– Ты что, прямо в этом пришла? – Аллина Викторовна оглядела меня с порога, от воротника до кроссовок, и не скрыла разочарования.
На мне было домашнее платье в мелкий цветок – то самое, в котором я обычно клеила шпон и разбирала старые комоды. Я знала, на что иду. И даже нарочно не накрасилась.
– Простите, задержалась на объекте, – ответила я и улыбнулась.
Дмитрий стоял рядом, красный, как будто это его отчитывали. Мы встречались год и восемь месяцев, и за это время я ни разу не видела его таким растерянным. Он взял меня за руку, но тут же отпустил, стоило матери повернуться в его сторону.
– Проходите уже, – буркнул из глубины квартиры Геннадий Павлович, отец Дмитрия. Он вообще редко подавал голос, я заметила это ещё на первой встрече в кафе месяц назад.
Квартира у Ильиных была огромная – с лепниной на потолке, с картинами, которые точно стоили дороже, чем моя годовая аренда мастерской. В прихожей стояла ваза с сухими розами, и я почему-то сразу подумала: вот такую вазу мы бы уже отказались реставрировать, слишком новодел. Аллина Викторовна вела своё агентство недвижимости, и об этом она напоминала за вечер трижды, даже если никто не спрашивал. Геннадий Павлович когда-то тоже работал в том же агентстве, но теперь только числился партнёром на бумаге.
Мы прошли в гостиную. За столом уже сидела женщина лет сорока пяти, представившаяся подругой семьи – она сразу же начала расспрашивать меня про дату свадьбы и приметы, будто знала меня годами. Рядом устроилась Ольга – я специально позвала её с собой, хотя Дмитрий сперва удивился, зачем на смотрины брать партнёршу по бизнесу. Но мне было спокойнее, когда рядом сидел человек, знающий всю мою работу изнутри. Ещё сидела пара незнакомых мне людей – видимо, партнёры по бизнесу Геннадия Павловича. Всего за столом собралось человек семь, и я сразу поняла: это не просто ужин, это смотрины с трибуной. Меня посадили не рядом с Дмитрием, а напротив – так, чтобы Аллина Викторовна видела моё лицо целиком, каждую реакцию.
На столе стояли приборы, которые я боялась перепутать: три вилки с одной стороны тарелки, два ножа с другой. Дома у нас с Дмитрием обычно хватало одной ложки и хорошего настроения, но здесь, судя по всему, ужин был устроен как экзамен, а не как знакомство. Я насчитала на стене за спиной Аллины Викторовны три грамоты в рамках – видимо, отличия агентства недвижимости, выставленные напоказ специально для гостей.
– Дмитрий говорил, вы… чем-то занимаетесь? – спросила Аллина Викторовна, разливая вино и намеренно пропуская мой бокал.
– Работаю руками, – ответила я честно.
– Ну надо же, – она усмехнулась, переглянувшись с подругой. – В наше время редко встретишь девушку, которая не боится физического труда. Похвально.
Я промолчала. Внутри что-то сжалось, но я твёрдо решила: сегодня говорю только то, что спрашивают, и ни слова больше. Ольга, моя партнёрша по бизнесу, предупреждала меня ещё утром: «Ты уверена, что хочешь идти вот так? Может, стоило хотя бы платье поприличнее?» Я сказала – нет. Если Дмитрия выбирают ради меня самой, а не ради того, во что я одета, – пусть так и будет.
– А где вы вообще познакомились? – спросил один из партнёров, поглядывая на меня с любопытством, как на музейный экспонат.
– На ярмарке мастеров, – ответил за меня Дмитрий. – Марина реставрирует мебель.
– Реставрирует, – повторила Аллина Викторовна с той интонацией, с какой обычно произносят диагноз. – То есть красите стулья?
– Не совсем, – сказала я мягко. – Работаем с антиквариатом, с редким деревом, с историческими вещами.
– Работаем, – она снова хмыкнула. – Вы наёмный работник или…
– У меня своё дело, – ответила я коротко.
Первые минут двадцать я держалась именно такой тактики – отвечать коротко, без подробностей, и ни разу не спорить. Аллина Викторовна за это время дважды прошлась по моему внешнему виду: сначала про платье, потом про «простые» серьги. Я не спорила. Считала про себя эти уколы, как будто вела учёт – раз, два. Даже не знаю, зачем считала. Наверное, чтобы не сорваться раньше времени.
– Своё дело, – она произнесла это так, будто попробовала невкусный десерт. – Ну, дай бог, чтобы платило хоть на аренду квартиры хватало. Дима, у тебя же зарплата приличная, надеюсь, вы не собираетесь жить на её доходы?
Дмитрий открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. Он всегда терялся при матери, я это уже давно заметила, и обычно прощала – характер человека не сразу видно, а Дмитрий всё-таки был добрым и внимательным, когда мы оставались вдвоём. Но сейчас, за этим столом, его молчание задевало сильнее обычного.
– Кстати, о доходах, – продолжила Аллина Викторовна, будто вошла во вкус. – Мы с Геннадием давно хотели спросить: а на свадьбу вы рассчитываете нам помогать? Мы, конечно, готовы взять расходы на себя, раз уж у молодых, судя по всему, туго с деньгами.
Вот тут терпение дало первую трещину. Двадцать минут вежливого молчания – и я всё-таки решила ответить не односложно.
– У нас всё в порядке с деньгами, – сказала я спокойно. – Просто я не считаю нужным обсуждать доходы за столом с малознакомыми людьми.
– Малознакомыми? – она подняла бровь. – Мы, между прочим, скоро станем одной семьёй.
– Пока что мы знакомы всего несколько часов, – заметила я. – А доходы – это личный вопрос, даже в семье.
Партнёр Геннадия Павловича хмыкнул в бокал, а подруга семьи тут же нашла повод переключиться на разговор о погоде. Аллина Викторовна поджала губы, но не отступила – просто сменила тему, явно готовя следующий заход.
За следующие двадцать минут она успела ещё раз пройтись по моим ладоням – мозоли рабочие, кажется, и это ведь «неженственно». После этой реплики я снова замолчала, вернувшись к прежней тактике: отвечать коротко и не давать повода зацепиться.
Ведь я и правда работала руками каждый день – шлифовала, покрывала лаком, подбирала оттенки морилки под старое дерево. И мне казалось странным стесняться этого перед человеком, который сам же гордился своим агентством за столом уже трижды. Разница была только в том, что мой труд оставлял следы на ладонях, а её труд – на визитках.
– А знаете, – вдруг оживилась Аллина Викторовна, наливая себе ещё вина, – у меня недавно была история с реставрацией. Заказывала стол, антикварный, ещё бабушкин. Отдала в какую-то мастерскую полгода назад – и вы не представляете, что они с меня содрали!
– И сколько же? – с любопытством спросила подруга.
– Двести шестьдесят тысяч! – Аллина Викторовна всплеснула руками так, будто её ограбили среди бела дня. – Я была вне себя. Звонила им, ругалась, говорила – это грабёж среди бела дня. А они мне – ремонт сложный, дерево редкое, работа ручная. Ну какая разница, ручная не ручная, я считаю, это наглость просто пользоваться тем, что стол дорог как память.
Я замерла с бокалом воды в руке. Что-то знакомое шевельнулось в памяти – стол, дуб, конец прошлого года, заказчица через менеджера, которая долго спорила по телефону про цену и так и не приехала лично забирать готовую работу, прислала за ней водителя. Тогда Ольга ещё смеялась: «Вот это характер – десять раз перезванивала и торговалась, как на рынке». Пальцы у меня тут же похолодели, хотя в комнате было тепло. Неужели это уже та самая заказчица?
Я быстро прикинула в уме: три недели работы, самая сложная резьба за весь прошлый год, столешница с трещиной через всю поверхность, которую пришлось стягивать вручную. Мы тогда с Ольгой договорились взять заказ только потому, что дерево было редким – мореный дуб, такой сейчас уже не найти.
– А в какую мастерскую вы обращались, если не секрет? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Ой, да я даже не помню название, где-то на окраине, – она махнула рукой. – Знаю только, что у них там ещё какая-то девчонка всем заправляла, представляете? Своей мастерской, а туда же – цены как в столице.
Дмитрий покосился на меня. Он единственный за столом уже начал понимать, что происходит что-то странное, но додумать до конца не успевал.
– Аллина Викторовна, – всё же решилась вставить я, – а вам не кажется странным платить такую сумму мастерской, которую вы даже не удосужились узнать поближе? Двести шестьдесят тысяч – не такие уж маленькие деньги, чтобы разбрасываться ими вслепую.
Она вскинула на меня удивлённый взгляд.
– Откуда вы вообще знаете сумму? Я же не называла вам цифру.
– Вы назвали её пару минут назад, вслух, при всех, – ответила я. – Я просто повторила.
– Это разные вещи, – отмахнулась она, будто и не смутившись. – Одно дело – качественная работа, другое – источник дохода моей будущей невестки.
– А по-моему, это одно и то же дело, – заметила я. – Просто вы ведь до сих пор не знаете, откуда взялась качественная работа за ваш стол.
Она прищурилась, но не ответила, а вместо этого повернулась к сыну.
– Дима, – сказала она уже другим тоном, тише и жёстче, – может, вам всё-таки стоит ещё раз хорошо подумать перед свадьбой? Куда торопиться, если вы даже не разобрались толком, кто перед вами.
Вот тогда что-то во мне окончательно сжалось – не от обиды, а скорее от холодного, ясного понимания: терпеть вежливо больше не имело смысла. Пальцы вокруг бокала сжались сами собой, а голос, когда я заговорила, оказался неожиданно ровным.
– Аллина Викторовна, – сказала Ольга, доставая телефон, – а стол случайно не дубовый был, с резными ножками, столешница треснула по центру?
Женщина уставилась на неё с недоумением.
– Да, именно такой… а откуда вы знаете?
Ольга протянула ей телефон – с фотографией готовой работы и подписью в накладной, датированной ноябрём прошлого года. Сумма – двести шестьдесят тысяч, всё сходилось до рубля, и трещина на фото выглядела именно так, как только что описывала Аллина Викторовна.
– Это заказ нашей мастерской, – сказала Ольга спокойно. – Марина лично вела реставрацию этого стола. Мореный дуб, ручная резьба на ножках – мы такие заказы берём нечасто, слишком трудоёмко.
За столом стало тихо. Аллина Викторовна перевела взгляд с телефона на меня и обратно, будто пыталась понять, не разыгрывают ли её.
– То есть вы… – начала она.
– Совладелица, – ответила я. – Уже три года. У нас четыре мастерские в городе, двенадцать человек в штате. Я лично занимаюсь сложными заказами – антиквариатом, редким деревом, историческими вещами. Этим столом занималась именно я, лично, и цену мы называли справедливой.
Тут же по столу пробежал шёпот. Партнёр Геннадия Павловича неловко кашлянул, подруга опустила глаза в тарелку, будто там вдруг обнаружилось что-то невероятно интересное. Я всё-таки решила договорить до конца, раз уж начала – останавливаться на середине не было смысла.
– Но почему вы… – Аллина Викторовна попыталась взять себя в руки, – почему вы сразу не сказали?
– А вы спрашивали? – я посмотрела ей прямо в глаза. – Вы за весь вечер спросили, чем я зарабатываю, только для того, чтобы тут же посмеяться над ответом. Вы решили, что я нищая, ещё до того, как я переступила порог – по платью, по серьгам, по рукам. И даже когда я честно сказала – своё дело, – вы не захотели узнать больше. Вам было проще считать меня содержанкой вашего сына.
– Марина, – тихо позвал Дмитрий, но я не остановилась.
– Я специально пришла сегодня в этом платье, – продолжила я. – Хотела посмотреть, ради кого меня будут принимать в этой семье – ради меня самой или ради того, что покажется на мне снаружи. Ответ я получила ещё до истории со столом. Вы дважды прошлись по моей одежде и по моим рукам, ни разу не спросив, чем я на самом деле живу.
Геннадий Павлович впервые за вечер поднял голову от тарелки и посмотрел на жену долгим взглядом, но промолчал, как молчал всегда.
– Ты могла бы предупредить, – выдавила наконец Аллина Викторовна, уже не так уверенно.
– О чём? – спросила я. – О том, что не одеваюсь напоказ? Или о том, что зарабатываю сама, а не жду наследства от мужа?
Она открыла рот, но так и не нашлась с ответом. Впервые за вечер за столом воцарилась настоящая тишина – не та вежливая, что бывает между переменами блюд, а тяжёлая, неловкая, от которой хочется просто встать и уйти.
Дмитрий взял меня за руку под столом. Пальцы у него были холодные, а у меня – наоборот, горели, будто я только что закончила тяжёлую работу. Впрочем, я и правда её закончила – работу над тем, чтобы наконец сказать вслух то, что копилось весь этот вечер.
– Я думаю, нам пора, – сказала я, поднимаясь.
Никто не удерживал. Даже подруга семьи, которая ещё час назад расспрашивала меня про свадебные приметы, теперь старательно рассматривала скатерть. Дмитрий вышел следом, всё ещё держа меня за руку, и уже в лифте выдохнул:
– Прости меня. Я должен был вмешаться раньше.
– Ты не обязан извиняться за мать, – ответила я. – Но и молчать за столом больше не стоит. В следующий раз, если он будет.
Он кивнул, но как-то неуверенно, будто сам ещё не до конца понял, что произошло за ужином. Мне стало жаль его в тот момент – он ведь оказался между двумя женщинами, каждая из которых считала себя правой.
На улице было прохладно, и я впервые за вечер вдохнула полной грудью. Плечи расслабились сами собой, будто с них сняли что-то тяжёлое. Руки уже не дрожали – видимо, тело быстрее меня самой поняло, что всё закончилось.
Прошло два месяца. Аллина Викторовна не звонит и не пишет – ни одного сообщения за всё это время. Дмитрий ездит к родителям один, обычно по выходным, а обратно возвращается уставшим и немногословным. Через общих знакомых до меня доходили слухи, что Аллина Викторовна рассказывает всем, будто невеста сына устроила у неё дома настоящий цирк.
А я в это время открыла пятую мастерскую и продолжаю работать руками – теми самыми, которые кому-то показались недостаточно женственными. По вечерам всё так же пахнет лаком и морилкой, и меня это вполне устраивает.
Иногда правда о человеке проявляется не в дорогом наряде, а в том, как он ведёт себя, ещё не зная, кто перед ним на самом деле. Тот вечер просто показал мне, ради кого меня выбирают в этой семье – и этого оказалось достаточно, чтобы больше ничего не доказывать.
