Марина почувствовала чужие духи на рубашке мужа. Не устроила скандал. Просто накрыла ужин, села напротив и набрала номер адвоката. Некоторые решения принимаются тихо.
Рубашка пахла ландышем. Не тем ландышем, который растёт за забором у соседки, а парфюмерным, сладковатым, с нотой чего-то тёплого и чужого. Марина держала её в руках над корзиной с грязным бельём и не могла разжать пальцы.
Она знала все его запахи. Пот после смены, табак от коллег, бензин, если заправлялся сам. Иногда кофе из автомата на первом этаже офиса. Но ландыш не входил в этот список. Никогда не входил.
Корзина стояла в ванной, у стиральной машины. Плитка под ногами была холодная. Марина опустила рубашку, расправила на коленях и поднесла к лицу ещё раз. Нет, не показалось.
Она аккуратно сложила рубашку и положила обратно. Закрыла крышку корзины. Вымыла руки. Вытерла полотенцем, которое висело на крючке слева, тем самым, с вышитой буквой «М», подаренным свекровью три года назад.
Глеб пришёл в семь. Как обычно. Ботинки у порога, куртка на вешалку, руки под кран. Марина слышала каждый звук из кухни, где резала огурцы для салата. Нож стучал по доске ровно, без пауз.
— Привет, — сказал он из коридора.
— Привет. Ужин через десять минут.
Он зашёл на кухню, поцеловал её в макушку. Она не отстранилась. Продолжила резать. Просто чуть крепче сжала рукоятку ножа, так что побелели костяшки.
Глеб сел за стол, достал телефон. Листал что-то. Она не оборачивалась, но видела его отражение в стекле микроволновки: ссутуленные плечи, палец скользит по экрану вверх-вниз, лицо расслабленное. Спокойное лицо человека, у которого нет причин тревожиться.
А у неё причина лежала в корзине с грязным бельём.
— Как день? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нормально. Совещание затянулось, потом отчёт переделывал.
— Понятно.
Она поставила салат на стол. Тарелки, вилки, хлеб. Солонку переставила ближе к нему, потому что он всегда досаливал. Двенадцать лет она переставляла ему солонку.
Села напротив. Посмотрела на его руки. Крупные, с короткими ногтями, обручальное кольцо на правой. Кольцо было чуть свободнее, чем в день свадьбы. Он похудел за последние полгода. Она это замечала, но списывала на работу.
Теперь не списывала.
Они ели молча. Это не было необычно. Глеб вообще не любил разговаривать за едой, и за двенадцать лет она к этому привыкла. Раньше её это задевало. Потом перестало. Потом она даже полюбила эту тишину, потому что в ней можно было думать свои мысли, не притворяясь, что слушаешь.
Сейчас тишина была другой. Плотной. Как вата, которую засунули в уши.
Глеб ел картошку с котлетами. Она смотрела, как он жуёт, как двигается его челюсть, как он берёт хлеб и отламывает кусок. Привычные движения. Тысячу раз виденные. И она пыталась найти в них что-то новое, какой-то сдвиг, трещину, но не находила.
Может, в этом и было самое страшное. Ничего не изменилось. Он не стал другим. Он просто добавил к своей жизни что-то, о чём она не знала.
— Котлеты вкусные, — сказал Глеб.
— Спасибо.
Она встала, убрала свою тарелку в раковину. Открыла воду. Горячая вода пошла не сразу, сначала холодная, потом тёплая, потом почти кипяток. Марина подставила руки и держала их под струёй, пока не стало больно. Потом убрала.
На пальцах осталась краснота. Она вытерла их тем же полотенцем с буквой «М».
Вечером Глеб смотрел телевизор. Какой-то сериал про полицейских, который он смотрел каждый вторник. Она слышала приглушённые голоса из комнаты, сидя на кровати в спальне. Телефон лежал на тумбочке.
Марина взяла его. Открыла контакты. Нашла номер Светланы Борисовны, маминой подруги, юриста. Не адвоката по разводам, просто юриста. Но Марина знала, что Светлана Борисовна работала в семейном праве до пенсии, а на пенсии консультировала знакомых. Мама как-то упоминала это за чаем, года два назад. Марина тогда подумала: зачем мне это знать. А вот запомнила.
Она не позвонила. Не сейчас. Положила телефон обратно и легла. Потолок в спальне был белый, с маленькой трещиной в углу у окна. Трещина появилась прошлой зимой, после того как в квартире сверху прорвало батарею. Глеб обещал заделать. Не заделал.
Марина лежала и считала. Двенадцать лет брака. Дочке Полине десять. Квартира двухкомнатная, ипотека выплачена в прошлом году. Машина на нём. Дача на его матери. Полина ходит в музыкальную школу по вторникам и четвергам.
Всё это она перебирала, как бусины на нитке, по одной. Не потому что считала имущество. А потому что пыталась понять: что из этого настоящее.
Глеб пришёл в спальню в одиннадцать. Лёг рядом. Повернулся на бок, спиной к ней.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Она не спала до трёх.
Утром всё было как обычно. Будильник в шесть сорок. Глеб в ванную первым, она ставит чайник. Полина спит до семи пятнадцати, потом будить, потом завтрак, потом школа. Расписание, которое работало само, как часовой механизм, заведённый однажды и никогда не проверенный.
Марина сделала ему бутерброды. Два с колбасой, один с сыром. Термос с чаем. Он забрал пакет, чмокнул её в щёку и ушёл. Дверь щёлкнула. Лифт загудел.
Она стояла в коридоре и смотрела на его ботинки. Вторая пара, рабочая, осталась у двери. На левом ботинке шнурок развязан. Она наклонилась и завязала его. Потом выпрямилась и подумала: зачем я это сделала?
И не нашла ответа.
Полину она разбудила в семь двадцать. Дочка сидела за столом, ковыряла кашу ложкой и рассказывала про Вику из класса, которая принесла хомяка в школу, и хомяк убежал, и его искали все, даже охранник.
— Мам, а мы можем хомяка?
— Посмотрим.
— Это значит нет.
— Это значит посмотрим.
Полина вздохнула. У неё были Глебовы глаза, серо-зелёные, и его привычка щуриться, когда что-то не нравится. Сейчас она щурилась.
Марина поцеловала её в макушку, застегнула куртку и отвела в школу. Дорога занимала одиннадцать минут пешком через двор и мимо «Пятёрочки». По дороге обратно она зашла в магазин, купила молоко и стояла у полки с моющими средствами минут пять, не понимая, зачем остановилась.
Потом поняла: не хотела идти домой.
Днём, когда Полина была в школе, а квартира пустовала, Марина открыла корзину с бельём снова. Рубашка лежала там же. Она достала её, расправила на кровати. Белая, хлопковая, размер сорок четыре. Воротник чуть потёрт с правой стороны, потому что Глеб имел привычку оттягивать его, когда нервничал.
Запах остался. Слабее, чем вчера, но остался.
Марина села на край кровати и попыталась представить. Кто. Где. Когда. Как долго. Она перебирала варианты, как перебирают каналы на пульте: быстро, без остановки, не задерживаясь ни на одном. Коллега. Старая знакомая. Случайная. Не случайная.
Но ни один канал не дал картинку.
Она убрала рубашку обратно. Закрыла крышку. Пошла на кухню, села за стол и открыла ноутбук. Набрала в поисковике: «Раздел имущества при разводе если квартира куплена в браке». Прочитала первую ссылку, вторую, третью. Язык был сухой, канцелярский. Совместно нажитое имущество. Равные доли. Интересы несовершеннолетних детей.
Она закрыла ноутбук.
Взяла телефон. Нашла номер Светланы Борисовны. Палец завис над кнопкой вызова. Сердце стучало так, будто она собиралась прыгать с парашютом, а не звонить пожилой юристке.
Нажала.
Три гудка. Четыре. Пять.
— Алло?
— Светлана Борисовна, здравствуйте. Это Марина, дочь Тамары Николаевны.
— Мариночка! Здравствуй, дорогая. Как мама?
— Хорошо. Светлана Борисовна, мне нужна консультация. По семейному праву.
Пауза. Короткая, но Марина её услышала.
— Конечно, Мариночка. Приезжай. Завтра в два сможешь?
— Смогу.
— Жду.
Марина положила телефон на стол. Экран погас. Она сидела и смотрела на своё отражение в чёрном стекле. Лицо было спокойным. Глаза сухие. Руки не дрожали.
Внутри было пусто. Не больно, не страшно. Пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.
Вечером она снова накрыла ужин. Картошка, салат, хлеб. Солонку переставила ближе к его месту. Глеб пришёл в семь, как обычно. Ботинки, куртка, руки под кран.
— Привет.
— Привет. Ужин готов.
Он сел. Она села напротив. Полина ела в своей комнате, попросилась смотреть мультики на планшете, и Марина разрешила. Сегодня ей нужен был этот ужин вдвоём.
Глеб ел. Она смотрела. Рубашка на нём была другая, синяя в тонкую полоску. Чистая. Без запаха. Или с его обычным запахом, который она уже не замечала, как не замечают тиканье часов в комнате, где живёшь всю жизнь.
— У тебя всё нормально? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да. А что?
— Ничего. Лицо у тебя какое-то.
— Какое?
— Не знаю. Серьёзное.
— Я всегда серьёзная.
Он пожал плечом. Одним, левым. Это тоже была его привычка, и Марина знала её наизусть: пожимание одним плечом означало «ладно, не хочешь говорить, не надо».
Раньше это раздражало. Сейчас она подумала: ты даже не попытался спросить второй раз.
— Глеб.
— М?
— Ты счастлив?
Он поднял глаза. Вилка остановилась на полпути ко рту. Кусочек картошки держался на зубцах, чуть наклонившись.
— В смысле?
— В прямом. Ты счастлив? С нами. Здесь. В этой квартире, за этим столом.
Он положил вилку. Медленно, как кладут хрупкую вещь.
— Марин, что случилось?
— Ничего не случилось. Я просто спрашиваю.
— Ну… да. Конечно.
Она кивнула. Встала. Убрала тарелку.
Он сказал «конечно» так, как говорят «передай соль». Без паузы. Без тени сомнения. И без единой секунды, в которую он действительно подумал бы над ответом.
Ночью она снова не спала. Лежала на спине, слушала его дыхание. Ровное, глубокое. Он засыпал за три минуты, всегда, с первого дня. Она завидовала этому раньше. Сейчас думала: как можно засыпать за три минуты рядом с человеком, которому ты врёшь?
А может, она ошибалась. Может, это были духи продавщицы в магазине. Или коллеги, которая прошла мимо. Или вообще показалось. Может, ландыш ей приснился.
Но она знала, что не приснился. Потому что запах был не мимолётный. Он въелся в ткань. В воротник, в манжеты, в ту часть рубашки, которая прилегает к шее. Так пахнет, когда обнимают. Или когда прижимаются. Не когда проходят мимо.
Марина повернулась на бок. За окном горел фонарь. Жёлтый круг на потолке. Она смотрела на него и думала: двенадцать лет. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Плюс-минус. Она готовила, стирала, водила Полину к врачу, вызывала сантехника, платила за электричество, выбирала обои, спорила со свекровью из-за того, как правильно варить борщ. И всё это время он сидел за этим столом, ел её еду, говорил «конечно» на вопрос о счастье. А где-то, в какой-то другой жизни, была женщина с ландышевыми духами.
Фонарь мигнул и погас. Потом зажёгся снова. Марина закрыла глаза.
К Светлане Борисовне она поехала на следующий день. Автобус до Профсоюзной, потом пешком через дворы. Светлана Борисовна жила на шестом этаже в панельной девятиэтажке, в квартире с высокими потолками и запахом валерианы. На кухне стоял фарфоровый чайник с розочками, а на стене висел отрывной календарь, какие Марина не видела лет пятнадцать.
Светлана Борисовна была маленькая, сухая, с коротко стриженными седыми волосами и очками на цепочке. Ей было семьдесят два, но двигалась она быстро и говорила чётко, как человек, привыкший к залу суда.
— Садись, Мариночка. Чай?
— Спасибо.
Она налила. Марина обхватила чашку двумя руками. Фарфор был тонкий, горячий.
— Рассказывай.
И Марина рассказала. Про рубашку. Про запах. Про «конечно» без паузы. Про то, что не спала две ночи, и про то, что не плакала ни разу. Говорила ровно, как зачитывала список покупок. Молоко, хлеб, развод.
Светлана Борисовна слушала, не перебивая. Очки сняла и положила на стол. Когда Марина замолчала, она кивнула.
— Доказательства у тебя какие?
— Запах на рубашке.
— Это не доказательство, Мариночка.
— Я знаю.
— Ты хочешь сначала убедиться? Или хочешь разводиться?
Марина молчала. Чай остывал в чашке. За окном кто-то кричал на ребёнка: «Артём! Артём, я кому говорю!»
— Я хочу знать, что мне положено. Если.
— Если. Хорошо.
Светлана Борисовна встала, достала из шкафа папку. Толстую, картонную, с резинкой. Раскрыла на столе.
— Квартира совместная, ипотека выплачена. Значит, пятьдесят на пятьдесят. Ребёнок несовершеннолетний, останется с тобой, если нет причин для иного решения. Алименты на ребёнка. Двадцать пять процентов от дохода отца, если ребёнок один.
— Один.
— Двадцать пять процентов. Машина если в браке куплена?
— В браке.
— Тоже совместная. Дача, говоришь, на свекрови?
— На ней.
— Тогда не трогаем. Это её собственность.
Марина кивала. Записывала в блокнот, который принесла с собой. Маленький, в клетку, с логотипом Полининой музыкальной школы на обложке.
— Светлана Борисовна.
— Да?
— А если я не буду разводиться?
— Тогда зачем ты здесь?
Марина посмотрела на неё. Светлана Борисовна не улыбалась. Не осуждала. Просто ждала.
— Я не знаю. Мне нужно было куда-то прийти.
— Понимаю. Я тридцать лет этим занималась. Половина женщин приходили не за консультацией. Они приходили за разрешением.
— За каким разрешением?
— Чувствовать то, что чувствуют.
На обратном пути она зашла в «Пятёрочку». Купила молоко, яйца, масло. Стояла в очереди за женщиной в зелёном пуховике, которая долго считала мелочь. Кассирша ждала терпеливо. Марина тоже ждала. Ей некуда было торопиться.
Дома она убрала продукты, протёрла стол, пропылесосила коридор. Потом открыла шкаф в спальне и стала перебирать его вещи. Не рубашки. Всё. Свитера, футболки, джинсы. Она их складывала, расправляла, клала обратно. Каждую вещь она знала. Серый свитер с дырочкой на локте, он в нём ездил на рыбалку. Чёрная футболка, в которой спал, когда болел. Джинсы с пятном от масла, которое не отстиралось.
Всё это было её жизнью. Его вещи в их шкафу, в их квартире, на их полках. И где-то между складками серого свитера и застиранного пятна на джинсах жил человек, которого она, возможно, не знала.
Она закрыла шкаф.
В прихожей на полке лежали его ключи от машины. Она взяла их, повертела в руках. Брелок в виде кожаного ботинка, подарок Полины на двадцать третье февраля. Полина тогда выбирала его полчаса в ларьке у метро, серьёзная, сосредоточенная, с двумя купюрами по сто рублей в кулаке.
Марина положила ключи обратно.
Третий день. Среда. Она отвела Полину в школу, вернулась, села за стол. Блокнот с записями лежал в сумке. Она не стала его доставать.
Вместо этого она взяла телефон и открыла его страницу в соцсети. Она редко туда заходила. Там были фотографии с корпоративов, репосты про машины, иногда видео с рыбалки. Ничего интересного. Ничего подозрительного.
Она листала медленно. Пост, пост, репост. Фотография: он с коллегами в баре, кто-то поднимает стакан. Она увеличила фотографию. Рядом с ним сидела женщина в бежевом свитере. Светлые волосы, прямые, до плеч. Она не смотрела в камеру. Смотрела на него.
Марина увеличила ещё. Размытое лицо, некачественная камера, плохой свет. Но улыбка была видна. И то, как женщина наклонилась к нему чуть ближе, чем нужно.
Фотография была трёхмесячной давности.
Три месяца. Она вспомнила: три месяца назад он стал ходить в спортзал. Сказал, что спина болит, врач посоветовал. Она обрадовалась. Купила ему абонемент на день рождения.
Абонемент.
Марина встала и пошла в прихожую. Его куртка висела на вешалке, зимняя, он сейчас носил другую. В кармане лежал абонемент в фитнес-клуб «Олимп», пластиковая карта с его фамилией. Она перевернула карту. На обратной стороне ручкой было написано: «Расписание: пн, ср, пт, 19:00».
Понедельник, среда, пятница. Он приходил домой в эти дни к восьми. Она никогда не проверяла. Зачем?
Сейчас она набрала номер «Олимпа». Механический голос предложил выбрать язык, нажать один, нажать два. Она нажала ноль.
— Фитнес-клуб «Олимп», чем могу помочь?
— Скажите, пожалуйста, у вас есть клиент по фамилии Ковалёв? Глеб Ковалёв.
— Мы не можем предоставлять информацию о клиентах.
— Я его жена.
— Всё равно, к сожалению.
— Спасибо.
Она положила трубку. Пальцы дрожали. Впервые за три дня. Она сжала их в кулак и разжала, сжала и разжала, пока не перестали.
Не доказательство. Ни рубашка, ни фото, ни абонемент. Всё косвенное. Всё можно объяснить. Продавщица с духами, коллега на корпоративе, расписание в спортзале. Всему есть объяснение. И он даст его, если спросить. Спокойно, уверенно, с пожатием одного плеча.
А она будет стоять и решать: верить или нет.
В среду вечером Глеб пришёл в восемь. Как по расписанию.
— Был в зале? — спросила она.
— Да. Спина убивает после становой.
Он поморщился, потёр поясницу. Убедительно. Она налила ему чай.
— Глеб.
— Да?
— Кто эта женщина на фотографии с корпоратива? В бежевом свитере.
Он пил чай. Глоток. Два. Поставил кружку.
— Какая женщина?
— В бежевом. Рядом с тобой.
— А. Таня, наверное. Из маркетинга. А что?
— Ничего.
Он посмотрел на неё. Глаза спокойные. Серо-зелёные, Полинины.
— Марин, ты что?
— Ничего.
— Ты странная последние дни.
— Устала.
— Ложись пораньше.
Он допил чай и пошёл к телевизору. Она осталась на кухне. Кружка стояла на столе, с отпечатком его губ на краю. Она могла бы взять и понюхать. Проверить. Вычислить.
Но она не стала. Потому что поняла: дело не в запахе. И не в Тане из маркетинга. И даже не в том, есть кто-то или нет.
Дело в «конечно».
Он ответил «конечно» и не задумался. Он не задумался, потому что вопрос его не касался. Он жил здесь, ел здесь, спал здесь. Но не был здесь. Она не знала, где он был. Может, нигде. Может, это ещё хуже.
В четверг Полина пришла из школы с рисунком. Дом, забор, дерево, три человека: мама, папа, ребёнок. У мамы были красные волосы, хотя у Марины волосы тёмно-русые. У папы не было рук, потому что, как объяснила Полина, «он их в карманах держит». У ребёнка, то есть у Полины, была собака.
— Мам, а мы можем собаку?
— Полин, мы уже про хомяка обсуждали.
— Хомяк маленький. Собака лучше.
Марина прикрепила рисунок магнитом к холодильнику. Три человека. Дом. Забор. Всё на месте. Всё как положено.
Полина ушла делать уроки. Марина стояла у холодильника и смотрела на рисунок. У нарисованного папы не было рук. Он их в карманах держит.
Она сняла рисунок. Подержала в руках. Прикрепила обратно.
Вечером позвонила маме.
— Мариночка, что-то случилось?
— Нет, мам. Просто звоню.
— Ты никогда просто не звонишь в будний день.
Марина засмеялась. Коротко, через нос, почти беззвучно.
— Мам, ты помнишь, как папа уходил?
— Марина.
— Помнишь?
Тишина. Потом мамин голос, чуть тише:
— Помню.
— Ты знала заранее?
— Да.
— И что ты сделала?
— Я полгода делала вид, что не знаю. Потом однажды собрала его чемодан и поставила у двери. Он пришёл с работы, увидел чемодан и спросил: «Это что?» Я сказала: «Это твоё».
— И он ушёл?
— Не сразу. Сначала два часа объяснял, что я всё придумала. Потом ушёл.
— Тебе было тридцать четыре.
— Тридцать три.
— А мне было шесть.
— Пять. Тебе было пять, Мариночка.
Марина молчала. В трубке было слышно, как мама дышит. Тяжело, с присвистом. Она курила двадцать лет и бросила только после операции на лёгком.
— Ты не жалеешь? — спросила Марина.
— О чём?
— Что собрала чемодан.
— Ни одного дня.
Марина закрыла глаза.
— Спасибо, мам.
— Мариночка, ты…
— Всё хорошо. Правда.
Она положила трубку и долго сидела на кухне. За окном темнело. Фонарь во дворе зажёгся, жёлтый, знакомый. Кто-то хлопнул подъездной дверью. Заскулила собака.
В пятницу она не стала проверять рубашку. Не стала открывать его страницу. Не стала звонить Светлане Борисовне.
Она отвела Полину в школу, вернулась домой и достала с антресолей чемодан. Бордовый, на колёсиках, с поцарапанной ручкой. Они ездили с ним в Анапу три года назад, и Полина тогда разлила на него сок, и пятно осталось, рыжее, на боку.
Марина поставила чемодан в коридоре. Открыла. Пустой.
Она стояла над ним и думала. Не о том, что положить. О том, для кого он.
Потом медленно, вещь за вещью, стала складывать. Серый свитер с дырочкой. Чёрная футболка для сна. Джинсы с пятном. Две рубашки. Ремень. Бритву. Зарядку от телефона. Тапки.
Чемодан заполнился наполовину. Сверху она положила абонемент в «Олимп».
Закрыла. Задвинула к стене у двери.
Время было полдвенадцатого. До вечера ещё целый день. Марина вымыла пол в коридоре. Протёрла зеркало. Полила фиалки на подоконнике. Достала курицу из морозилки.
Готовить ужин она не стала.
В три часа она забрала Полину из школы. По дороге домой купили мороженое. Полина болтала про урок рисования. Они нарисовали весну. У Полины весна была фиолетовая.
— Почему фиолетовая?
— Потому что сирень фиолетовая. А весна пахнет сиренью.
Марина сжала дочкину руку чуть крепче. Ладонь была маленькая, липкая от мороженого. Тёплая.
Дома Полина увидела чемодан.
— Мы куда-то едем?
— Нет, солнышко. Это папины вещи.
— А зачем?
— Папа их заберёт.
— Куда?
Марина присела перед ней на корточки. Посмотрела в серо-зелёные глаза. Щурящиеся, настороженные.
— Полин, мы с папой поговорим сегодня. По-взрослому. Тебе не нужно волноваться.
— Я не волнуюсь.
— Хорошо.
— Мам.
— Что?
— А папа нас не любит?
Марина обняла её. Прижала к себе. Полина пахла мороженым и школьным мелом, и чем-то ещё, своим, детским, что невозможно описать и невозможно спутать ни с чем.
— Папа тебя любит. Очень.
— А тебя?
Марина не ответила. Просто держала.
Глеб пришёл в семь. Ботинки. Куртка. Руки под кран. Шаги по коридору.
Он увидел чемодан. Остановился.
— Это что?
Марина стояла в дверном проёме кухни. Руки скрещены на груди. Свет за спиной, лицо в тени.
— Это твоё.
Тишина. Он смотрел на чемодан. Потом на неё. Потом снова на чемодан.
— Марин, я не понимаю.
— Понимаешь.
Он расстегнул молнию. Увидел серый свитер, чёрную футболку, абонемент.
— Ты что, серьёзно?
— Абсолютно.
— Из-за чего? Что я сделал?
— Рубашка пахла ландышем, Глеб.
Он выпрямился. Медленно. Лицо не изменилось, но что-то в нём сместилось: не выражение, а тонус, будто мышцы под кожей перегруппировались.
— Какая рубашка?
— Белая. В понедельник.
— Я не понимаю, о чём ты.
— Понимаешь.
Он стоял. Она стояла. Между ними чемодан, коридор, двенадцать лет.
— Марин, это бред. Я ни с кем не…
— Таня из маркетинга?
Он замолчал. И в этой секунде молчания было всё. Не потому что он сглотнул, не потому что отвёл глаза. А потому что пауза была на полсекунды длиннее, чем нужно для человека, которому нечего скрывать.
— Мы просто общаемся.
— Я знаю, как пахнет «просто общаемся». Не ландышем.
— Марин…
— Не надо. Не сейчас.
Она повернулась и ушла на кухню. Села за стол. Тот же стол, та же солонка, те же стулья. Но ужина на столе не было. Пустая столешница, протёртая тряпкой.
Он пришёл следом. Сел напротив. Положил руки на стол. Обручальное кольцо чуть поблёскивало в свете лампы.
— Я виноват, — сказал он.
Она молчала.
— Я не собирался. Так вышло. Мы работали над проектом, задерживались, разговорились. Она…
— Мне не нужны подробности.
— Марин, я хочу объяснить.
— А я хочу, чтобы ты забрал чемодан и ушёл.
— Куда?
— Куда хочешь.
Он сидел. Смотрел на неё. Она видела, как двигается кадык, вверх-вниз. Он пытался найти слова. Правильные слова, которые всё исправят.
— Я не уйду. Это мой дом. Полина…
— Полина останется со мной. Тебе будут алименты. Двадцать пять процентов.
— Ты уже и это узнала?
— Да.
— Когда?
— Во вторник.
Он откинулся на спинку стула. Провёл рукой по лицу.
— Три дня. Ты три дня молчала.
— Да.
— Кормила ужинами, спрашивала про день, а сама…
— Да.
Он встал. Сделал шаг к ней. Она не пошевелилась.
— Марин, давай поговорим нормально.
— Мы говорим нормально.
— Нет. Ты говоришь приговор. А я даже не получил шанса.
— Шанс был. Двенадцать лет.
Он стоял рядом. Она чувствовала его запах. Его, знакомый: пот, табак, кофе. Без ландыша. Сегодня без ландыша.
— Я прошу тебя. Не руби с плеча.
— Я не рублю. Я три ночи не спала. Я всё продумала.
Полина вышла из комнаты. Стояла в коридоре в пижаме с зайцами, босиком, прижимая к себе плюшевого медведя с оторванным ухом.
— Почему вы кричите?
— Мы не кричим, солнышко, — сказала Марина.
— Кричите. Я слышала.
Глеб присел перед ней. Взял за руки.
— Полин, мы разговариваем. Всё хорошо.
— Чемодан твой?
— Да.
— Ты уезжаешь?
Он не ответил. Посмотрел на Марину. Она стояла в дверях кухни и смотрела на дочку.
— Пап?
— Ненадолго, — сказал он.
Полина кивнула. Серьёзно, по-взрослому. Потом повернулась и ушла в комнату. Дверь закрылась тихо.
Марина стояла и смотрела на закрытую дверь. За ней жила девочка с красноволосой мамой на рисунке и папой без рук. Папа держал руки в карманах. Теперь будет держать их на ручке чемодана.
Глеб взял куртку. Ботинки. Чемодан.
— Марин.
— Да.
— Я позвоню.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Лифт загудел. Уехал вниз.
Марина стояла в коридоре. Тишина. Такая, какой она не слышала в этой квартире никогда. Даже когда оставалась одна днём, был холодильник, трубы, соседи. Сейчас было тихо так, будто квартира набрала воздух в лёгкие и задержала дыхание.
Она прошла на кухню. Стол был пуст. Солонка стояла на его месте. Она взяла солонку, подержала в руках. Стеклянная, круглая, с железной крышкой. Они купили её на втором году брака, в «Икее», вместе с шестью тарелками, из которых три уже разбились.
Марина переставила солонку на свою сторону стола.
Потом открыла холодильник. Достала курицу. Включила духовку.
Полина выглянула из комнаты.
— Мам, мы ужинать будем?
— Будем.
— А что?
— Курицу.
— С картошкой?
— С картошкой.
Полина ушла. Марина стояла у плиты и слушала, как нагревается духовка. Тихий гул, потом щелчок. Потом тепло, которое идёт снизу, от решётки, и поднимается к рукам.
Телефон лежал на столе. Она посмотрела на него. Потом отвернулась.
Курица будет готова через сорок минут. Картошку нужно почистить. Полине нужно сделать уроки по математике. Завтра суббота, и они могут пойти в парк, если не будет дождя.
Солонка стояла на её стороне стола. Маленькая, стеклянная, с железной крышкой.
Марина достала нож и начала чистить картошку. Кожура падала в раковину длинными лентами. Вода текла. За окном зажёгся фонарь.
