— Хочу познакомить тебя с родителями, — объявил он на следующий день.
— А зачем? — спросила я.
Он помолчал.
— Мама испекла шарлотку.
Я стояла на крыльце своего офиса, держала в руке бумажный стаканчик с остывшим латте и пыталась сообразить, на каком именно повороте нормальное знакомство превратилось в приглашение на семейную комиссию. Мы виделись ровно один раз. Вчера. На свадьбе Сони.
Артём стоял передо мной в расстёгнутом пальто, высокий, спокойный, с таким выражением лица, будто предложил мне не шарлотку, а руку и сердце.
Соня выходила замуж в субботу, в маленьком ресторане на Покровке. Гостей было человек сорок, не больше. Мне досталось место у окна, рядом с двоюродным братом жениха и пожилой тётей в бирюзовом жакете. Тётя весь вечер рассказывала, как в семьдесят шестом году познакомилась с мужем на танцах в парке Горького, и трижды уточнила, замужем ли я.
Не замужем. Нет, не встречаюсь. Нет, не грущу по этому поводу.
Когда объявили медленный танец, я вышла к барной стойке за водой. И тут появился Артём.
— Потанцуем?
Он улыбался просто и открыто, пах хорошим одеколоном, а рука у него была тёплая и сухая. Мы двигались под что-то медленное, кажется, Синатра. Он вёл уверенно, но без нажима. Первые тридцать секунд мне даже понравилось.
А потом он спросил:
— Ты же москвичка?
Я кивнула. Подумала, что это просто разговор. Ну, люди же о чём-то говорят во время танца.
— Родилась здесь?
— Да, на Шаболовке.
— О, хороший район. А сейчас где живёшь?
— На Бауманской.
— Своя квартира?
Вот тут я чуть запнулась. Не потому что стесняюсь. Просто порядок вопросов был странный. Мы ещё не дотанцевали до припева, а он уже перешёл к жилищному вопросу.
— Съёмная, — сказала я.
— Понятно.
Он кивнул, будто записал это в невидимую анкету. Потом спросил, кем работаю. Я сказала, что архитектор интерьеров, работаю в бюро на Чистых прудах. Он снова кивнул.
— А ты? — спросила я, потому что пауза затянулась.
— Инженер. Телеком.
Музыка кончилась. Он поблагодарил за танец и отошёл к своему столику. Я вернулась к барной стойке и допила воду.
Соня подлетела через минуту:
— Ну как тебе Артём? Это Лёшин коллега. Хороший, серьёзный.
— Серьёзный, — согласилась я. — Чуть не спросил мою кредитную историю.
Соня засмеялась.
— Да ладно тебе, он просто неловкий.
Может, и неловкий. Я не стала спорить. Вечер продолжился, Артём больше не подходил, и к полуночи я уехала домой на такси с лёгким ощущением, что прошла собеседование и не очень уверена в результате.
А на следующий день он стоял у моего офиса. С шарлоткой.
То есть не с шарлоткой лично. Шарлотка ждала у его мамы. Но сам факт.
— Подожди, — сказала я. — Мы вчера один раз станцевали. Ты даже не знаешь мою фамилию.
— Полина Дмитриевна Кравцова, — произнёс он. — Соня сказала.
Меня передёрнуло. Не от злости. От скорости.
— Артём, мы не встречаемся. Мы даже номерами не обменялись.
— Вот, давай обменяемся.
Он достал телефон. Уверенно, спокойно, как будто всё шло по плану и план был хороший.
— Я серьёзный человек, Полина. Мне тридцать четыре. Я не хочу тратить время на переписки и кофе по три месяца. Мама хочет посмотреть человека.
Посмотреть человека.
Я повторила это про себя дважды, чтобы убедиться, что не ослышалась.
— Артём. Это не кастинг.
— А что в этом плохого? Мама умная женщина. Она людей видит сразу.
— Она меня не видела.
— Вот для этого и шарлотка.
Он произнёс это так, будто объяснял устройство простого механизма. Шарлотка равно знакомство. Знакомство равно проверка. Проверка равно одобрение. Одобрение равно можно встречаться. Всё логично. Если ты инженер.
Я позвонила Соне через десять минут.
— Сонь, твой Артём стоит у меня на работе и зовёт к маме на шарлотку.
— Серьёзно? — Соня хрюкнула в трубку. — Ой, я ему просто сказала, где ты работаешь, он спросил…
— Зачем ты ему сказала?
— Он нормально спросил! Типа, а Полина в каком районе работает. Я думала, он цветы принесёт, а не маму подключит.
Я выдохнула.
— Сонь, он знает мою фамилию, отчество, район проживания и место работы. Мы танцевали три минуты.
— Ну… может, ему правда понравилось?
— Ему понравилось, что я москвичка с пропиской.
Соня помолчала.
— Слушай, ну его мама такая… активная. Людмила Сергеевна. Она в колледже преподаёт, привыкла всё контролировать. Лёша рассказывал, что Артём с ней каждый день созванивается.
— Каждый день?
— Ну да. Она ему даже стричься назначает. К своему мастеру.
Я посмотрела в окно. Артём всё ещё стоял внизу, рядом с клумбой. Терпеливый. Как человек, который привык ждать, пока мама разрешит.
Через пятнадцать минут я спустилась. Не потому что согласилась, а потому что бросать человека на улице без ответа некрасиво.
— Артём, я не пойду знакомиться с твоей мамой.
Он моргнул.
— Почему?
— Потому что мы не пара. Мы даже не знакомы.
— Как не знакомы? Вчера танцевали.
— Один танец. Ты спросил, где я прописана.
— Я спросил, москвичка ли ты. Это нормальный вопрос.
— На первом танце?
Он задумался. Видно было, что он не понимает, в чём проблема. Искренне не понимает. Для него вчерашний танец был не танцем. Это была первичная обработка данных. Район, жильё, профессия. Данные обработаны, результат положительный, можно передавать на следующий этап. Следующий этап — мама.
— Полина, ты мне понравилась, — сказал он, и голос у него был тихий, почти растерянный. — Я хотел сделать всё правильно.
— Правильно — это не через маму на второй день.
Он покачал головой:
— Мама просто хочет убедиться, что у нас совпадают ценности.
— У нас с тобой? Или у нас с мамой?
Он не ответил. И вот в этой паузе я наконец увидела его целиком. Не плохой человек. Не хитрый, не расчётливый. Просто выросший в системе координат, где мама решает, какая женщина подходит её сыну, а сын считает это заботой.
— Послушай, — сказала я. — Ты мне тоже показался приятным. Вчера, на танце. До вопроса о прописке.
Он чуть улыбнулся.
— Но я не пойду на смотрины. Мне тридцать два года. Я не хочу, чтобы чья-то мама решала, гожусь ли я в невестки.
— Это не смотрины.
— А что это?
— Знакомство.
— Артём, знакомство — это когда двое решают провести вечер вместе. Сходить в кино. Погулять. Выпить кофе. А не когда мама берёт отгул и печёт шарлотку для женщины, которую сын видел один раз.
Он молчал. Я видела, как в его лице что-то медленно сдвигается. Не обида. Скорее, непонимание. Как будто я говорю на знакомом языке, но слова значат не то.
— Мама старалась, — сказал он наконец.
— Я верю. Но я не просила.
— Она хороший человек.
— Я не сомневаюсь.
— Тогда зачем отказываться?
Вот это и было главное. В его мире отказ от шарлотки был равен отказу от хорошего человека. А отказ от хорошего человека — несерьёзности. А несерьёзность — диагнозу.
Мы постояли ещё минуту. Он убрал телефон в карман.
— Ладно, — сказал Артём. — Жаль.
— Мне тоже, — ответила я. И не соврала.
Он развернулся и пошёл к метро. Пальто расстёгнутое, спина прямая, шаг ровный. Хороший, серьёзный мужчина. Тридцать четыре года. Мама. Шарлотка.
Вечером Соня прислала голосовое. Хохотала так, что я разобрала только половину.
— Полин, Лёша говорит, Артём маме сказал, что ты не настроена на семью!
Я усмехнулась. Именно так. Не «мы не подошли друг другу». Не «она отказалась». А «не настроена на семью». Потому что если девушка не хочет идти к чужой маме на шарлотку после одного танца, значит, проблема в девушке.
А шарлотку, наверное, съели вдвоём. С чаем и разговором о том, что нормальных девушек в Москве совсем не осталось.
Ну, почти не осталось. Остались только те, кто не прошёл первый танец.
