Видимо, решили взять нас измором.
Алексей забрал один бутерброд, налил себе из термоса ароматный ягодный отвар и ушел к забору, оставив сестре на видном месте вторую пару строительных перчаток.
Лариса перчатки проигнорировала. Она демонстративно фыркнула и пошла на лужайку, где стоял раскладной шезлонг.
И тут на сцену вышла Марфа.
Собака просекла расстановку сил мгновенно. Как только Лариса с комфортом раскинулась на шезлонге, закрыв глаза, Марфа подошла к ней. Секунд десять чихуахуа гипнотизировала золовку взглядом снизу вверх. Затем она легко запрыгнула на самый край шезлонга — в ногах у Ларисы.
Лариса дернула ногой.
— А ну пошла отсюда, блохастая!
Марфа не сдвинулась ни на миллиметр. Она лишь медленно, словно гусеничный трактор, поползла вверх по шезлонгу, вдавливая свое маленькое тельце в бок золовки.
Лариса попыталась сдвинуть ее рукой.
В ту же секунду Марфа не просто зарычала. Она приподняла верхнюю губу, обнажив ряд белоснежных, острых как иглы зубов. Собака смотрела Ларисе прямо в зрачки взглядом матёрого хищника, загнавшего добычу в угол.
Золовка взвизгнула, подскочила так, словно под ней включили кипятильник, и ретировалась на неудобный складной табурет.
Марфа деловито свернулась клубком на освободившемся месте, положила морду на лапы и тяжело вздохнула, показывая, как трудно в наши дни отвоевывать недвижимость у оккупантов.
— Какая невоспитанная, агрессивная псина! — возмутилась с веранды Клавдия Игнатьевна, поудобнее устраиваясь в моем кресле.
Марфа приоткрыла один глаз. Ее маленькая собачья голова заработала. Она спрыгнула с шезлонга и мелкой рысью направилась к свекрови.
Я напряглась, ожидая драки. Но Марфа включила актрису погорелого театра. Она подошла к Клавдии Игнатьевне, опустила уши, завиляла хвостом и тихонько, просительно заскулила.
Свекровь расплылась в злорадной улыбке.
— Вот! Поняла, кто в доме хозяин! Иди сюда, крыса, так и быть, поглажу, раз хозяйка тебя не воспитывает.
Она наклонилась и похлопала себя по коленям. Марфа, с видом величайшего смирения, запрыгнула свекрови на колени. Клавдия Игнатьевна победно посмотрела на меня, занося руку для поглаживания.
Из-за раннего выезда Марфа утром почти не гуляла. А после долгой дороги я так и не успела вывести её за калитку: весь двор сразу заполнили распоряжения родственниц.
Марфа заволновалась. Она несколько раз переступила лапами на коленях свекрови и неожиданно испачкала её светлые летние брюки. После этого собака испуганно спрыгнула и спряталась за моими ногами.
Визг Клавдии Игнатьевны распугал ворон на ближайших трех участках.
— Ах ты дрянь! Ах ты мерзавка! Марина, убери свою собаку, она мне штаны испортила!
— Собака на нервной почве страдает недержанием, — невозмутимо парировала я, подавая свекрови рулон бумажных полотенец. — Вы же сами ее позвали. Животное распереживалось от внезапной ласки.
Пока Клавдия Игнатьевна ругалась и замывала брюки у уличного рукомойника, время подошло к полудню. Природа брала свое, и животы незваных гостий начали предательски урчать.
Лариса подошла к холодильнику и распахнула его.
Внутри сиротливо лежали два замаринованных стейка, три помидора, огурец и небольшой кусок сыра — наш с Лешей обед.
— Я не поняла, а мы что есть будем? — возмутилась золовка.
Я подошла к холодильнику, закрыла дверцу и достала из кармана листок бумаги.
— Вот дорога до сельского магазина. В списке то, чего хватит на четверых. Купите — будем готовить.
— А деньги? — Лариса протянула руку.
Я молча указала на меловую доску. В графе «Продукты» я дописала мелом: «Обед оплачивают те, кто неожиданно захотел обедать».
— Леша! — крикнула свекровь, выходя с мокрым пятном на штанах. — Твоя жена над нами издевается! Сходи в магазин, у меня ноги болят!
Алексей, методично водивший кистью по доскам, даже не обернулся.
— Мам, я занят. Хотите есть — магазин в пятнадцати минутах ходьбы.
Спустя десять минут пререканий, поняв, что бесплатный суп им в рот никто не зальет, родственницы злобно зашептались и поплелись за калитку.
Марфа проводила их до самых ворот. Она стояла у забора и смотрела им вслед.
На ее морде читалось такое глубокое профессиональное удовлетворение, словно она только что с позором выгнала со двора чужую собаку. Она даже перестала рычать.
Вернулись они через полчаса. Злые, потные, с небольшим целлофановым пакетом.
Они принесли буханку хлеба, пачку самых дешевых бумажных сосисок, десяток яиц и пачку печенья. Заявленного богатого обеда за свой счет они не потянули, но всю дорогу громко возмущались грабительскими ценами.
Лариса с размаху поставила пакет на стол и села.
— На. Готовь.
Я заглянула в пакет. Усмехнулась.
Достала из-под навеса мангал, поставила его перед золовкой, вручила ей пакет с углем, жидкость для розжига, шампуры и щипцы.
— Раз ты купила сосиски, то готовить их для своей компании будешь сама. Услуги персонального шеф-повара вы не оплатили.
— Я не умею разжигать эту дрянь! — взвилась Лариса.
— Ничего, — я ласково похлопала ее по плечу. — Интернет в помощь.
Следующие сорок минут стали лучшим бесплатным представлением в моей жизни.
Лариса поливала уголь жидкостью так, словно пыталась потушить пожар, а не разжечь его. Клавдия Игнатьевна сидела поодаль, гордо отвернувшись. Она считала себя старшей гостьей, которой не пристало пачкать руки в саже. Угли чадили, гасли, воняли химией.
В конце концов, Лариса не выдержала и заорала:
— Лешка! Помоги!
Муж велел всем отойти от мангала, разровнял залитые угли и подождал несколько минут, пока резкий запах и избыток паров выветрятся. Затем собрал уголь горкой и поджёг его сбоку длинной каминной спичкой. Угли постепенно занялись.
— Дальше сама, — сказал Леша и ушел мыть руки.
Итог обеда был предсказуем. Мы с Алексеем ели сочные, идеально прожаренные стейки со свежим салатом.
Родственницы давились сосисками, которые с одной стороны сгорели до состояния антрацита, а внутри остались холодными.
Я сжалилась и помогла им довести еду до готовности только после того, как Лариса, глотая злые слезы от дыма, признала:
— Да, слово «просто» легко говорить, когда сидишь на стуле, а не стоишь у горячей печки.
Но главное сражение ждало нас впереди.
Часа в четыре пополудни Клавдия Игнатьевна решила, что она достаточно настрадалась. Она взяла одну из своих гигантских сумок и целенаправленно пошла к теплице. Там, в душном влажном воздухе, висели длинные, пупырчатые, хрустящие огурцы — моя гордость этого сезона.
Она уже протянула руку к двери поликарбонатного царства, как путь ей преградила Марфа.
Собака просто легла поперек узкой бетонной дорожки.
Клавдия Игнатьевна сделала шаг. Марфа издала утробный рык. Свекровь сделала еще шаг. Марфа приподнялась на передних лапах и щелкнула зубами в воздухе, прямо возле лодыжки родственницы.
— Марина! Убери своего монстра! Я за огурцами пошла! — завизжала свекровь.
Я неспешно подошла, отозвала собаку и встала в дверях теплицы, скрестив руки на груди.
— Клавдия Игнатьевна, собака, конечно, не имеет права решать, кто входит в теплицу. Это право принадлежит мне.
Свекровь обрадованно шагнула вперед, раздвигая сумку.
— Стоп, — я подняла руку. — Смотрим на доску. Пункт четыре. «Сбор овощей — полив теплицы». Вон бочка, вон небольшая лейка. Двадцать раз наполните и польёте грядки — сможете собрать килограмм огурцов.
— В моем возрасте таскать воду?! — задохнулась от возмущения свекровь. — Да у меня давление! Сердце! Я мать твоего мужа!
Она начала оглядываться по сторонам, ища зрителей. Классический прием манипуляторов — устроить сцену на публику, чтобы жертве стало стыдно. Но на соседних участках никого не было.
— В вашем возрасте, — мой голос стал тихим и очень холодным, — особенно полезно не приезжать в чужой дом без приглашения. И не пытаться вывезти чужой труд в пустых баулах, считая, что вам все обязаны просто по факту вашего существования. Уважение не оплачивается. Оно заслуживается. Лейки там.
Свекровь возмущенно выдохнула, бросила сумку на землю и ушла на веранду, бормоча недобрые пожелания в мой адрес.
Понимая, что бесплатные заготовки уплывают, за дело взялась Лариса.
Пыхтя и обливаясь потом, золовка натаскала воду в теплицу. На это у нее ушел час. После этого она с видом великомученицы потянулась за огурцами.
Она собирала их жадно, рассчитывая набить хотя бы одну свою парашютную сумку доверху. Я стояла рядом и контролировала процесс.
— Достаточно, Лариса. Остальное — на наши зимние заготовки.
Золовка попыталась незаметно сунуть в карман кофты еще два огурца.
Марфа, сидевшая у входа и официально назначенная мной контролером выдачи продукции, гавкнула так резко, что Лариса вздрогнула и выронила один огурец прямо себе на ногу.
— Проклятая псина! — взвыла Лариса, потирая ушибленный палец.
В итоге добыча золовки составила скромный полиэтиленовый пакетик. Клавдии Игнатьевне, которая так ничего и не сделала, я торжественно вручила один-единственный, слегка перезревший кабачок. Тот самый, который она с утра настойчиво называла почти своим.
Мы с Алексеем успели собрать предназначенные для дома помидоры, огурцы и зелень, уложили их в два небольших ящика и поставили в багажник.
К семи вечера родственницы были вымотаны так, словно разгружали вагоны с углем. Они мечтали только об одном: упасть на заднее сиденье машины и уснуть.
Но когда они направились к калитке, я преградила им путь.
Финал этой пьесы должен был стать показательным.
— Минуточку, дамы, — громко, чтобы слышал вышедший на крыльцо Леша, сказала я. — Расчет не окончен.
Я подвела их к меловой доске.
— Подводим итоги. Клавдия Игнатьевна, возьмите веник и тряпку: за обратную поездку вы должны подмести и вымыть веранду. Лариса, очисти мангал после сосисок и вынеси мусор. Посуду каждая моет за собой. После этого поедем. Автобус, напоминаю, в 20:30. До остановки три километра по пустой дороге.
Это был тот самый момент истины.
Секунда, когда люди, привыкшие выезжать на чужом чувстве вины, внезапно осознают, что под ними больше нет покорной лошади. Лошадь скинула седло и вооружилась железобетонной логикой.
Свекровь посмотрела на сына.
Алексей стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и молча смотрел на мать. В его взгляде не было ни капли сочувствия — только усталость от многолетнего потребительства.
— Берите веник, мама. Или идете пешком, — тихо, но очень веско сказал Леша.
Клавдия Игнатьевна растерянно заморгала. Вся ее властность, наработанная годами безнаказанных манипуляций, стекла с нее, как дешевая краска под дождем.
Она молча, тяжело дыша от возмущения, взяла веник и пошла мести веранду. Лариса, шмыгая носом от обиды и злости, поплелась чистить мангал и подхватила мешок с мусором.
Пока Алексей открывал машину, я стёрла с доски дневные тарифы и написала крупно: «Для постоянных гостей расчёт прежний. Скидок нет». Затем сфотографировала надпись на телефон.
К машине они шли молча.
Два огромных баула болтались на плече Ларисы, жалкие и пустые. В руках свекровь прижимала к груди свой одинокий кабачок, словно младенца.
Всю обратную дорогу в салоне царило удручённое молчание. Никто не обсуждал банки, рецепты и будущие поездки.
На передних сиденьях ехали мы с мужем. На заднем — две раздавленные, униженные в своих лучших паразитических чувствах женщины.
Марфа сидела в своей переноске между ними. Она больше не рычала. Собака смотрела на уставших родственниц сквозь сетку с выражением абсолютного, спокойного триумфа. Ее маленькая миссия была выполнена блестяще.
Прошла неделя.
В пятницу вечером у Алексея зазвонил телефон. На экране высветилось имя свекрови. Муж включил громкую связь.
— Лешенька, сынок, — голос свекрови был сладким, как перестоявший сироп, но в нем слышалась осторожность сапера, ступающего на минное поле. — Вы завтра на дачу едете?
— Едем, мам, — спокойно ответил Леша. И, посмотрев на меня, добавил: — Вас с Ларисой в рабочую бригаду на завтра записывать? Там компостную яму перелопатить надо и дачный септик вычистить. Оплата по тарифу — тарелка борща за каждый кубометр.
На том конце провода возникла долгая, красноречивая заминка. Было слышно, как Клавдия Игнатьевна судорожно сглотнула.
— Ой, нет, сынок… Мы тут… вспомнили. У нас с Ларисой дела в городе срочные. В поликлинику надо, да. Вы уж там сами отдыхайте.
Связь прервалась.
Я взяла телефон, открыла фотографию нашей чистой меловой доски и отправила снимок в нашу общую семейную переписку.
Никаких ранних субботних визитов в нашей жизни больше не было. Мы наконец-то получили то, что заслужили — тишину, покой и право распоряжаться своим холодильником.
И только Марфа еще несколько недель по субботам подходила к входной двери ровно в половине седьмого утра.
Она садилась на коврик, навостряла уши, долго прислушивалась к шагам на лестничной площадке, а потом тяжело вздыхала и уходила на свой плед, выглядя слегка разочарованной.
Похоже, в нашей семье только она одна искренне ждала следующего приезда родственников. Ведь у нее еще оставался нереализованный план мести на Ларисины новые туфли.
