— Пусти. Я отец, — голос сорвался на гласной.
Моя ладонь легла на дверную ручку траурного зала. Железная. Ледяная.
— Отцом ты был семь лет назад. А сейчас ты — никто, — челюсть свело так, что затрещало в ушах.
Вадим дернулся вперед. Попытался протиснуться мимо меня в щель. От него пахло дорогим одеколоном и почему-то перегаром. Свежим, утренним.
— Аня, не сходи с ума. Дай попрощаться с сыном, — он протянул руку к двери.
Я шагнула наперерез. Впечатала ладонь ему в грудь. Прямо в крахмальную белую рубашку. Толкнула изо всех сил.
Вадик пошатнулся. Каблуки его начищенных туфель скрипнули по дешевому кафелю коридора.
— Убрал руки от двери, — прошипела я.
— Ты не имеешь права! — взвизгнул он.
Из-за его спины вынырнула Зинаида. Бывшая свекровь. Губы поджаты, на голове черный платок с люрексом. Глаза сухие, злые.
— Анечка, побойся бога. Вадюша имеет полное право. Это его кровь! — заголосила она на весь коридор.
Я медленно перевела взгляд на нее. Потом снова на бывшего мужа.
— Право? — я достала из кармана телефон. — У тебя, Вадимка, долг по алиментам шестьсот сорок тысяч рублей. За четыре года ни копейки.
— При чем тут деньги?! — заорал Вадим. — Там мой Дениска лежит!
— Твой Дениска умер вчера утром. А до этого он три года гнил в палатах без твоей помощи.
Дверь за моей спиной глухо щелкнула. Работник ритуальной службы выглянул наружу.
— Анна Николаевна? Мы готовы.
— Никого не пускать, — бросила я смотрителю.
Я вошла внутрь и задвинула тяжелый железный засов. С той стороны Вадик начал колотить кулаками в обшивку.
Гроб стоил сто сорок тысяч. Темное дерево, бархат.
Я расплачивалась наличными. Доставала купюры из старого желтого конверта. Копила на реабилитацию. На поездку к морю. Дениске обещали, что море поможет суставам. Не помогло. До моря мы не доехали.
— Мам, а папа позвонит на мой день рождения? — спросил Деня в мае.
Тогда мы уже лежали в паллиативном. Стены выкрашены бледной зеленой краской. Пахнет хлоркой и вареной капустой. Капельница ритмично щелкала над ухом.
— Позвонит, сынок. Занят он просто, — врала я, поправляя тонкое казенное одеяло.
Я вышла в коридор. Набрала номер Вадюши. Гудки шли долго. Потом сброс.
Я написала сообщение.
Денису хуже. Врачи говорят, счет на месяцы. Приезжай к нему. Умоляю. Он ждет.
Ответ пришел через час. Я сидела на пластиковом стуле у поста медсестры. Смотрела на светящийся экран.
Аня, я не могу сейчас. У Алины токсикоз сильный. Давай на следующей неделе заскочу. Держитесь там.
На следующей неделе Вадим не приехал. И через месяц тоже. Он укатил со своей новой молодой женой в Турцию. Я видела фотографии. Алина в купальнике. Вадим с коктейлем. Счастливый, загорелый Вадик.
А я продала дачу, чтобы оплатить сиделку и дорогие препараты.
Когда Дене стало совсем плохо, он перестал спрашивать про отца. Просто отворачивался к стене. Маленький, исхудавший. В четырнадцать лет он весил тридцать килограммов.
Я сунула пустой конверт в сумку. Застегнула молнию. Ритуальный агент протянул мне квитанцию.
— Машина будет в одиннадцать, — сказал он, пряча глаза.
Зазвонил телефон. На экране высветилось «Зинаида Марковна». Я нажала отбой.
Зинаида не унималась. Звонила пять раз подряд. На шестой я взяла трубку.
— Слушаю.
— Аня! Ты что творишь?! — свекровь визжала в динамик. — Ты почему Вадиму трубку не даешь? Почему скрыла, где похороны?
— Я не скрыла. Я вам запретила приходить.
— Ты не в себе от горя! Мы семья! Вадик отец!
— Зина, когда Дениске нужны были пеленки и обезболивающее, где была ваша семья?
— Не мешай всё в кучу! Он же работает! А сейчас такое горе… Вадюша места себе не находит!
— Пусть пойдет и найдет, — отрезала я.
— Сумасшедшая! Мы всё равно приедем на кладбище! Мы узнали время!
— Приедете — пожалеете. Оба.
Я сбросила вызов. Заблокировала номер. В груди было пусто. Ни боли, ни страха. Только ледяная, прозрачная злость.
На кладбище месил грязь противный ноябрьский дождь.
Родственники жались под черными зонтами. Дядя Миша, тетя Галя, мои коллеги по работе. Человек двадцать.
Земля чавкала под сапогами. Рабочие курили в стороне, опираясь на черенки лопат. Ждали.
Автобус остановился у края аллеи. Я стояла у могилы, крепко вцепившись в мокрую ручку зонта.
К нам шла процессия. Вадим. Зинаида. И Алина.
Алиночка нарядилась на кладбище. Черное пальто по фигуре. Шпильки вязнут в раскисшей глине. В руках — огромный венок. Дешевый. Из кислотно-розовых пластиковых роз. Лента перекрутилась, но золотые буквы читались ясно: «Любимому сыну от безутешного отца».
Меня затрясло.
Вадим шел с опущенной головой. Разыгрывал трагедию перед толпой. Родственники зашептались. Тетя Галя осуждающе покачала головой.
— Пропустите, — громко сказал Вадим, подходя к ограде.
Он попытался отстранить дядю Мишу.
Я шагнула вперед. Закрыла собой холм земли.
— Стоять.
Вадим поднял на меня красные глаза.
— Аня. Хватит устраивать цирк. Я пришел проститься с сыном.
— Твоего сына здесь нет.
— Отойди! — он сделал шаг ко мне.
Я ударила его зонтом. Прямо в грудь. Сильно. Острие ткнулось в куртку.
— Пошел вон с его могилы.
Зинаида завизжала.
— Люди добрые! Вы посмотрите на эту стерву! Ребенка в гроб загнала, теперь отца не пускает!
— Закрой рот, Зина, — ровным голосом сказала я. — Иначе я сейчас расскажу всем, как ты говорила, что Деня — обуза.
Зинаида побледнела и осеклась.
Алина скривила губы.
— Женщина, вы вообще в адеквате? Мы цветы принесли. Вадим плакал всю ночь.
— А когда Денис стонал от боли всю ночь, Вадик пил пиво в баре. Я видела его сторис, — я перевела взгляд на бывшего мужа. — Ты не отец. Ты донор спермы, который трусливо сбежал, когда запахло трудностями. Ты не заработал право стоять здесь. Уходи.
— Я никуда не уйду! — Вадим схватил меня за локоть.
Я вырвала руку. Схватила дешевый розовый венок из рук Алины. Рванула на себя.
— Эй! Вы сдурели?! — взвизгнула молодая жена.
Я размахнулась и швырнула венок в грязную лужу. Пластиковые розы жалобно хрустнули. Золотая лента утонула в бурой жиже.
— Вон отсюда! — заорала я так, что сосны покачнулись. — Пока я вам обоим глаза не выцарапала! Вон!
Рабочие бросили сигареты. Медленно двинулись в нашу сторону. Дядя Миша встал рядом со мной, расправив широкие плечи.
Вадим попятился. Посмотрел на утонувший в грязи венок. На хмурых копателей.
— Ты ненормальная, — бросил он, поджав губы. — Ты всегда была истеричкой.
Он развернулся и быстро зашагал к машине. Алина семенила следом, с трудом вытаскивая шпильки из грязи. Зинаида плюнула мне под ноги и побежала за ними.
Я проводила их взглядом, пока черная иномарка не скрылась за поворотом.
Потом повернулась к рабочим.
— Закапывайте.
Поминки проходили у меня дома.
Люди ели блины. Пили водку. Тихо переговаривались. Я сидела во главе стола и смотрела в одну точку. В пустую кружку из-под чая.
— Ань, — тетя Галя наклонилась к моему уху. От нее пахло корвалолом. — Зря ты так на кладбище.
Я медленно повернула голову.
— Почему зря?
— Перед людьми неудобно. Скандал такой. Какой-никакой, а всё же отец. Не по-христиански это. На том свете все равны.
— На том свете, может, и равны. А на этом — нет.
— Грех это, Анечка. Мертвым уже всё равно, кто пришел, кто не пришел. А живому человеку ты душу растоптала.
Я усмехнулась. Сухими, потрескавшимися губами.
— Живому человеку? Вы про Вадима? У него нет души. Там только калькулятор и сытый желудок. Он пришел ради галочки. Чтобы друзьям сказать, какой он молодец. Не выйдет.
Тетя Галя поджала губы, отодвинулась от меня и стала шептаться с другой родственницей. Я видела, как они бросают на меня косые взгляды. Осуждают. Считают черствой. Стервой, которая лишила бедного мужика последней встречи с ребенком.
Вечером гости разошлись. Я вымыла посуду. Протерла стол тряпкой до скрипа.
Вышла в коридор. Там стояли кроссовки Дениса. Сорок первый размер. Новенькие. Мы купили их за два месяца до того, как он слег. Он надел их ровно один раз.
Я взяла кроссовки в руки. Прижала к груди. Запах резины и текстиля.
Родственники говорят, я жестокая. Говорят, я лишила Вадима шанса на прощение. Говорят, ребенок был общий, значит и горе должно быть общее.
А я не жалею. Ни о едином слове. Ни об одном движении. Если бы он сунулся на поминки — спустила бы с лестницы.
Предателей не пускают в дом. Предателям не дают прощаться. Они теряют это право в тот день, когда собирают чемодан и закрывают за собой дверь, оставляя больного ребенка.
Я убрала кроссовки на полку. Выключила свет в прихожей. Темнота обняла меня за плечи.
Родня со мной теперь не общается. Зинаида всем рассказала, какая я дрянь. Вадим заблокировал меня во всех соцсетях. Алиночка написала гневный пост о «бывших женах-ведьмах».
А вы бы пустили предателя к гробу?
