Телефон Глеба пискнул на подоконнике, и я машинально глянула на экран. «Перевод выполнен. 15 000 р». Двадцать пятое число, как по часам, уже четвёртый год подряд он переводит деньги свекрови.
Я стояла у плиты с половником, а в кармане халата лежал мой телефон, ещё тёплый после разговора с матерью. Она звонила из Липок полчаса назад. Говорила бодро, но я-то знаю этот её бодрый голос: он появляется, когда дела совсем плохи.
– Верочка, ты не переживай, у нас всё хорошо. Только крыша над верандой опять потекла, отец таз подставил. И Буян что-то плохо ест, старенький уже.
Глеб вошёл на кухню, взял телефон, кивнул сам себе и сел за стол. Он всегда так делал после перевода: кивал, будто закрыл важную задачу на работе. Галочка поставлена, сыновний долг выполнен.
– Глеб, мама звонила. У них крыша течёт над верандой, отец сам полезть хочет. С его коленом, представляешь?
Он подул на ложку. Помолчал.
– Ну пусть позовёт кого-нибудь из деревенских. Там мужиков полно.
– Мужикам надо платить. Шифер надо купить, доски. Я посчитала, выходит тысяч сорок. Может, поможем?
И вот тут он поднял на меня глаза. Я этот взгляд знаю четырнадцать лет, с самой свадьбы. Холодный, немного насмешливый, как у человека, который давно ждал своего часа.
– Вер, а ты помнишь, что твой отец мне на свадьбе сказал? При всех, за столом? Смотри, говорит, зятёк, не держи мою дочь по съёмным углам до пенсии. Все тогда смеялись. А мне было не смешно.
Конечно, я помнила. Отец выпил тогда лишнего, и шутка вышла кривой. Он потом извинялся, правда, неуклюже, как умеют извиняться деревенские мужчины: принёс Глебу банку мёда и хлопнул по плечу. Но Глеб, выходит, эту банку мёда так и не переварил.
– Прошло четырнадцать лет, Глеб. Ему шестьдесят восемь. У него колено не гнётся.
– А у моей матери давление. И лекарства дорогие. Я своим помогаю, потому что они мне ни разу гадости не сказали. Вот и вся разница.
Он сказал это спокойно, почти ласково. И от этого спокойствия у меня внутри что-то переклинило.
– Ты моих родителей 14 лет игнорируешь. Тогда обеспечивай свою мамочку сам!
Я сама не ожидала, что скажу это вслух. Половник стукнул о край кастрюли. Глеб отложил ложку, и на кухне стало так тихо, что было слышно, как у соседей за стеной работает телевизор.
– Это как понимать?
– А так. С этого месяца у нас раздельно. Твоя зарплата твоя, моя – моя. Коммуналку пополам, продукты пополам, Тимофею пополам. А кому помогать, каждый решает сам.
Он усмехнулся. Мол, посмотрим, надолго ли тебя хватит на твою зарплату администратора в ветеринарной клинике.
И знаешь что? Я тоже этого не знала.
Раздельный бюджет оказался штукой куда более мелочной, чем я думала. Сначала мы делили квитанции. Потом начали делить молоко.
Не в прямом смысле, конечно. Никто не подписывал пакеты маркером. Но я вдруг стала замечать, кто купил хлеб, а кто просто его съел. Глеб, кажется, тоже замечал. Однажды вечером он вернулся с работы с пакетом, где лежали сыр, колбаса и пачка пельменей, и молча убрал всё на свою полку в холодильнике.
Между прочим, свою полку он освободил сам, в первый же день. Переложил мои йогурты вниз, а наверх поставил банку горчицы. Как флаг на захваченной территории.
Тимофею было двенадцать, и он всё понимал. Дети вообще понимают больше, чем мы им позволяем. Он стал тише, дольше сидел в своей комнате, а однажды спросил меня, пока я гладила ему рубашку:
– Мам, вы с папой разводитесь?
– Нет, солнце. Мы просто спорим.
– А зачем тогда вы еду делите?
Что я могла ответить? Что его отец не может простить деда за одну пьяную фразу? Что я не могу простить его отцу этой обиды? Я сказала, что взрослые иногда ведут себя глупее детей. Тимофей кивнул, будто давно догадывался.
В сентябре я получила зарплату и сразу отправила маме двадцать тысяч. Себе оставила на проезд, на обеды и на Тимкины кружки. Получилось впритык, но я была почему-то довольна. Как будто доказала что-то. Кому, правда, не очень понимала.
Мама позвонила через час, взволнованная.
– Вера, ты зачем столько? Вам самим надо!
– Мам, это на крышу. Скажи отцу, чтобы сам не лез.
– Скажу, скажу, – пообещала она. И я сразу поняла, что ничего она не скажет, потому что отцу вообще бесполезно что-то говорить, если он уже что-то решил.
На работе в тот день принесли щенка. Маленький, чёрный, с белым пятном на груди, кто-то оставил его в коробке у дверей клиники. Наш врач Лидия Марковна осмотрела его, покачала головой и сказала, что будет жить, если найдётся дом. Я держала этого щенка на руках, и почему-то думала о Буяне.
Буяна отец тоже нашёл у дороги. Тринадцать лет назад, на трассе, в мешке из-под сахара. Привёз домой за пазухой, мама поругалась для порядка, а потом сварила ему кашу на молоке. Так он и остался.
Рыжий, лохматый, с рваным ухом после драки с соседским кобелём. Отец звал его «мой помощник», хотя помощи от Буяна было ровно столько, сколько бывает от собаки, которая больше всего на свете любит спать на крыльце.
В пятницу я взяла отгул и поехала в Липки. Сто двадцать километров на автобусе, потом пешком от остановки через поле. Я не предупредила родителей. Хотела увидеть всё как есть, без маминой бодрости по телефону.
Отца я увидела ещё от калитки. Он стоял на лестнице, приставленной к веранде, и одной рукой держался за край крыши, а другой пытался затащить наверх лист шифера. Нога, та самая, больная, была вытянута в сторону, как палка.
Я даже закричать не смогла. Просто побежала, и сумка била меня по бедру.
– Папа! Слезай сейчас же!
Он обернулся, увидел меня и улыбнулся так, будто я приехала на его день рождения.
– О, дочка! А я тут потихоньку…
– Слезай, говорю!
Буян поднялся с крыльца, неторопливо, с кряхтением, как старик. Подошёл, ткнулся носом мне в колени. Один глаз у него побелел за это лето, я заметила сразу. Он смотрел на меня вторым, здоровым, и тихо стучал хвостом о ступеньку.
Отец спустился. Медленно, по одной перекладине, с остановками. Когда он наконец встал на землю, я увидела, что руки у него дрожат. Не от страха, от напряжения. Лист шифера так и остался лежать на краю крыши, наполовину свесившись вниз.
– Мама сказала, что я деньги прислала на мастера?
– Прислала. Спасибо, дочка. Только мастер Колька просит пятнадцать тысяч за работу, а шифер сейчас знаешь почём? Я прикинул, если сам положу, так на всё хватит. И на лекарства матери останется.
Вот так. Он экономил на себе, чтобы мама могла купить свои таблетки от сердца. А мама, как выяснилось вечером, экономила на таблетках, чтобы отцу хватило на мазь для колена. Они сидели за столом, два старых человека, и каждый думал, что обманывает другого ради его же блага.
Я смотрела на них и не знала, плакать мне или смеяться.
Вечером мы пили чай на кухне. Мама напекла оладий, пока я ходила в магазин. Отец рассказывал про соседей, про урожай картошки, про то, что в Липках закрыли фельдшерский пункт и теперь до больницы надо ехать в район, тридцать километров по дороге, которую зимой никто не чистит.
– Как Глеб? – спросила мама. Осторожно, как спрашивают о погоде в чужом городе.
– Нормально. Работает.
Она кивнула и больше не спрашивала. И это молчание было хуже любого вопроса. Мама всегда чувствовала, когда я вру.
Ночью я лежала на старой кровати в своей бывшей детской и слушала, как в сенях возится Буян. Он всегда спал в сенях, у двери, на отцовской телогрейке. Отец говорил: сторожит. Мама говорила: ждёт, когда хозяин выйдет покурить. Оба, наверное, были правы.
В субботу я нашла Кольку. Он оказался мужиком лет пятидесяти, с руками, похожими на лопаты, и глазами, которые смотрели куда-то мимо собеседника. Я отдала ему все деньги, которые у меня были с собой, и пообещала остальное через неделю.
– Только отца на крышу не пускай, – попросила я.
– Семёныча-то? Его не пустишь, – хмыкнул Колька. – Ладно. Посажу его доски подавать.
В воскресенье я уехала. Отец провожал меня до остановки, хромая, а Буян шёл рядом, ровно у его левой ноги, как привязанный. Автобус тронулся, а они всё стояли. Два силуэта на краю поля, большой и маленький.
Дома всё было по-прежнему. Глеб даже не спросил, где я пропадала два дня. Он знал, конечно, Тимофей рассказал. Но не спросил.
Это было страшнее скандала. Скандал хотя бы означает, что человеку не всё равно.
Кстати, свою полку в холодильнике он к тому времени заставил полностью. Там стояли йогурты, которые раньше покупала я, и сыр, который раньше ела я. Мелочь, скажешь ты. Да, мелочь. Но из таких мелочей и собирается то, что потом называют «мы просто стали чужими».
На следующей неделе я отправила Кольке остаток. Денег до зарплаты у меня осталось четыре тысячи семьсот рублей. Я посчитала: если брать на обед только суп в столовой при клинике, должно хватить. Тимофею на секцию по плаванию нужно было заплатить из «общего», и я молилась, чтобы Глеб не начал спорить, чья очередь.
И вот в понедельник, в самый обычный день, мне позвонила свекровь.
Тамара Павловна звонила мне редко. Раз в полгода, поздравить с праздником или спросить рецепт. Мы с ней не ссорились, но и не дружили: так, вежливо здоровались и вежливо прощались. Поэтому, увидев на экране «Тамара Павловна», я даже растерялась.
– Верочка, ты можешь ко мне заехать? Только Глебу не говори. Мне надо с тобой поговорить.
Голос у неё был странный. Не больной, не испуганный. Скорее решительный, как у человека, который долго что-то обдумывал и наконец решился.
Что могло случиться у свекрови такого, что нельзя сказать сыну? Всю дорогу до её дома, три остановки на троллейбусе, я перебирала варианты. Болезнь? Долги? Свёкор запил? Аркадий Ильич, правда, в жизни не пил больше рюмки, но мало ли.
Она открыла дверь в фартуке, пахло пирогами с капустой. В квартире было чисто, уютно, на подоконнике цвели фиалки. Никакой нужды, никакой бедности. На кухне работал новый телевизор, большой, с тонкой рамкой.
– Садись, Верочка. Чаю?
Я села. Она налила чай, пододвинула мне пирог и села напротив. Помолчала, поправила скатерть. А потом положила на стол банковскую карту.
– Это тебе.
– Тамара Павловна, я не понимаю…
– Сейчас поймёшь. – Она вздохнула. – Четыре года назад у меня подскочило давление, и я пожаловалась Глебу. Сдуру пожаловалась, что лекарства дорогие. А он с тех пор каждый месяц присылает мне пятнадцать тысяч. Я ему сто раз говорила: сынок, не надо, у нас с отцом две пенсии, отец ещё в школе сторожем подрабатывает, нам хватает. А он не слушает. Обижается. Говорит, я единственный сын, я обязан.
Она постучала пальцем по карте.
– Я эти деньги не тратила. Почти все. Ну, на телевизор взяла, каюсь, отец давно просил. А остальное откладывала. Думала, на Тимошину учёбу пригодится. Там шестьсот с лишним тысяч.
Я смотрела на эту карту и не могла пошевелиться. Шестьсот тысяч. Пока мой отец лез на крышу с больным коленом, чтобы сэкономить пятнадцать тысяч на мастере, эти деньги лежали в банке у женщины, которой они были не очень-то и нужны.
– А зачем вы мне это рассказываете?
Тамара Павловна посмотрела на меня долго и серьёзно.
– Мне Тимоша позвонил. Позавчера. Сказал: бабушка, мама с папой еду делят, и мама только суп ест, потому что деньги деду на крышу отдала. Я чуть с табуретки не упала, Вера. Я своего сына так не растила.
Я не помню, что я тогда ответила. Помню только, что Тамара Павловна взяла мою руку в свои, сухие и тёплые, и сказала тихо:
– Возьми на крышу, сколько нужно. И отцу твоему на лекарства. А остальное пусть лежит, это Тимоше. Глебу я сама скажу. Потом. Когда он остынет.
Я взяла пятьдесят тысяч. Больше не смогла, рука не поднялась. Она перевела их мне тут же, с телефона, и сразу спрятала карту обратно в шкатулку на холодильнике.
Знаете, что я чувствовала, когда выходила из её подъезда? Не радость. Стыд. Стыд за то, что я четыре года считала эту женщину тихой пенсионеркой, которая просто принимает сыновьи переводы. А она всё это время молча копила, чтобы однажды отдать.
Крышу Колька доделал через две недели, в середине октября. Мама прислала фотографию: веранда, новый серый шифер, а на крыльце сидит Буян и смотрит в камеру одним глазом. Отец на фото не попал, но мама написала: «Семёныч доски подавал, как ты велела. Ругался, но подавал».
Я отправила им ещё десять тысяч на мамины таблетки и строго-настрого запретила экономить.
Мне казалось, что всё. Худшее позади. Родители под крышей, деньги есть, а с Глебом мы как-нибудь договоримся. Может, не сразу, может, к Новому году. Главное, что старики в тепле.
Я ошибалась.
В конце октября Глеб пришёл домой раньше обычного. Я сразу поняла: что-то случилось. Он не разулся в прихожей, прошёл прямо на кухню в ботинках, оставляя на линолеуме мокрые следы, и бросил на стол телефон.
– Ты у моей матери деньги выпросила?
Вот оно. Тамара Павловна, видимо, решила, что он уже остыл. Или просто не выдержала.
– Я ничего не выпрашивала. Она сама позвала.
– Сама! Ну конечно! Ты ей наплакалась, как тебе тяжело, как твоим старикам плохо, и она пожалела. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Я матери помогаю, а ты у неё эти деньги забираешь и везёшь в свою деревню!
– А ты понимаешь, что твоей матери эти деньги не нужны? Она их четыре года не тратила! Четыре года, Глеб! Она тебе сто раз говорила, а ты не слышал!
Он замолчал. Лицо у него стало серое, как тот новый шифер на фотографии. Я видела, что он этого не знал. Или знал, но не хотел знать, что для мужчины, по-моему, одно и то же.
– Она тебе сказала, что не тратила?
– Она мне карту показала. Там шестьсот тысяч. Это Тимке, на учёбу.
Глеб сел. Прямо в куртке, прямо в ботинках, на табуретку у холодильника. Посидел, глядя на свою полку с горчицей, а потом встал и ушёл. Хлопнула входная дверь.
Он вернулся за полночь. Я слышала, как он долго стоял в прихожей, как щёлкнул выключатель, как скрипнул диван в гостиной. В спальню он не пришёл. И следующей ночью тоже.
Ноябрь мы прожили как соседи по коммуналке. Вежливо. Тихо. Он перестал переводить деньги матери, это я узнала от Тамары Павловны. Но и со мной не разговаривал.
Мне кажется, ему было стыдно. А стыд у мужчин часто выглядит как злость, вы замечали? Злиться легче. Злость хотя бы даёт ощущение, что ты прав.
В клинике за это время пристроили того чёрного щенка с белым пятном. Забрала его пожилая пара, приехали вдвоём, держались за руки. Муж всё спрашивал, чем кормить, а жена гладила щенка и молчала. Я смотрела им вслед и думала: а у нас с Глебом так будет, когда нам будет по семьдесят? Или мы к тому времени уже разойдёмся по разным полкам окончательно?
Девятнадцатого декабря мама позвонила в половине второго ночи.
Я проснулась от вибрации телефона на тумбочке. Звонок в такое время ничего хорошего не значит, это знает каждый, у кого пожилые родители. Я схватила трубку, ещё не открыв глаза.
– Вера… Верочка… отец упал…
Мама не плакала. Она говорила ровно, сдавленно, как будто держала голос обеими руками.
– Он пошёл Буяна покормить, тот скулил в сенях. Вышел на крыльцо, а там ступенька… Лежит, встать не может. Нога. Я скорую вызвала, а они говорят: дорогу замело, трактор только утром пройдёт. Говорят, ждите.
– Мама, он в доме?
– Во дворе, Вера! Я его не подниму! Я одеяло принесла, сижу с ним. Буян рядом лёг, греет его…
Минус девятнадцать. Я посмотрела на термометр за окном, хотя знала это и так. Весь день по радио говорили про морозы.
Я вскочила, стала одеваться, путаясь в рукавах. Куда ехать? На чём? Автобусы ночью не ходят. Такси до Липок никто не повезёт в такую погоду, а если повезёт, то застрянет на первом же повороте. У меня даже прав нет.
И тут в дверях спальни появился Глеб. Босиком, в футболке, с помятым от дивана лицом. Он всё слышал.
– Что случилось?
Я рассказала. Коротко, сбиваясь. Он выслушал, не перебивая, и я видела, как у него дёргается мышца на скуле.
Я ждала чего угодно. Что он скажет вызвать МЧС. Что скажет: я-то тут при чём. Что просто уйдёт обратно на диван.
Он развернулся и пошёл в прихожую. Натянул джинсы прямо на пижамные штаны, схватил ключи от машины.
– Одевайся теплее. И одеяло возьми из шкафа, толстое.
У Глеба был полноприводный внедорожник, старый, но крепкий. Он его любил, как некоторые мужчины любят только машины: мыл по субботам, разговаривал с ним, когда тот не заводился. Я всегда над этим посмеивалась. В ту ночь я была готова поцеловать каждое колесо.
Тимофея мы разбудили, и он сказал, что поедет с нами. Глеб сказал: нет, останешься и позвонишь бабушке Тамаре, пусть приедет к тебе. Тимофей кивнул и больше не спорил. Я на всю жизнь запомнила его лицо в дверях, когда мы уходили. Серьёзное, взрослое.
Сто двадцать километров. Сначала трасса, более-менее чищенная, потом районная дорога, где снег лежал по колено, а потом наш поворот на Липки, где снег не чистили, кажется, никогда. Глеб вёл молча, вцепившись в руль. Дворники скребли по стеклу. Я держала телефон и каждые десять минут звонила маме.
– Как он?
– Живой. Разговаривает. Буян не отходит.
В одном месте мы застряли. Машина зарылась носом в сугроб, и колёса завертелись вхолостую. Глеб вышел, достал из багажника лопату, которую возил с собой всю зиму «на всякий случай», и начал копать. В свете фар я видела, как он работает: быстро, зло, без остановок. Я вылезла помогать, и он не прогнал меня. Мы копали вдвоём, и снег летел нам в лицо.
Через двадцать минут выбрались. Он сел за руль, весь мокрый, с белыми от снега бровями, и сказал только:
– Держись.
И я держалась. За ручку над дверью. За телефон. За то, что он здесь, рядом.
В Липки мы въехали в начале пятого. Деревня спала, темно было так, что я не узнала собственную улицу. Только в одном доме, в нашем, горел свет над крыльцом. Жёлтая лампочка, которую отец вкрутил ещё прошлой весной.
Глеб загнал машину прямо к калитке, на сугроб. Я выскочила первой.
Отец лежал у крыльца, наполовину на нижней ступеньке. Мама сидела рядом на перевёрнутом ведре, накрыв его двумя одеялами и своим пуховиком. Сама она была в одной вязаной кофте. А вдоль отцовского бока, прижавшись всем телом, лежал Буян. Рыжий, заснеженный, неподвижный. Только здоровый глаз блестел в свете лампочки.
Когда я подбежала, Буян поднял голову и тихо, хрипло гавкнул. Один раз. Будто сообщил: я тут, я его держу.
– Папа…
– Не шуми, дочка, – сказал отец. Голос у него был слабый, но ясный. – Живой я. Нога, кажись, того. Вот собака меня и греет. Три часа уже.
Глеб подошёл сзади. Молча присел рядом, осторожно провёл рукой по отцовской ноге. Отец охнул.
– Бедро, похоже, – сказал Глеб. – Виктор Семёнович, сейчас будет больно. Потерпите.
И отец, мой упрямый отец, который четырнадцать лет назад сказал на свадьбе ту самую кривую фразу, посмотрел на зятя снизу вверх и сказал:
– Потерплю, сынок. Бери.
Глеб подсунул руки под одеяло и поднял его. Одним движением, как поднимают ребёнка. Отец вскрикнул, стиснул зубы. Мама засуетилась, открыла заднюю дверь, постелила толстое одеяло из нашего шкафа. Глеб уложил отца на заднее сиденье, подложил под ногу свёрнутую куртку.
Буян всё это время стоял рядом. А потом, когда Глеб уже хотел закрыть дверь, пёс вдруг попытался запрыгнуть в машину. Не смог: задние лапы не слушались, замёрзли. Сполз обратно в снег и заскулил.
– Мама, возьми его в дом, – попросила я.
Но Глеб уже наклонился, подхватил Буяна под живот и посадил на пол у заднего сиденья, возле отцовских ног.
– Пусть едет. Он заработал.
Я посмотрела на мужа, и что-то у меня внутри растаяло, как снег на его бровях. Я не могла сказать ни слова. Просто взяла маму под руку, посадила её вперёд, а сама втиснулась сзади, рядом с отцом и собакой.
До районной больницы было тридцать километров. Трактор ещё не прошёл, и Глеб вёл машину по колее, которую сам же проложил, когда ехал к нам. Отец лежал с закрытыми глазами, и я держала его за руку. Рука была холодная, но пальцы сжимали мои крепко.
На полпути он вдруг открыл глаза и позвал:
– Глеб.
– Да, Виктор Семёнович.
– Ты это… прости меня. За свадьбу. Я тогда дурак был пьяный. Думал, пошучу. А ты, выходит, запомнил.
Глеб долго молчал. Я видела в зеркале заднего вида только его глаза, и они были мокрые. Хотя, может, это просто снег таял.
– Запомнил, – сказал он наконец. – И вы тоже меня простите. Я дольше дурак был. Четырнадцать лет.
Отец хрипло засмеялся, и тут же охнул от боли. А Буян поднял голову с пола и лизнул ему свесившуюся руку.
– Перелом шейки бедра, – сказали в больнице. В его возрасте это серьёзно, но не приговор. Операцию сделали через два дня, в областной больнице, куда отца перевезли на скорой. Глеб договорился, Глеб оплатил палату на двоих вместо общей на восемь человек, Глеб каждый вечер после работы заезжал с бульоном, который варила Тамара Павловна.
Да, та самая Тамара Павловна. Она узнала обо всём от Тимофея той же ночью, приехала к нему в три часа ночи на такси, а утром уже стояла у плиты. Бульон, котлеты на пару, кисель. Сказала:
– Больным надо домашнее.
Мама первое время жила у нас. Спала в Тимкиной комнате, а Тимофей перебрался на раскладушку в гостиную и был этим очень горд. По вечерам мама и Тамара Павловна сидели на нашей кухне и пили чай. Две бабушки, которые за четырнадцать лет виделись, может, раз пять. Они говорили про внука, про давление, про рецепты солёных огурцов. Однажды я услышала, как они смеются. Вдвоём. Громко.
А Буян остался в Липках, у Кольки. Колька, при всей своей угрюмости, оказался человеком с сердцем: кормил пса, пускал в дом на ночь и каждый день присылал маме фотографию. Буян на крыльце. Буян у печки. Буян смотрит на дорогу.
– Ждёт, – писала мама под каждой фотографией.
Полка Глеба в холодильнике опустела в первую же неделю. Он сам всё переложил обратно, вперемешку. Горчица оказалась где-то внизу, рядом с моими йогуртами. Мы об этом не говорили. Просто однажды утром я открыла холодильник и увидела, что границы больше нет.
А однажды вечером, в конце января, он сел напротив меня на кухне и сказал:
– Вер, я с матерью поговорил. Про деньги. Она мне всё рассказала: и про давление, и что просила не присылать. Я, оказывается, её не слышал. Думал, если я плачу, значит, я хороший сын. А хороший сын, наверное, это когда приезжаешь, а не когда деньги переводишь.
Я молчала. Ждала, что он скажет дальше.
– И про твоих я тоже… Я держу отца на руках в снегу, и он мне «сынок». И я понял, что все эти годы воевал с человеком, который давно уже со мной не воевал.
Звучит странно, но в ту минуту я поняла, что люблю его сильнее, чем в день свадьбы. Не за то, что он поехал ночью. А за то, что он смог это сказать.
В апреле отец вернулся домой. С палочкой, но на своих ногах. Врач сказал, что он молодец, что многие в его возрасте не встают. Отец ответил, что ему нельзя не встать: у него собака некормленая.
Мы привезли его в Липки в субботу, всей семьёй. Глеб, я, Тимофей, мама. Тамара Павловна с Аркадием Ильичом приехали следом с двумя сумками пирогов. Свёкор сказал, что всю жизнь мечтал посмотреть на настоящую деревню, и сразу пошёл смотреть курятник.
Буян встречал у калитки. Он постарел ещё больше за эту зиму, почти ослеп на второй глаз, двигался медленно. Но хозяина узнал сразу. Не лаял, не прыгал. Просто подошёл, прижался боком к отцовской здоровой ноге и замер. Отец долго стоял, опираясь на палочку, и гладил его по рваному уху.
Глеб привёз с собой инструменты и доски. Первым делом он разобрал старое крыльцо. Всё, до последнего гвоздя. Ту шаткую нижнюю ступеньку он вынес за сарай и сжёг вечером в бочке. Отец смотрел на огонь, сидя на лавке, и ничего не говорил. А потом сказал:
– Правильно. Давно надо было.
Новое крыльцо Глеб собирал два дня. Широкое, с перилами с обеих сторон и нескользкими накладками на каждой ступени. Тимофей подавал гвозди. Аркадий Ильич давал советы, которые никто не просил. Колька пришёл посмотреть, покурил, одобрительно хмыкнул и ушёл.
А Буян все два дня лежал на траве у сарая и наблюдал. Когда крыльцо было готово, Глеб положил на верхнюю ступеньку старую отцовскую телогрейку. Буян подумал, поднялся, медленно дошёл, забрался наверх и лёг. Вздохнул тяжело, по-стариковски, и закрыл глаза.
– Принял работу, – засмеялся отец.
В воскресенье вечером, перед отъездом, мы все сидели на кухне. Мама разливала чай, Тамара Павловна резала пирог. Тимофей с дедом Аркадием играли в шашки. За окном садилось солнце, и новое крыльцо светилось в его лучах, свежее, пахнущее деревом.
Глеб сидел рядом со мной и что-то делал в телефоне. Потом повернул экран ко мне.
Там было два автоплатежа. Первый: «Мама Тамара», на пять тысяч, с подписью «на фиалки и телевизор». Мы с ним вместе рассмеялись. Второй: «Мама Нина», на пятнадцать тысяч, двадцать пятого числа каждого месяца.
– Мама Нина? – переспросила я.
– Ну а как ещё её называть? – пожал он плечами. – Она мне бульон варить собиралась, когда я простыл в феврале. По телефону рецепт диктовала. Кто после этого, если не мама?
Моя мама, стоявшая у плиты, всё слышала. Она ничего не сказала. Только поставила перед Глебом тарелку с самыми румяными оладьями, которые обычно доставались отцу.
Отец посмотрел на эту тарелку, потом на Глеба, потом на маму. Хмыкнул.
– Ну вот. Приехали. Теперь и оладьи не мои.
Все засмеялись. Даже Буян поднял голову на крыльце, будто спрашивая, что тут без него происходит.
Мы уезжали, когда совсем стемнело. Над новым крыльцом горела та самая жёлтая лампочка. Отец стоял у перил, мама рядом, а Буян лежал на верхней ступеньке, на телогрейке. Глеб медленно развернул машину, и я смотрела на них в заднее стекло, пока свет не исчез за поворотом.
В город мы ехали молча. Тимофей уснул сзади. Глеб вёл одной рукой, а другую положил мне на колено.
На подоконнике дома его телефон снова пискнет двадцать пятого числа, как пищал все эти годы. Только теперь на экране будут два имени.
