— Мам, ну ты слышишь вообще? Она весь день по подъездам ходит.
Я стояла в прихожей и стягивала кроссовки. Правый не поддавался, шнурок разбух от воды. В четвёртом доме с обеда текло с розлива, Ринат менял кусок трубы, а я держала ему фонарь и стояла по щиколотку в подвальной жиже. Руки после этого пахли ржавой водой, и мыло не брало.
На кухне горел верхний свет. Валентина Сергеевна сидела у окна с чашкой, Слава напротив, между ними банка варенья с ложкой.
— Тонечка, а правда, что вы там просто квитанции разносите? — спросила свекровь. — Мне Люба говорила.
— Квитанции разносит курьер, — сказала я. — Я сегодня четыре часа в подвале простояла.
— Ну вот, — Слава отломил горбушку и обмакнул в варенье. — Подумаешь, квитанции. У тебя работа — бумажка да телефон. Я вон восемь часов на ногах, и то не рассказываю.
Я положила ключи от подвалов на тумбочку. Связка тяжёлая, на пружинном браслете, звякнула о дерево.
Из комнаты вышел Кирилл, взял из холодильника бутылку воды и ушёл обратно. Дверь за ним прикрылась не до конца.
На столе, придавленная сахарницей, лежала январская квитанция. Я вытащила её и положила перед Славой.
— Тогда заплати в этом месяце ты.
— Чего?
— Это же бумажка. Лицевой счёт наверху, сумма внизу. Показания до двадцать пятого передашь, они на холодильнике записаны.
Он засмеялся и подвинул квитанцию к себе.
— Легко. Тебе-то две минуты, мне тем более.
— Хорошо, — сказала я и пошла в ванную отмывать руки.
***
Через две недели на планёрке Дмитрий Олегович читал по домам список тех, кто не заплатил за январь. Он всегда читал вслух, потому что считал, что так управляющие лучше запоминают свои адреса.
— Полевая, шесть. Квартира тридцать четыре, Гурьев Вячеслав Анатольевич.
В кабинете нас было семеро. Инна с восьмого участка подняла голову и посмотрела на меня, потом обратно в блокнот. Я записала адрес себе в лист, как записывают чужой.
— Антонина Павловна, это же ваш дом.
— Мой.
— Ну так тем более.
Вечером я оплатила с карты. Сумма выросла на шестьдесят два рубля пеней. Шестьдесят два рубля — не деньги, я в тот день на овощи потратила больше. Но фамилия уже прозвучала при семи людях, и это стоило дороже.
Слава смотрел телевизор, положив ноги на пуф.
— Я заплатила за январь.
— Ну вот видишь, — сказал он, не оборачиваясь. — Две минуты.
— Три недели.
— Тонь, ну какая разница. Заплатила и заплатила. Чего ты сейчас начинаешь?
Я села на край дивана. Он подвинул ноги на два сантиметра, чтобы мне хватило места, и прибавил звук.
***
В воскресенье приехала Валентина Сергеевна с курицей. Курицу надо было запечь, картошку почистить, салат нарезать. Она садилась на угловой табурет и оттуда руководила.
За столом она положила Кириллу лучший кусок и сказала:
— Ешь, ты у меня растёшь. Мать бы гордилась.
Кирилл посмотрел в тарелку. Его мать уехала в Тюмень, когда ему было десять, и с тех пор звонила два раза в год. Восемь лет ему разогревала я.
— Славик, а ты счётчики-то посмотри, — продолжила свекровь. — А то натечёт, а платить кому.
— Мам, у меня Тоня по этой части.
— Ну да, ну да. — Она вытерла губы салфеткой. — Тонечка, ты только не обижайся, но квартира-то бабушкина. Мы тут все на птичьих правах, кроме Славика. Я вот тоже приезжаю как в гости.
Стало тихо. Кирилл двигал вилкой картошку по краю тарелки.
Я поставила чайник и повернулась к столу.
— Валентина Сергеевна, а вы когда последний раз за эту квартиру платили?
— Что?
— Я спрашиваю: за бабушкину квартиру вы когда платили? Я тут девять лет плачу. У меня тетрадь с показаниями с двенадцатого года, все цифры по месяцам. Могу показать, она в шкафу.
— Тонь, — сказал Слава.
— Я просто спросила.
Свекровь поставила чашку и стала искать телефон в сумке, хотя телефон лежал рядом с хлебницей. Кирилл встал и унёс свою тарелку в раковину — первый раз за месяц.
Ночью Слава сказал в темноту:
— Ты мою мать при пацане унизила.
— Я спросила про платежи.
— Ты знаешь, как это выглядело.
— Знаю, — сказала я. — А как выглядит «на птичьих правах» за моим же столом, ты не знаешь?
Он повернулся к стене и утром не сказал мне ни слова. Три дня не говорил. На четвёртый попросил погладить рубашку, и я погладила, потому что мне надоело, что в квартире тихо.
***
В марте он взял «Ниву» в кредит. Не спросил, просто пришёл с ключами и позвал смотреть во двор.
— Четырнадцать двести в месяц, — сказал он. — На три года. Зато своя.
— У нас в мае поверка счётчиков. Обоих. Плюс Кириллу резина летняя.
— Успеется.
Через неделю мне пришла квартальная премия. Восемнадцать тысяч. Он узнал в тот же вечер, потому что я сказала сама, — я всегда говорила сама.
— Тонь, отдай на кредит. Первый платёж, а у меня карта в ноль.
— Нет. Я поверку оплачу и резину.
— Какую поверку, господи. Пусть крутятся.
— Слава, у меня одиннадцать домов. Я людям объясняю, почему у них норматив вместо счётчика. Мне свои же слесаря будут в спину смеяться.
— Смеяться. — Он положил ключи от машины на подоконник. — Ты вообще-то у меня живёшь. Вот об этом подумай, когда решаешь, куда свои восемнадцать тысяч девать.
Я стояла у раковины с губкой в руке. Домыла кастрюлю, поставила её на сушилку, вытерла руки полотенцем и пошла в комнату.
В приложении банка у меня был автоплатёж — его страховка на старую машину, двенадцать тысяч раз в год, я вносила её два года и он про это не вспоминал. Я отменила автоплатёж и убрала телефон в карман халата.
Из своей комнаты вышел Кирилл, уже в куртке.
— Я к Артёму.
— Поешь.
— Не хочу.
Дверь за ним закрылась. Слава крикнул из кухни, чтобы я не смела трогать его карточные дела, я ответила, что не трогала. Про страховку он узнал через две недели, в мае, когда ему позвонили из компании. Тогда он два часа ходил по квартире и спрашивал, кем я себя возомнила.
***
В пятницу я вернулась в семь. У нас в подъезде на площадке всегда стоят вёдра и коляска, а в тот вечер стояли ещё три сумки и пакет с моими зимними сапогами.
Дверь была открыта. Слава стоял в коридоре в домашних штанах, за ним на вешалке висела моя куртка, снятая с плечиков и переброшенная через перила.
— Вещи собраны, уходи сегодня, — сказал он.
Я поставила рабочую сумку на пол.
— Это что?
— Это то, что я больше не могу. Ты в моём доме командуешь, мать мою при людях позоришь, деньги мои считаешь, страховку мне срезала. Я думал, поживём — успокоишься. Не успокоилась.
— Слава, сегодня пятница. Восьмой час.
— Ну и что. У тебя сестра есть.
Из своей комнаты вышел Кирилл. Встал в дверном проёме, руки в карманах, в ушах наушники — большие, чёрные, он их не снял. Посмотрел на сумки, потом на отца, потом опять на сумки.
— Кирилл, — сказала я.
Он поправил дужку на голове и вернулся в комнату. Дверь оставил открытой на ладонь.
На площадке щёлкнул замок — Люба со второго вышла с ведром, увидела сумки и остановилась. Потом медленно пошла вниз, придерживая крышку, чтобы не гремела.
Я расстегнула первую сумку. Он собрал как мужчина собирает: свитера комом, сверху фен, снизу мой рабочий пиджак. Я вытащила пиджак, встряхнула и повесила на руку.
— Что ты копаешься?
— Проверяю, всё ли моё взял.
Я прошла в комнату. Из шкафа со второй полки достала клеёнчатую тетрадь — толстую, углы обтрёпаны, на обложке шариковой ручкой: «Полевая, 6, кв. 34». Девять лет показаний, по месяцам, моим почерком. С кухни взяла с холодильника магнитный календарик, на котором у меня было обведено двадцать пятое число и подписано «поверка — май».
— Это ещё зачем? — Слава стоял в проходе.
— Моё.
— Тетрадка — твоё?
— Я её вела.
Он хмыкнул, но отступил, дал пройти. Я сложила тетрадь и календарик в рабочую сумку, к планшету и пломбировочной проволоке.
В коридоре сняла с общей связки ключи от квартиры — два ключа и брелок от домофона — и положила на тумбочку рядом с его кошельком. Ключи от подвалов и щитовых остались у меня, они рабочие.
— Показания до двадцать пятого, — сказала я. — Через личный кабинет или в приёмную заносишь.
— Разберусь.
Сумки я вынесла в два захода. Во втором заходе он стоял и смотрел, как я тащу, и не взялся. Лифт пришёл сразу.
Пока ехала вниз, поняла одну вещь. У Кирилла в наушниках не играло. Я стояла к нему боком и слышала бы — у него всегда пробивалось.
***
Наташа поставила мне раскладушку в комнате сына, а сына переселила к себе. Раскладушка скрипела при каждом движении, и я две недели старалась не ворочаться, чтобы не разбудить племянника через стенку.
Утром я вставала в пять, потому что в чужой квартире не спится, и приходила в контору к семи. Наша контора на первом этаже дома на Полевой, шесть, вход со двора, окно смотрит на детскую площадку. То есть я каждый день сидела под своей бывшей кухней и слышала, как наверху ходят.
На обходе я поднималась по своему подъезду и здоровалась с людьми, которые знали меня девять лет. Люба на площадке второго этажа доставала почту, увидела меня и стала очень внимательно разбирать рекламные листовки.
— Здравствуйте, Люб.
— Ой, Тонь. Здравствуй. — Она сунула листовки обратно в ящик. — А я думала, ты в отпуске.
— Не в отпуске.
— Ну да, ну да.
Она ушла к себе, а я поднялась на пятый и проверила пожарный шкаф, как проверяла всегда.
Никому на работе я не рассказывала. Через неделю всё равно знали все, потому что Ринат живёт в соседнем доме, а его жена дружит с Любой. Инна принесла мне пирог с капустой и молча положила на стол. Я съела кусок и сказала спасибо, а вечером в машине сидела двадцать минут, прежде чем поехать к сестре.
Кириллу я написала на третий день: «Резину я оплатила, талон у мастера, заедешь». Он ответил через сутки: «ок». Больше ничего.
***
В конце мая Слава пришёл в приёмную.
Вторник, четырнадцать двадцать, в коридоре пять человек. Он вошёл, не занял очередь, прошёл сразу к окошку, где я сидела с бабушкой из шестнадцатой квартиры, — она разбиралась с перерасчётом за отопление.
— Тонь, надо поговорить.
— Подождите, пожалуйста, я закончу.
— Это две минуты.
Бабушка посмотрела на него, потом на меня, взяла свою бумажку и отошла к подоконнику, сказав, что она не торопится.
Слава положил на стойку сложенную вчетверо квитанцию.
— У меня в кабинет не заходит. Пароль давай.
— Кабинет открыт на ваш лицевой счёт. Пароль восстанавливается через телефон.
— Так там твой телефон!
— Мой, — сказала я. — Я его сегодня отвяжу. Придёте с паспортом, привяжете свой.
— Ты специально это устроила? — Он говорил громко, и очередь в коридоре перестала разговаривать. — Ты специально не передала показания в апреле, чтобы мне насчитали?
— Я передавала показания девять лет. В апреле я тут уже не жила.
— То есть ты из принципа.
— Я по адресу. Полевая, шесть, тридцать четыре — это ваш адрес, вы собственник. Я по нему больше не проживаю.
Он взял квитанцию со стойки и смял её в кулаке.
— Красиво устроилась.
— Приём вторник и четверг, с двух до шести, — сказала я. — Могу записать вас на четверг.
Он вышел, толкнув дверь плечом. Бабушка из шестнадцатой вернулась к окошку и сказала, что у неё вопрос по отоплению, а я сказала, что помню, и стала считать дальше.
Телефон я отвязала в тот же вечер. Заодно поменяла себе пароль в личном кабинете и посмотрела на его лицевой счёт — по работе я имею доступ к начислениям по всем своим домам. Показания за апрель и май не переданы. Начисление за апрель не оплачено. С двадцать шестого пошли пени.
Я закрыла ноутбук и легла на раскладушку.
***
Первой позвонила Валентина Сергеевна. В конце июня, в среду вечером, когда я мыла посуду у сестры.
— Тонечка, — сказала она таким голосом, каким разговаривают в поликлинике с регистратурой. — Ты как?
— Нормально, Валентина Сергеевна.
— Ты приезжай в воскресенье. Я борщ сварю. Славик у меня совсем зашивается, работа, машина эта. У мужиков же руки не оттуда, ты сама знаешь. Он не со зла тогда, он вспыльчивый, в отца.
— Он собрал мои вещи и выставил в пятницу вечером.
— Ну так и ты хороша. Меня при внуке отчитала.
— Я спросила про платежи.
Она вздохнула в трубку.
— Тонь, там за квартиру двадцать одна тысяча набежала. Он мне вчера квитанцию показал, я чуть не села. Как так может быть, у нас всегда три с половиной было?
— Может.
— Так ты приезжай и разберись. Тебе же две минуты.
Я вытерла руки и переложила телефон к другому уху.
— Валентина Сергеевна, вы мне сказали, что я в этой квартире на птичьих правах. Я вам поверила и улетела.
Она положила трубку первой.
Слава позвонил в пятницу, ровно через месяц после того, как я вынесла свои сумки. Наташа сидела рядом на кухне и чистила молодую картошку. Я включила громкую, не подумав, — просто руки были в муке.
— Тонь, это я. Слушай, тут это… как коммуналку оплатить?
Наташа подняла голову и перестала чистить.
— Что именно вы не можете оплатить? — спросила я.
— Ну как что. Пришло двадцать одна с чем-то. Я в приложении банка ищу — там надо лицевой счёт. Где его брать?
— В квитанции сверху.
— Так у меня нет квитанции! У меня одна была, за апрель, а больше не приходило.
— Приходило. Они в почтовом ящике.
Он замолчал. Слышно было, как он идёт по коридору, потом гремит ключами.
— Ящик я месяц не открывал, — сказал он наконец. — Тонь, а почему двадцать одна? Мы всегда три восемьсот платили.
— Потому что показания не передавали с марта. Считают по нормативу, вас двое прописано. Плюс апрель и май не оплачены, плюс пени.
— Ну так передай.
— Я не проживаю по этому адресу.
— Ты издеваешься? — Голос у него сорвался вверх. — Тебе на это две минуты! Ты этим на работе занимаешься!
— Я этим на работе занимаюсь во вторник и четверг с двух до шести.
— Тонь, ну ты чего как не своя.
— И ещё, — сказала я. — В мае вышел срок поверки счётчиков. Обоих. Пока поверки нет, дальше тоже будет норматив, даже если вы передадите показания.
— Какой поверки, я не понимаю, о чём ты говоришь!
— В коридоре, на щитке за дверцей, наклейка с датой. Я туда её клеила.
Он дышал в трубку. Наташа осторожно положила нож на стол.
— Хорошо, — сказал Слава. — И что мне делать?
— Полевая, шесть, вход со двора. Вторник и четверг, с четырнадцати до восемнадцати. С паспортом и документом на квартиру. Заявку на поверку оставите там же.
Я нажала отбой и вытерла руки о полотенце. Наташа взяла картофелину и стала чистить дальше.
— Тонь.
— Что.
— Ты же ему могла за две минуты объяснить. Тебе жалко, что ли?
— Я объяснила. Всё, что он спросил.
— Ты его в очередь отправила.
— Я его отправила туда, где сидит управляющая. Он девять лет считал, что там никто не сидит.
***
Во вторник он пришёл к трём.
В коридоре сидели Люба со второго, Игорь Матвеевич — председатель совета дома, и мужик из семнадцатой с претензией по мусоропроводу. Слава встал в дверях, увидел, что все смотрят, и сел на свободный стул с краю. В руках у него была папка на кнопке — я эту папку помню, в ней лежали инструкции от старого телевизора.
Он просидел сорок минут. Люба заходила первой, вышла, посмотрела на него и села обратно, хотя ей уже было незачем сидеть.
— Следующий, — сказала я.
Он подошёл и положил папку на стойку.
— Фамилия, адрес?
— Тонь.
— Фамилия, адрес.
Он выдохнул через нос.
— Гурьев. Полевая, шесть, тридцать четыре.
Я нашла лицевой счёт и развернула к нему монитор.
— Смотрите. Вот март, оплачено, три восемьсот сорок. Вот апрель — начисление по нормативу, потому что показания не передавались. Вот май, то же самое. Вот пени, они капают с двадцать шестого числа каждого месяца. Итого на сегодня двадцать одна тысяча четыреста шестьдесят.
— Это грабёж.
— Это норматив. Считают по количеству прописанных, у вас двое.
— Так мы столько воды не льём!
— Поэтому и ставят счётчики. Ваши стоят, но у них вышел срок поверки, показания по ним сейчас не принимают.
Он смотрел на экран, и я видела, что он не читает, а просто держит лицо. За спиной у него Игорь Матвеевич кашлянул.
— Я платёжку распечатаю, — сказала я. — Оплатить можно в банке, в приложении по лицевому счёту или здесь через терминал.
Принтер зашуршал. Я подвинула ему лист и следом бланк заявки.
— Вот заявка на поверку. Заполните: фамилия, телефон, удобный день. Мастер приходит в четверг с двух до шести. Дома кто-то будет?
Он открыл рот и не сказал. Взял ручку, повертел, положил обратно.
— Кирилл в общагу переехал, — сказал он тихо. — С воскресенья.
— Тогда пишите субботу, у нас есть выезд по субботам. Или отпрашивайтесь с работы.
— С какой работы, Тонь, у меня смена!
— Я знаю, — сказала я. — Я девять лет открывала мастеру, пока вы были на смене.
Он взял ручку и стал заполнять. Писал долго, на телефоне посмотрел собственный номер, потому что не помнил наизусть.
Игорь Матвеевич наклонился со своего стула:
— Слав, ты б хоть ящик почтовый открывал. Там же всё лежит.
— Да отстаньте вы все, — сказал Слава, не оборачиваясь.
Он дописал, отдал мне бланк. Я поставила отметку о приёме, оторвала корешок и протянула ему.
— Ваш талон. Не потеряйте, там номер заявки.
Он взял корешок и сунул в папку с инструкциями от телевизора. У двери остановился.
— Тонь, ты же понимаешь, что это некрасиво выглядит.
— Следующий, — сказала я.
Зашёл мужик из семнадцатой и начал про мусоропровод.
***
Кирилл пришёл в субботу, к концу дня, когда я закрывала контору. Стоял у крыльца с пакетом.
— Тут твои сапоги. Ты зимние забыла, они на антресоли лежали.
— Спасибо.
Он переступил с ноги на ногу и посмотрел куда-то в сторону детской площадки.
— Тонь. Я тогда… у меня музыка не играла.
— Я поняла.
— Я не знал, чего делать. Он же отец.
— Я поняла, Кирилл.
Он всё стоял. Я открыла сумку, достала клеёнчатую тетрадь и нашла последнюю страницу с мартовскими цифрами.
— Держи, сфотографируй. Это последние показания, от них считают. Приборы в туалете за унитазом, левый — холодная, правый — горячая. Снимаешь первые пять цифр до запятой, передаёшь до двадцать пятого через приложение. Пока поверки нет, всё равно будет норматив, но пусть у отца хотя бы цифры на руках лежат.
Он сфотографировал страницу, потом ещё раз, чтобы резко.
— А ты вернёшься? Он говорит, что ты одумаешься.
— Нет.
— Я так и сказал ему.
Он ушёл к остановке, а я закрыла контору и понесла пакет с сапогами к машине.
В подъезде на следующий день меня поймала Люба.
— Тонь, а он тебе не чужой всё-таки. Столько лет. Две минуты по телефону — жалко было?
— Я ему всё сказала по телефону, Люб. И в приёмной сказала.
— Так ты его в очередь посадила, при Матвеиче.
— Он сам сел. Свободных стульев было три.
Люба покачала головой и пошла наверх со своим ведром, и я слышала, как она на площадке остановилась и с кем-то заговорила вполголоса.
***
С июля я снимаю комнату на Строителей, у женщины, которая уехала к дочери в Краснодар. Комната с балконом, кухня общая, но я на кухне одна.
В первый вечер я разобрала сумки. Клеёнчатую тетрадь положила на подоконник, зимние сапоги убрала в шкаф, а магнитный календарик достала со дна рабочей сумки — он там пролежал полтора месяца, магнитом вниз, весь в крошках.
Я протёрла его и прилепила на чужой холодильник. Обвела ручкой двадцать пятое число и подписала сбоку, для себя: «показания». Потом поставила чайник, села к окну и стала считать, сколько мне нужно на первый взнос за поверку и когда я смогу перестать спать на чужом.
За квартиру на Полевой Слава заплатил четырнадцатого августа, двумя частями. Я видела это в системе, когда сводила отчёт по своим одиннадцати домам. Поверку он так и не заказал.
