Вера решила встретить мужа из командировки впервые за шестнадцать лет. Она приехала в аэропорт на час раньше и увидела его в кафе. Он держал за руку седую женщину и смеялся так, как дома давно не смеялся.
Вера приехала в аэропорт на час раньше, потому что всегда приезжала раньше. На вокзал, к врачу, на родительские собрания, даже на собственную свадьбу. В этот раз лишний час стоил ей шестнадцати лет брака, но тогда, паркуясь на третьем уровне, она об этом ещё не знала.
А утро начиналось обычно.
На кухне пахло тестом и жареным луком. Вера стояла у плиты в старом фланелевом халате с оторванной пуговицей на животе и лепила пельмени, раскладывая их на доске ровными рядами, по восемь в ряд. Глеб любил пельмени с бараниной. Он говорил, что в командировках ест одну гречку и котлеты из столовой, и потому в день его возвращения на столе всегда стояло что-нибудь домашнее. Так было заведено. Вера вообще многое завела и за многим следила.
На холодильнике висел лист, прижатый магнитом в виде самолётика. Её почерком, мелко и с нажимом: «Рейс 18:40. Кольцово. Такси сам». И ниже, чуть другим цветом ручки: «Рубашки в шкафу, не бери синюю».
— Мам, а зачем ты столько лепишь? — Соня вошла на кухню в наушниках, один сдвинула на шею. — Папа же один.
— Папа голодный.
— Папа взрослый. Он и сам может пельмени сварить. Из пачки.
— Из пачки он не будет.
Соня открыла холодильник, долго смотрела внутрь, словно там показывали кино, и закрыла, ничего не взяв. Ей было шестнадцать, рост сто шестьдесят восемь, на три сантиметра выше матери, и она этим гордилась. Волосы крашены в пепельный, у корней уже отрос родной каштан.
— Он, между прочим, в прошлый раз вообще не ел, — сказала дочь. — Пришёл, сказал «спасибо, Вер» и спать.
— Устал.
— Он всегда устал.
Вера не ответила. Мука на пальцах подсохла и стянула кожу, и она потёрла ладони друг о друга, стряхивая белые катышки на доску. Шестнадцать лет. Глеб ездил в командировки последние девять из них, по две недели в месяц, иногда по три. Инженер по наладке оборудования на хлебозаводах: Новосибирск, Москва, Пермь, Тюмень. Он возвращался серым, с запахом самолётного кофе и чужих гостиниц, целовал её в висок, ставил сумку в прихожей и шёл в душ. Долго. Иногда по сорок минут.
Она считала. Она вообще всё считала.
— Слушай, — Вера вытерла руки полотенцем. — А если я его встречу?
Соня вытащила второй наушник.
— В смысле?
— В прямом. Поеду в аэропорт. С цветами. Как в кино.
— Мам, ты его за шестнадцать лет ни разу не встречала.
— Вот именно.
Дочь посмотрела на неё внимательно, по-взрослому, и от этого взгляда Вере стало неуютно. Будто её поймали на чём-то. На чём? На желании сделать приятное собственному мужу?
— Он не любит сюрпризов, — сказала Соня.
— Откуда ты знаешь?
— Ну он же говорил. Когда ты ему на сорокалетие ресторан заказала, а он хотел на рыбалку.
Вера помнила этот ресторан. Двенадцать гостей, торт с цифрой, тосты. Глеб улыбался весь вечер, а в машине на обратном пути сказал: «Спасибо, Вер. Правда». И молчал до самого дома. Она тогда решила, что он растроган.
— Он потом месяц всем фотки показывал, — сказала Вера.
— Ты показывала, — поправила Соня. — Он просто рядом стоял.
К обеду пельмени лежали в морозилке, в трёх пакетах, подписанных маркером. Вера приняла душ, высушила волосы, тёмно-каштановые, до плеч, и долго выбирала, что надеть. Горчичное пальто, купленное прошлой весной и надетое, кажется, дважды. Глеб тогда сказал, что оно яркое. Она так и не поняла, похвала это была или нет.
В цветочном у метро пахло влажной землёй и хризантемами. Продавщица в зелёном фартуке спросила:
— Кому берёте?
— Мужу.
— Мужу, — повторила продавщица и улыбнулась. — Редко такое слышу. Обычно наоборот, мужья жёнам.
— Он из командировки прилетает.
— Тогда тюльпаны. Жёлтые. Мужчины розы не любят, им неловко с ними стоять.
Вера взяла девять жёлтых тюльпанов. Стебли были холодные и скрипели, когда продавщица заворачивала их в крафтовую бумагу. Вера держала букет на весу, как держат торт, и шла к машине осторожно, будто могла расплескать.
Приложение на телефоне показывало: рейс из Москвы, посадка по расписанию, 18:40. Она выехала в 16:50. На дорогу нужно было минут сорок, с запасом пятьдесят. Но Вера знала себя: лучше постоять у табло, чем влететь в последний момент с перекошенным лицом.
По Кольцовскому тракту шли фуры. Небо было низкое, мартовское, с жёлтой полосой у горизонта. В салоне пахло тюльпанами и немного бензином. На зеркале болтался брелок, который она сама повесила пять лет назад: маленькая иконка и бусина из янтаря.
И всю дорогу Вера репетировала.
Она представляла, как Глеб выходит из-за раздвижных дверей, усталый, с сумкой через плечо, в своей серой куртке с потёртым левым манжетом. Как видит её. Как у него меняется лицо. Что он скажет? «Вер, ты чего?» Или ничего не скажет, просто обнимет. Он давно её не обнимал. Не так, чтобы она запомнила.
В зале прилёта было светло и гулко. Пахло кофе, мокрой обувью и чем-то сладким из пекарни. Вера посмотрела на часы над табло: 17:38. Ровно час до посадки, если не раньше.
Она прошла вдоль табло, нашла свой рейс. «Москва. 18:40. По расписанию». Выше строчкой висел другой: «Москва. 16:05. Прибыл».
На этот рейс она не обратила внимания. Зачем?
Люди стояли у ограждения с табличками. Женщина в пуховике держала на руках мальчика лет четырёх, тот грыз сушку. Двое мужчин в спецовках спорили про какой-то вагон. Вера поставила сумку у ног, перехватила букет и поняла, что ей хочется кофе. Не потому, что она устала. Просто нужно было куда-то деть руки.
Кафе располагалось справа от выхода, за низкой стеклянной перегородкой с искусственным плющом. Деревянные столики, пирожки под колпаком, запах корицы. Вера подошла к стойке, открыла кошелёк и подняла голову.
За дальним столиком у окна сидел Глеб.
Сначала она не поверила. Мужчина в синем свитере, короткая стрижка с проседью на висках, широкие плечи, чуть сутулится. Мало ли таких. Потом он повернул голову, и она увидела шрам над правой бровью, белую полоску длиной в сантиметр, которую он получил в девятнадцать лет, упав с велосипеда. Этот шрам она целовала в первую их ночь.
Глеб смеялся.
Не так, как смеялся дома, когда смотрел с Соней какой-нибудь сериал. Не вежливо, одним ртом. Он смеялся всем телом, откинувшись на спинку стула, и прикрывал глаза ладонью, как делают, когда смешно до слёз. Вера не видела этого жеста лет десять. Может, больше.
Напротив него сидела женщина.
Она была старше. Намного. Седая коса лежала на плече, толстая, почти до пояса, перехваченная чёрной резинкой. Серый вязаный кардиган, худые кисти рук. Лица Вера почти не видела: женщина сидела вполоборота, к окну.
И Глеб держал её за руку.
Накрыл её ладонь своей и не отпускал. Большим пальцем поглаживал костяшки, медленно, туда и обратно.
— Девушка, вам что? — спросила бариста.
Вера не ответила. Пальцы стиснули бумагу на букете так, что она хрустнула.
— Девушка?
— Ничего. Спасибо.
Она отошла за колонну. Спина упёрлась в холодный мрамор. Сердце не сжималось, ничего такого, нет, просто стало трудно глотать, будто во рту пересохло разом. Вера сглотнула. Ещё раз.
Прилетел на рейсе в 16:05. Сидит уже полтора часа. С ней.
Кто это?
В голове выстраивались версии, быстро, аккуратно, как пельмени на доске. Коллега? Какая коллега в шестьдесят с лишним? Попутчица? С попутчицами за руку не держатся. Любовница? Женщина годилась ему в матери.
Вера выглянула из-за колонны.
Седая женщина что-то говорила, помогая себе руками. Глеб слушал, подперев щёку кулаком, и кивал. На столе стояли два бумажных стаканчика и тарелка с пирожками. Один пирожок был надкусан. Глеб ел капустные. Только капустные. Вера двенадцать лет пекла ему с мясом, пока он однажды не сказал, что мясные, в общем-то, не очень любит.
Она достала телефон. Руки не слушались, пришлось дважды попадать в иконку контактов.
Гудок. Второй. Глеб за стеклом опустил взгляд на карман, вытащил телефон, посмотрел на экран. И лицо у него стало другим. Плечи поднялись, спина выпрямилась, улыбка ушла, как уходит вода в песок.
— Да, Вер.
— Привет. Ты где?
— В Домодедово. Сижу у гейта. Посадку скоро объявят.
Вера смотрела на него через зал. Он сидел в двадцати метрах, спиной к окну, за которым садился чей-то самолёт.
— Задержек нет? — спросила она.
— Вроде нет. Ты чего звонишь?
— Просто. Пельмени налепила.
— С бараниной?
— С бараниной.
— Спасибо, Вер. Всё, объявляют, я побежал.
Он положил телефон экраном вниз. Седая женщина что-то спросила, он покачал головой и потёр переносицу двумя пальцами. Потом снова взял её за руку.
Вера пошла к выходу.
Не быстро. Ровно, чтобы не привлечь внимания. Тюльпаны оттягивали руку, и у самых дверей она заметила урну, остановилась над ней и не смогла. Так и вынесла букет на парковку, на ветер, и положила на заднее сиденье, как кладут что-то чужое.
Дома Соня сидела на подоконнике в своей комнате, поджав ноги.
— Ну? — крикнула она через коридор. — Встретила?
— Рейс задерживается.
— А цветы?
— В машине.
Вера прошла на кухню и включила чайник. Постояла, глядя, как на стенке появляются первые пузырьки. Налила воды в стакан из-под крана, поднесла к губам и поставила обратно, так и не выпив.
Зачем она уехала? Нужно было подойти. Сесть рядом, положить букет на стол, сказать «привет» и посмотреть, что он будет делать. Любая нормальная женщина подошла бы.
Но она не смогла. Ноги не пошли. Что-то внутри знало: если подойти, придётся услышать ответ.
В 20:25 в прихожей щёлкнул замок. Вера вздрогнула так, что ложка звякнула о блюдце.
— Я дома, — сказал Глеб.
Он вошёл, пахнущий улицей и немного корицей. Поставил сумку на банкетку, повесил куртку. Поцеловал Веру в висок. Сухо, привычно.
— Как долетел? — спросила она.
— Нормально. Трясло над Казанью.
— Сильно?
— Терпимо.
Она смотрела, как он моет руки над кухонной раковиной, хотя в ванной есть своя. Он всегда мыл руки на кухне. Долго, с мылом, до локтей, как хирург.
— Пельмени сейчас сварю, — сказала Вера.
— Не надо, Вер. Я в самолёте поел.
— Там же одна курица с рисом.
— Ну вот, курицу с рисом.
Он соврал так легко, что у неё свело скулы. Пирожки с капустой. Корица. Седая коса.
— Соня спрашивала про тебя, — сказала она.
— Сейчас зайду.
И он пошёл к дочери. Вера слышала из коридора, как они разговаривают. Соня смеялась, Глеб что-то рассказывал про попутчика, который весь полёт боялся и держал стюардессу за рукав. Попутчик. Стюардесса. Он придумывал на ходу, и выходило складно.
Она достала из морозилки пакет с пельменями, посмотрела на свою надпись маркером «баранина, 48 шт.» и положила обратно.
Ночью Глеб спал на спине, закинув руку за голову. Вера лежала рядом и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко. Человеку, который врёт, разве так спится? Она всегда думала, что врущие спят плохо.
Сумка стояла в прихожей. Она это знала, даже не видя. Молния на боковом кармане, куда он обычно клал документы.
Не надо, сказала себе Вера. Это низко.
В 2:40 она встала, накинула халат и пошла в прихожую.
Посадочный талон лежал в боковом кармане, сложенный вчетверо. Вера развернула его под светом из кухни. «Москва. Екатеринбург. Вылет 12:20». Не вечерний. Дневной.
Под талоном нашлось ещё кое-что. Маленький прозрачный пакетик, в нём сухая веточка лаванды, перевязанная ниткой, и сложенная записка на тетрадном листке. Вера развернула. Крупный, старательный почерк с завитушкой у буквы «д»: «Глебушка, в этот раз не забудь таблетки от давления. Я проверю. Ф.»
Ф.
Она перечитала записку трижды. Глебушка. Так его называли разве что в детстве. Мать называла, наверное. Вера не знала. Его мать она видела всего несколько раз, и то давно, и потом всё кончилось так, что вспоминать не хотелось.
Ещё в кармане была старая квитанция, какие-то скрепки и чек из аэропортового кафе. Два американо, четыре пирожка с капустой. Дата. Время: 16:32.
И тогда Вера сделала то, чего не делала никогда. Взяла его телефон с тумбочки в прихожей, где он заряжался. Пароль она знала: день рождения Сони. Он его не менял.
В контактах на «Ф» было трое. Фёдор Сергеевич, начальник цеха в Тюмени. «Фирма окна» с номером мастера. И просто «Ф.». Без фамилии. С номером на девятьсот восемь.
Переписки с «Ф.» не было. Совсем. Ни одного сообщения. Только звонки. Вера пролистала журнал вызовов: каждую неделю, иногда дважды. По воскресеньям, в одно и то же время, в семь утра, когда она ещё спала. По двадцать минут. По сорок.
Она положила телефон на место, экраном вниз, как он лежал. Постояла в темноте. Холодильник гудел на кухне, в трубах где-то у соседей журчала вода.
Что ты делаешь, Вера? Проверяешь мужа ночью по карманам. Как в дешёвом сериале.
Но рука уже помнила пакетик с лавандой. Сухие стебли кололись через плёнку.
Она вернулась в постель и до утра смотрела в потолок, на котором от уличного фонаря лежал жёлтый квадрат. Квадрат постепенно бледнел. К шести он исчез совсем.
Утром Глеб сам сварил кофе. Турку он доставал редко, говорил, что возиться лень.
— Ты чего такая? — спросил он, ставя перед ней чашку.
— Какая?
— Бледная.
— Не выспалась.
— Опять давление?
— У меня нет давления, Глеб. Давление у тебя.
Он поднял бровь со шрамом.
— С чего ты взяла?
— Ты таблетки пьёшь.
— Какие таблетки?
Вот так. Спокойно, без паузы. Вера размешала кофе, хотя сахар не клала.
— Ладно, неважно, — сказала она. — Мне показалось.
— Тебе много чего кажется.
Он сказал это без злости, почти весело, и отвернулся к окну. За окном во дворе дворник в оранжевом жилете сбивал сосульки с козырька подъезда длинной палкой. Сосульки падали и разбивались со звоном.
Вера смотрела мужу в спину.
Когда он стал таким? Или всегда был, а она не видела? Шестнадцать лет она знала о нём всё. Какую пасту он любит, как солит суп, почему не ест мясные пирожки. Хотя нет, про пирожки она узнала через двенадцать лет. Сколько ещё было таких пирожков?
После завтрака Глеб уехал в офис сдавать отчёт. Вера осталась одна. Соня ушла в школу, хлопнув дверью так, что с вешалки упал шарф.
Вера позвонила подруге.
Лида работала в поликлинике старшей медсестрой и говорила так, будто записывала на ходу в карточку: коротко, по пунктам, с диагнозом в конце.
— Так. Седая, говоришь?
— Седая. Коса до пояса.
— Лет сколько?
— Под семьдесят. Может, чуть меньше.
— Так. А за руку держал?
— Держал, Лид.
— Ну не знаю. Может, клиентка какая. Может, из фонда. Мужики сейчас в фонды ходят, помогают.
— С клиентками по сорок минут по телефону в семь утра не разговаривают.
Лида помолчала. Вера слышала, как у неё на том конце кто-то стучит в дверь кабинета.
— Вер. Ты только не накручивай. Сначала выясни.
— Как?
— Как все выясняют. Спроси прямо.
— А если соврёт?
— Он уже соврал. Хуже не будет.
— Будет, Лид. Будет, если он скажет правду.
Подруга ничего не ответила. Потом вздохнула:
— Ладно, у меня тут очередь. Вечером позвоню. Держись там.
Вера положила телефон на стол. Он лежал экраном вверх и молчал.
Следующая командировка у Глеба стояла через одиннадцать дней. Пермь. Вера знала это, потому что сама вписала в календарь на холодильнике.
Эти одиннадцать дней она жила как на натянутой проволоке. Утром готовила завтрак. Днём работала: она вела бухгалтерию трёх небольших фирм из дома, и цифры в таблицах складывались ровно, как всегда складывались. Вечером ужин, телевизор, разговоры ни о чём.
Глеб был прежним. Или она прежним его не помнила?
Она стала замечать. Как он проверяет телефон в воскресенье утром, выходя на балкон в одних носках, хотя на улице минус пять. Как долго стоит в душе. Как на её вопрос «ты меня любишь?» он отвечает «Вер, ну что за вопросы», и это не было ни да, ни нет.
Однажды она спросила:
— Глеб, а ты когда последний раз мать вспоминал?
Он резал хлеб. Нож застыл посреди буханки.
— С чего вдруг?
— Просто. Соня спрашивала про бабушку. Для школы, родословную делают.
— Скажи Соне, что бабушки нет.
— Она есть, Глеб. Живая где-то.
Он положил нож. Аккуратно, лезвием к стене.
— Вер. Ты сама тогда сказала: или она, или мы. Помнишь?
— Помню.
— Ну вот.
Он вышел из кухни, а хлеб так и остался недорезанным. Горбушка торчала вбок.
Вера помнила. Конечно, помнила. Их свадьба, кафе на Малышева, пятьдесят гостей. Мать Глеба, Фаина, пришла пьяной. Рыжая, с лиловой помадой, в платье с люрексом. Сначала пела, потом плакала, потом полезла к Вериной маме выяснять, кто кого больше любит. А под конец вечера из подарочной коробки пропал конверт с деньгами. Тридцать тысяч от Вериной тётки. Конверт нашли в сумке Фаины. Она кричала, что ничего не брала, что её подставили, что Вера змея.
Потом было ещё два года. Звонки ночью. Просьбы занять. Приход в роддом, когда родилась Соня, с бутылкой в пакете. И тогда Вера сказала: или она, или мы. Сказала один на один, в коридоре роддома, держа на руках свёрток с дочерью.
Глеб выбрал их.
Он больше не ездил к матери. Не звонил, по крайней мере при ней. Не упоминал. Вера думала, что это его освободило. Она правда так думала.
И вот теперь: седая коса. «Глебушка». Буква «Ф».
Нет. Не может быть. Та Фаина была рыжей, громкой, с лиловыми губами и хриплым смехом. Женщина в аэропорту сидела тихо, в сером кардигане, и руки у неё были худые, почти прозрачные.
Люди так не меняются.
Или меняются?
В день командировки Глеб улетал утром, в 7:15. Вера проснулась вместе с ним, сделала бутерброды, положила в контейнер. Он смотрел на это с каким-то странным выражением.
— Ты чего не спишь?
— Не спится.
— Вер, у тебя всё хорошо?
— А у тебя?
Он задержался в дверях. Сумка на плече, куртка расстёгнута. Вера видела, как у него дёрнулся кадык.
— У меня нормально, — сказал он. — Прилечу в среду.
— Рейс в котором часу?
— Вечерний. В семь с чем-то. Я напишу.
— Напиши.
Он ушёл. Вера закрыла за ним дверь и прислонилась к ней лбом. Металл был холодным.
Вечерний. В семь с чем-то.
Она открыла сайт авиакомпании и посмотрела расписание. Из Перми в среду было два рейса. Один в 19:10. Другой в 14:30.
В среду Вера поехала в аэропорт к 13:30. Без цветов.
Она села в кафе заранее, за столик у колонны, откуда был виден весь зал и дальний угол у окна. Заказала чай с чабрецом. Бариста, та же девушка, что в прошлый раз, посмотрела на неё и, кажется, узнала.
В 14:15 в кафе вошла седая женщина.
Вера увидела её сразу. Коса, серый кардиган, на этот раз под ним тёмно-синее платье. В руках матерчатая сумка с вышитым подсолнухом. Женщина прошла к дальнему столику, тому самому, у окна, села и достала из сумки маленький термос. Потом две чашки, фарфоровые, с голубой каймой. Расставила их на столе, одну напротив другой.
Бариста крикнула ей через стойку:
— Фаина Аркадьевна, вам как обычно?
— Как обычно, Ирочка. Два с капустой. И один с вишней, он сегодня сладкое заслужил.
Голос был низкий, с хрипотцой. Вера узнала его сразу, и у неё свело живот. Не голос даже. Интонацию. Растянутое «сладко-о-ое», как растягивала шестнадцать лет назад, на свадьбе, когда поднимала бокал за молодых.
Фаина Аркадьевна. Свекровь.
Вера смотрела на неё и не могла отвести глаз. Где рыжие волосы? Где помада? Женщина была сухой, прямой, с узким лицом, изрезанным морщинами у рта. Без косметики. На левой руке, на безымянном пальце, простое кольцо, тонкое, стёртое. На запястье часы с кожаным ремешком. Она сидела и смотрела в окно, на лётное поле, и губы у неё чуть шевелились. Молилась? Считала?
В 14:40 объявили посадку пермского рейса.
В 15:05 в кафе вошёл Глеб.
Фаина поднялась ему навстречу. Он обнял её, крепко, наклонившись, потому что был выше на целую голову. Она что-то говорила ему в плечо, похлопывала по спине. Потом отстранилась, взяла его лицо в ладони и посмотрела, поворачивая то в одну сторону, то в другую, как смотрят на ребёнка после болезни.
— Похудел, — сказала она. Вера слышала каждое слово. — Опять не ешь.
— Ем, мам.
— Таблетки взял?
— Взял.
— Покажи.
Он полез в карман и достал блистер. Фаина взяла его, посчитала пустые ячейки, кивнула.
— Умница. Садись.
Они сели. Она налила ему из термоса. Пар поднялся над чашкой с голубой каймой.
Вера сидела за колонной, и чай с чабрецом стыл перед ней. Руки лежали на коленях. Она их не чувствовала.
Мам.
Он сказал «мам» так просто, будто говорил это каждую неделю. И, наверное, говорил. По воскресеньям. В семь утра. По сорок минут.
Сколько лет? Сколько лет он сидит в этом кафе, прилетая дневным рейсом, чтобы провести с матерью три часа, а потом ехать домой к жене, которая лепит пельмени и подписывает пакеты маркером?
Вера сидела и слушала.
— Как Сонечка? — спросила Фаина.
— Растёт. Волосы покрасила, серые какие-то.
— Пепельные, это модно. Фотку покажи.
Он достал телефон, долистал. Фаина смотрела, отодвинув экран подальше от глаз, как смотрят дальнозоркие. Долго смотрела. Потом провела пальцем по экрану, по лицу внучки, и вернула телефон.
— На тебя похожа. Подбородок твой.
— На Веру похожа.
— И на Веру. Глаза её. Серьёзные.
Глеб промолчал. Отломил кусок пирожка.
— А Вера как? — спросила мать.
— Нормально.
— Глеб.
— Что?
— Я спрашиваю, как Вера. Не как погода.
Он отложил пирожок. Потёр переносицу двумя пальцами, тем самым жестом, что и в прошлый раз.
— Не знаю, мам. Что-то чувствует. Смотрит на меня странно. Спросила вчера про таблетки.
— Может, пора?
— Нет.
— Двенадцать лет, сынок. Двенадцать лет ты у неё за спиной.
— Мам, мы это обсуждали.
— Обсуждали. А я всё равно скажу. Ты ей не врёшь, ты себе врёшь. Ей-то что? Она свекровь давно похоронила. А ты живёшь на два дома, и оба дома у тебя через аэропорт.
Глеб рассмеялся. Невесело, коротко.
— Как ты сказала. Через аэропорт.
— Ну а как ещё? Ты же сюда ко мне как в санаторий. Посидишь, отогреешься и опять туда, к своим пельменям.
— Мам. Не надо про пельмени.
— Не буду. Прости.
Она накрыла его руку своей. Он не убрал.
Вера встала. Стул скрипнул по плитке, и бариста Ира подняла голову. Фаина Аркадьевна тоже подняла голову, машинально, на звук.
И их взгляды встретились.
Фаина узнала её сразу. Вера видела, как это произошло: глаза чуть расширились, рука на руке сына сжалась, губы приоткрылись. Но свекровь ничего не сказала. Совсем ничего. Только смотрела, не моргая, и медленно, очень медленно убрала свою ладонь со стола.
Глеб заметил, что мать смотрит мимо него, и начал поворачиваться.
Вера вышла из кафе раньше, чем он увидел её лицо.
Парковка, третий уровень. Бетон, запах выхлопа и сырости. Вера сидела в машине, положив обе руки на руль, и не заводила мотор.
Двенадцать лет.
Она считала в голове, потому что всегда считала. Соне шестнадцать. Двенадцать лет назад дочери было четыре. Тот год, когда Глеб устроился на новую работу и начал ездить в командировки. Тот год, когда он вдруг стал спокойнее, перестал срываться по пустякам, начал подолгу молчать за ужином. Тот год, когда она решила, что он наконец повзрослел.
Он не повзрослел. Он нашёл мать.
Или мать нашла его?
Вера достала из бардачка влажные салфетки, вытерла лицо, хотя лицо было сухим. Салфетка пахла алоэ. Она смяла её в кулаке.
Звонок. Глеб.
Она смотрела, как экран светится и гаснет. Потом снова светится. Третий раз. Четвёртый.
На пятый она ответила.
— Вера. Ты где?
— На парковке.
— На какой?
— Под тобой. Третий уровень.
Пауза. Она слышала в трубке шум зала, объявление о посадке на Сочи.
— Я сейчас приду, — сказал Глеб.
— Не надо.
— Вер.
— Я сказала, не надо. Посиди с ней. Допей свой чай из термоса. Ты же до вечера никуда не спешишь, у тебя рейс в семь с чем-то.
Он молчал. Потом сказал:
— Ты давно знаешь?
— Две недели.
— И молчала.
— А ты двенадцать лет молчал, Глеб. Мне ещё рано с тобой соревноваться.
Она сбросила звонок и завела мотор.
Домой ехала медленно, в правом ряду, пропуская всех. Фуры обгоняли её и обдавали лобовое стекло грязной водой, и дворники не успевали. Вера смотрела сквозь эту муть и думала о чашках с голубой каймой. Две чашки. Фарфоровые. Их не покупают для случайных встреч. Их носят с собой в матерчатой сумке, каждый раз, заворачивая в полотенце, чтобы не побились. Годами.
Соня сидела на кухне и ела пельмени. Прямо из кастрюли, вилкой.
— Ма, я сама сварила, — сказала она с набитым ртом. — Ты где была?
— По делам.
— Папа звонил. Раз пять. Сказал, если ты придёшь, чтобы я тебе передала, что он скоро будет.
— Он же вечерним.
— Не знаю. Сказал, скоро.
Вера сняла пальто. Горчичное, яркое. Повесила на крючок и долго поправляла воротник.
— Сонь. Ты помнишь бабушку? Папину маму?
Дочь перестала жевать.
— Нет. Откуда? Ты же говорила, она уехала, когда я маленькая была.
— Я так говорила.
— А на самом деле?
Вера села напротив. Взяла вилку из ящика, наколола пельмень из кастрюли, откусила. Баранина, лук, перец. Как всегда, хорошо. Или слишком хорошо, слишком правильно, слишком по рецепту?
— На самом деле я её выгнала, — сказала Вера. — Из нашей жизни. Когда ты родилась.
Соня положила вилку.
— За что?
— Она пила. Сильно. Украла деньги на нашей свадьбе. Пришла к тебе в роддом пьяная.
— А, — сказала дочь. Помолчала. — Ну, тогда понятно.
— Понятно?
— Ну да. Я бы тоже, наверное.
Вера смотрела на дочь. Шестнадцать лет, пепельные волосы, серьёзные глаза. Её глаза. Фаина сказала: серьёзные.
— Она больше не пьёт, Сонь. Уже давно.
— Откуда ты знаешь?
— Видела её сегодня.
— Где?
— В аэропорту. С папой.
Соня долго молчала. Потом встала, подошла к окну, прижалась лбом к стеклу, как делала в детстве, когда ждала папу из командировки.
— То есть он с ней общается? — спросила дочь, не оборачиваясь.
— Двенадцать лет.
— И ты не знала?
— Не знала.
— Ни фига себе, — сказала Соня. И вдруг рассмеялась. Коротко, растерянно. — Мам. Слушай. Он двенадцать лет прятался от тебя с собственной мамой. Как подросток. Как я, когда с Даней в кино хожу.
— Это не смешно, Соня.
— Не смешно, — согласилась дочь. Повернулась. — Мам. А почему он прятался?
Вера не ответила.
Потому что она сказала: или она, или мы. Потому что она не спрашивала. Потому что в их доме всё было подписано маркером и прижато магнитом к холодильнику, и для матери, которая бросила пить, места на этом листе не нашлось.
Глеб приехал в 17:20, на такси. Вера слышала, как хлопнула дверца внизу, как он поднимается по лестнице, не дожидаясь лифта. Шаги тяжёлые, быстрые.
Он вошёл и остановился в прихожей. Не снял куртку. Сумку держал в руке.
Соня выглянула из своей комнаты и тут же закрыла дверь. Щёлкнул замок.
— Вер, — сказал он.
— Проходи. Руки помой.
Он пошёл на кухню и мыл руки над раковиной. Долго. До локтей. Вера смотрела на его спину и впервые подумала: зачем он так моет? От чего отмывается?
Глеб вытер руки полотенцем и сел за стол. Напротив. Как Фаина сидела напротив него в кафе.
— Я не знаю, с чего начать, — сказал он.
— С начала.
— Ей позвонили из больницы. Двенадцать лет назад. Она упала на улице, зимой, с сердцем. Там в телефоне был только мой номер. Я поехал. Думал, опять. Опять пьяная, опять денег надо. А она лежала трезвая. Первый раз за всю мою жизнь трезвая. И сказала: Глебушка, я два года уже не пью. Прости, что тебе звоню. Больше некому.
Вера слушала. Пальцы нашли край клеёнки и начали загибать его, туда-сюда, туда-сюда.
— Я не хотел тебе врать, — сказал Глеб. — Я хотел сказать сразу. Но пришёл домой, а ты с Соней. Соня заболела ветрянкой. Ты не спала трое суток. И я подумал: потом. Потом скажу, когда Соня поправится. Потом, когда ты не устанешь. Потом.
— Двенадцать лет потом.
— Да.
— А командировки?
— Командировки настоящие. Просто я брал ранние рейсы. Прилетал на три часа раньше. Она устроилась в аэропорт уборщицей, потом в раздевалку, теперь в камеру хранения. Живёт тут, в посёлке, пятнадцать минут на автобусе. Ей так удобнее. Мне так удобнее.
— Тебе так удобнее, — повторила Вера.
Он поднял на неё глаза. Серые, покрасневшие по краям.
— Вер. Мне так было спокойнее. Ты понимаешь? Не удобнее. Спокойнее. Я прилетал, сидел с ней три часа, и там меня никто не проверял. Не спрашивал, взял ли я синюю рубашку. Не считал, сколько я пробыл в душе.
Вера отпустила край клеёнки.
— Ты про меня так думаешь?
— Я про себя так думаю. Я трус. Я боялся тебя.
— Меня?
— Тебя. Что ты скажешь: или она, или мы. Опять. И мне опять выбирать.
На кухне стало тихо. Холодильник щёлкнул и загудел. В комнате Сони играла музыка, очень тихо, одни басы сквозь стену.
Вера встала, подошла к холодильнику. Лист на магните-самолётике. «Рейс 18:40. Кольцово. Такси сам». И ниже: «Рубашки в шкафу, не бери синюю».
— Почему ты не любишь синюю рубашку? — спросила она, не оборачиваясь.
— Что?
— Я написала: не бери синюю. Почему? Я даже не помню, почему так написала.
— Ты сказала, она меня старит.
— А тебе она нравится?
Глеб помолчал.
— Нравится. Мне её мама подарила.
Вера сняла лист с холодильника. Магнит упал на пол, стукнулся о плитку, и у самолётика отлетело крыло. Она не стала поднимать.
— Когда ты снова к ней полетишь? — спросила она.
— Не знаю. Я не думал, что после сегодняшнего…
— Когда, Глеб?
— В следующее воскресенье она звонит. Как обычно.
— А увидитесь когда?
— У меня Тюмень через три недели. Там на машине, не на самолёте.
— Значит, специально поедешь. В воскресенье. В аэропорт.
Он смотрел на неё и не понимал.
— Вер, ты о чём?
— О том, что я поеду с тобой.
Но до воскресенья было ещё шесть дней. И каждый из них Вера прожила так, будто шла по льду, который трещал под ногами, но не проваливался.
Глеб ходил по квартире осторожно. Мыл за собой чашку сразу, как только допивал. Спрашивал, не нужно ли чего в магазине. Один раз принёс ей тюльпаны, жёлтые, девять штук. Вера поставила их в вазу и вспомнила про те, что так и остались на заднем сиденье машины. Засохли, наверное. Бумага пожелтела.
В среду ночью она проснулась от того, что его не было рядом. Нашла его на балконе. Он стоял в носках на холодном полу и курил. Он бросил курить восемь лет назад.
— Глеб.
— Не спится.
— Мне тоже.
Она встала рядом. Двор внизу был тёмный, только над подъездом горела лампа, и в её свете кружились мелкие снежинки.
— Ты правда хочешь поехать? — спросил он.
— Не знаю.
— Тогда зачем сказала?
— Потому что если я не поеду, ты будешь ездить туда ещё двенадцать лет. А я буду лепить пельмени и подписывать пакеты. И мы оба будем делать вид, что это жизнь.
Глеб выдохнул дым в сторону, от неё.
— Она тебя боится, — сказал он.
— Кто?
— Мама. Она сказала, когда увидела тебя в кафе: Глебушка, она на меня посмотрела, как тогда в роддоме.
Вера вспомнила. Коридор роддома, запах хлорки, свёрток на руках. Рыжая женщина с пакетом, в котором звякала бутылка. И её собственный голос: вон отсюда. Вон. Чтобы я вас больше никогда.
— Я тогда была права, — сказала Вера.
— Была.
— А сейчас?
Он затушил сигарету о перила. Искры упали вниз и погасли в снегу.
— Сейчас я не знаю, Вер. Сейчас мы все трое неправы.
Лида позвонила в четверг. Вера рассказала ей всё, сидя на полу в ванной, потому что только там не было слышно из комнаты.
— Так, — сказала подруга. — То есть не любовница.
— Не любовница.
— Мать.
— Мать.
— Слушай, ну это же прекрасно, Вер. Это же лучшее, что могло быть. Я тебе честно скажу, я уже думала, тебе адвоката искать.
— Прекрасно, — повторила Вера. — Мой муж двенадцать лет прятал от меня собственную мать, потому что боялся меня. Это прекрасно.
— Ну. Так. А почему он боялся?
Вера помолчала.
— Потому что было чего, Лид.
Подруга ничего не сказала. В трубке пискнул какой-то аппарат, кто-то позвал её по имени.
— Вер. Поедешь?
— Поеду.
— Возьми с собой чего-нибудь. С пустыми руками к свекрови нельзя. Даже к такой.
В субботу вечером Вера лепила пирожки.
Не пельмени. Пирожки с капустой. Она нашла рецепт в старой тетради матери, ту, в клеёнчатой обложке, с жирными пятнами на страницах. Капусту тушила долго, с луком и морковью, пока та не стала золотистой и сладковатой. Тесто вымешивала руками, и мука забивалась под ногти.
Соня пришла на запах.
— Это кому?
— Бабушке. И папе.
— А с мясом не будет?
— Папа не любит с мясом.
Дочь села на табуретку, подтянув колени к груди.
— Мам. А можно мне тоже поехать?
Вера остановилась. Ладони в муке, половинка пирожка на доске.
— Ты хочешь?
— Не знаю. Просто посмотреть. Она же мне бабушка. Всё-таки.
— Сонь. Она может быть совсем не такой, как ты думаешь.
— А какой я думаю?
— Не знаю. Доброй. Как в книжках.
— Мам, мне шестнадцать. Я не думаю, что бабушки как в книжках. Я вообще никак не думаю. У меня её просто не было.
Вера закрыла пирожок, защипнула край. Пальцы работали сами. Она лепила пирожки в двадцать, в тридцать, в сорок. Никогда не думала, что будет лепить их для Фаины.
— В следующий раз, — сказала она. — Сначала я. Хорошо?
Соня кивнула. Взяла один пирожок из первой партии, уже остывший, и откусила.
— Вкусные, — сказала она. — С капустой даже лучше.
Воскресенье было солнечным. Первый такой день за весь март. Снег на обочинах Кольцовского тракта почернел и осел, а в лужах отражалось небо, светлое и высокое.
Глеб вёл машину. Вера сидела рядом, держа на коленях контейнер с пирожками, завёрнутый в полотенце. Ещё тёплый.
— Она знает, что я еду? — спросила она.
— Знает. Я ей утром сказал.
— Что она ответила?
Глеб чуть сбавил скорость перед поворотом.
— Ничего. Помолчала и сказала: хорошо. Потом спросила, во что ты будешь одета. Чтобы узнать.
— Она меня и так узнала.
— Сказала, в тот раз от страха узнала. А сейчас хочет по-человечески.
Вера была в горчичном пальто. Глеб, когда увидел её утром в прихожей, ничего не сказал, только чуть улыбнулся. Сам он надел синюю рубашку.
В зале прилёта пахло кофе и мокрой обувью, как в тот первый раз. Люди стояли у ограждения. Мальчик лет пяти сидел на чемодане и болтал ногами. Табло мигало.
Вера посмотрела на часы: 13:20. Они договорились на половину второго.
— Мы рано, — сказал Глеб.
— Я всегда рано.
— Знаю.
Они пошли к кафе. Бариста Ира за стойкой увидела их вместе и подняла брови. Потом улыбнулась, почему-то смущённо, и сказала:
— Фаина Аркадьевна уже здесь. С двенадцати сидит.
С двенадцати. Полтора часа до встречи.
Фаина сидела за дальним столиком у окна. Коса, серый кардиган, синее платье. На столе стоял термос, и не две, а три чашки с голубой каймой. Третья, чуть с отбитым краем, стояла отдельно, будто её достали в последний момент и не решили, куда поставить.
Свекровь увидела их и встала. Слишком быстро, стул качнулся. Она схватилась за спинку и так и осталась стоять, не зная, куда деть руки. Потом сцепила их перед собой, пальцы в пальцы.
Вера подошла. Остановилась в шаге.
Они смотрели друг на друга. Вблизи Фаина была ещё худее, чем казалось. Кожа на скулах натянута, тонкая, в мелких красных прожилках. Глаза светло-серые, как у Глеба. И маленький шрам на подбородке, старый.
— Здравствуйте, Фаина Аркадьевна, — сказала Вера.
— Здравствуй, Верочка. — Голос дрогнул на имени. — Садись. Садитесь. Я вот чай заварила. С мятой. Не знаю, пьёшь ли ты с мятой.
— Пью.
— Ну хорошо. Хорошо.
Они сели. Глеб между ними, сбоку, как рефери. Он молчал. Вера видела, как у него под столом ходит колено.
Фаина налила чай в три чашки. Руки у неё немного тряслись, и струя из термоса попадала мимо, на блюдце. Она вытерла салфеткой.
Вера развернула полотенце и поставила на стол контейнер с пирожками.
— Вот. С капустой.
Фаина посмотрела на пирожки. Долго. Потом на Веру.
— Сама пекла?
— Сама.
— Он с мясом не ест.
— Я знаю. Теперь знаю.
Свекровь взяла один пирожок, разломила. Пар поднялся над капустой. Она откусила, прожевала и закрыла глаза.
— Хорошие, — сказала она. — Мягкие. У меня так никогда не выходило. Я тесто всегда перебивала.
Они помолчали. За окном по лётному полю ехал тягач, тянул самолёт с синим хвостом.
— Верочка, — сказала Фаина. — Я тебе хочу сказать одну вещь. Ты не перебивай, ладно? Я её двенадцать лет готовила, а скажу, наверное, криво.
— Говорите.
— Деньги тогда на свадьбе я взяла. Я. Не подставил никто. Я кричала, что не брала, а я взяла. Мне на бутылку надо было, у меня руки ходуном ходили. И в роддом я пришла пьяная. И ты правильно меня выгнала. Правильно.
Вера смотрела на неё. Пальцы нащупали край блюдца и остановились.
— Я тебе за это не спасибо скажу, — продолжала Фаина. — Спасибо скажу вот за что. Когда ты меня выгнала, мне так стыдно стало, что я впервые не смогла напиться. Налила, а пить не могу. Сижу над стаканом и вижу твоё лицо. И Сонечку в пелёнках, я только краешек видела, щёчку. И не могу. Два года потом ещё срывалась, а потом всё. Вот.
Она положила недоеденный пирожок на салфетку.
— Я Глебушке тогда, в больнице, сказала: не говори Вере. Это я его попросила. Не он решил. Я. Боялась, что ты опять скажешь: вон. А мне уже нельзя было второй раз. Второй раз я бы не выдержала.
Глеб поднял голову.
— Мам, ты не так…
— Помолчи, сынок. Не так. Я знаю, что не так. Но и так тоже.
Вера сидела и держала чашку двумя руками. Чай был горячий, пах мятой. Вода подступала к краю, и Вера не могла понять, почему, ведь чашку никто не наполнял. Потом поняла: руки дрожат, и чай колышется.
Она поставила чашку.
— Фаина Аркадьевна.
— Да?
— Я вам тоже одну вещь скажу. Тоже криво.
Свекровь кивнула. Сжала пальцы.
— Я двенадцать лет думала, что у нас с Глебом всё правильно, — сказала Вера. — Всё по полочкам. Рубашки, рейсы, пельмени. А он двенадцать лет приезжал сюда, к вам, отдыхать от этой правильности. И я это увидела. Не вас. Его. Как он тут смеётся. Он дома так не смеётся. Никогда.
Глеб опустил глаза.
— И я не знаю, что с этим делать, — сказала Вера. — Честно. Не знаю. Я не умею по-другому. Меня так мама учила. Всё под контролем. Всё посчитано. Иначе развалится.
Фаина протянула руку через стол. Худую, с тонким стёртым кольцом. Остановила её в воздухе, над Вериной рукой, не касаясь.
— Можно? — спросила она.
Вера не ответила. Но руку не убрала.
Свекровь накрыла её ладонь своей. Кожа у неё была сухая и прохладная, шершавая на подушечках пальцев. От неё пахло хозяйственным мылом и лавандой.
— Развалится, — сказала Фаина. — Обязательно что-нибудь развалится. У меня всё развалилось, Верочка. Муж, дом, сын. Всё. А потом я сюда пришла работать, в камеру хранения. Люди чемоданы сдают. И я каждый день вижу: вот чемодан, битком набитый, ремнями перетянутый, и человек его сдаёт, а сам налегке идёт. Выдохнул. И я думаю: вот так и надо. Хоть на пару часов.
Она помолчала.
— Он ко мне не от тебя бегал. Он ко мне налегке бегал.
Вера посмотрела на мужа. Глеб сидел с красными глазами, сжав губы, и держал ладонь у лба, прикрывая глаза. Так же, как в тот первый день, когда смеялся. Только сейчас он не смеялся.
— Глеб, — сказала она.
— Да.
— Сними часы.
— Что?
— Сними часы. Ты на них каждые пять минут смотришь. У тебя рейса нет. Мы никуда не спешим.
Он посмотрел на запястье. Расстегнул ремешок и положил часы на стол, циферблатом вниз, рядом с термосом.
Фаина вдруг рассмеялась. Тихо, хрипло. Прикрыла рот ладонью.
— Ты что, мам?
— Ничего. Она как я. Я тебе в детстве тоже так говорила. Сними часы, не спеши. А ты всё равно смотрел. На стенку смотрел, на мои.
Они просидели в кафе до пяти. Бариста Ира принесла им ещё два пирожка с вишней, за счёт заведения, и сказала, что Фаина Аркадьевна двенадцать лет каждое воскресенье сидела вот за этим столиком. Даже когда Глеб не прилетал. Просто сидела с термосом и смотрела на самолёты.
— Зачем? — спросила Вера, когда Ира отошла.
Свекровь пожала худыми плечами под кардиганом. Пожала и тут же опустила, будто стеснялась этого жеста.
— Привычка. Дома одной тошно. А тут люди. Прилетают, улетают. Их встречают. Я смотрю, как встречают. Кто с цветами, кто с детьми. Кто просто так бежит, раскинув руки.
— А вас кто-нибудь встречал? Когда-нибудь?
Фаина подумала.
— Нет, — сказала она. — Меня никто никогда не встречал. Я всегда сама.
Вера посмотрела на Глеба. Он смотрел в окно. Самолёт с синим хвостом, тот самый, который тянул тягач, теперь разгонялся по полосе. Быстрее, быстрее. Оторвался.
На обратной дороге Вера спросила:
— Где она живёт? Точно?
— В посёлке. На Бахчиванджи, за почтой. Двухэтажный барак, второй этаж.
— Одна?
— С котом. Кот рыжий. Она говорит, он на неё прежнюю похож.
Вера смотрела в окно на чёрный снег у обочины. Под снегом уже проступала земля.
— Глеб. А у неё на день рождения кто бывает?
— Никто. Я звоню.
— Когда у неё день рождения?
— Двадцатого апреля.
— Это же скоро.
— Да.
Вера помолчала. Потом достала из сумки телефон и открыла календарь. Нашла двадцатое апреля. Долго смотрела на пустую клетку.
Записывать не стала.
Дома она поставила чайник, достала из шкафа три кружки. Посмотрела на них, одну убрала обратно. Потом снова достала. Соня стояла в дверях и смотрела на эту возню.
— Мам. Ну как?
— Нормально.
— Нормально, — передразнила дочь. — Мам. Ну как она?
Вера налила кипяток. Пар поднялся и осел каплями на её запястье.
— Худая, — сказала она. — Коса до пояса. Руки холодные. Смеётся, как твой отец.
— А что она сказала?
— Что я её правильно выгнала.
Соня подняла брови.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— И ты что?
Вера поставила чайник на подставку.
— А я пирожки ей отдала. Остатки. В контейнере. Она сказала, завтра на работе доест.
Соня подошла, взяла со стола последний пирожок, который Вера оставила для неё, и откусила.
— Я тоже хочу её увидеть, — сказала она. — Не в следующий раз. Скоро.
— Двадцатого апреля у неё день рождения.
— Это же воскресенье?
Вера не знала. Она посмотрела на календарь на холодильнике. Там, где раньше висел лист на магните-самолётике, теперь было пусто. Прямоугольник чуть светлее остальной дверцы. Магнит с отбитым крылом лежал на полке у плиты, куда она его положила и так и не выбросила.
— Воскресенье, — сказала она.
Двадцатого апреля Вера проснулась в шесть. Глеб ещё спал, на спине, закинув руку за голову. Она тихо встала, накинула халат и пошла на кухню.
На холодильнике висел новый лист. Её почерк, мелко, с нажимом. Но строчек было меньше.
«Кольцово. Кафе у окна. Синюю рубашку».
Она включила духовку. Капуста, потушенная с вечера, стояла в кастрюле под крышкой. Тесто подходило в миске, накрытое полотенцем, и пахло кисло и тепло.
Соня вышла на кухню в пижаме, с растрёпанными волосами, уже не пепельными. Отросший каштан она перекрасила обратно в родной.
— Во сколько едем? — спросила она.
— В двенадцать.
— А встреча во сколько?
— В два.
— Мам. Два часа лишних.
— Я знаю.
Соня зевнула, села на табуретку, подтянула колени.
— Бабушка всё равно раньше придёт, — сказала она. — Папа говорил, она с утра сидит.
— Вот поэтому и поедем раньше.
Дочь посмотрела на неё. Серьёзно, по-взрослому. Серыми глазами. Потом кивнула и пошла одеваться.
Вера вынула тесто из миски. Оно было мягкое, живое, прилипало к пальцам. Она раскатывала его, отрезала кружки стаканом, клала капусту, защипывала края. Руки работали сами, быстро, ровно.
На полке у плиты лежал магнит с отбитым крылом.
Вера взяла его, повертела в муке. Потом прилепила на холодильник, прямо на новый лист, поверх слова «Кольцово». Самолётик висел криво, с одним крылом, и держался.
В прихожей Глеб уже гладил синюю рубашку. Она слышала, как шипит утюг и как он напевает что-то себе под нос. Незнакомое, лёгкое.
Вера посмотрела на часы. Шесть сорок. До двенадцати ещё целая вечность.
Она приехала бы и на два часа раньше. Но в этот раз не для того, чтобы кого-то поймать.
В этот раз её ждали.
