В середине рабочего дня мне позвонила соседка: незнакомая женщина пыталась открыть мою дверь ключом. Я думала, что придётся выяснять, откуда у неё ключ. Оказалось, разбираться надо в другом: кто в моей семье давно считает этот дом своим.
Зинаида Павловна позвонила мне на работу в полдень, а теперь ждала на площадке и придерживала дверь своей квартиры ногой, будто собиралась в любую секунду нырнуть обратно.
— У неё на кольце домик болтался, — сказала она вместо приветствия. — Деревянный, с красной крышей. Я его в глазок хорошо разглядела, он у неё перед самым носом качался.
Я стояла с сумкой на плече и не могла разжать пальцы на лямке. С работы я отпросилась на полдня и всю дорогу считала остановки.
— Расскажите по порядку, Зинаида Павловна, — попросила я. — Во сколько это было?
— Без двадцати двенадцать. Я услышала, что у вас железо скребёт, и глянула в глазок.
Она подалась вперёд и прищурила один глаз, показывая, как глядела.
— Стоит женщина лет тридцати пяти, в светлом плаще, с пакетом, из пакета лук торчит. Ключ в замок вставила, а повернуть не повернула. Стоит и слушает, дома ли кто.
Она перевела дух и понизила голос.
— Я дверь открыла, спросила, к кому. Она мне: «Ой, не тот этаж», — и вниз, пешком, лифт ждать не стала. Ты скажи, Ларочка, это кто?
Я не ответила. Домик я узнала ещё на слове «деревянный». Его подарила племянница Катя, когда ей было восемь, и пять лет назад я сама повесила его на запасной ключ, чтобы Раиса Фёдоровна не потеряла.
Ключ я оставила свекрови, когда две недели лежала в больнице: ей надо было поливать мои цветы. Вернуть его она как-то не собралась. В марте я наконец попросила отдать.
— Зачем тебе? — удивилась Раиса Фёдоровна. — Пусть лежит на всякий случай, я же не чужая.
Вечером я рассказала об этом Игорю. А он пожал плечом: «Ну что тебе, жалко?». Жалко мне не было. Но настаивать было неудобно, и я не настаивала.
Я поблагодарила Зинаиду Павловну, открыла дверь и остановилась. Вокруг замочной скважины сверкали свежие царапины, тонкие и яркие, будто по латуни провели иглой. Ещё утром их не было: этот замок я двадцать лет открывала вслепую.
В прихожей на верхней полке лежала коробка с видеоглазком. Я купила его в апреле, когда у соседей с четвёртого этажа кто-то ночью дёргал ручку. Игорь пообещал поставить в выходные. С апреля прошло пять месяцев.
Позвонить свекрови я собиралась ещё по дороге сюда. Теперь передумала. По телефону Раиса Фёдоровна сказала бы, что я путаю, что у Зинаиды Павловны глаза не те и что я, как всегда, накручиваю. В лицо так не скажешь.
Дверь я заперла и поехала к ней. В маршрутке я набрала Игоря, но сбросила, не дождавшись гудка. Ему я собиралась рассказать после того, как увижу лицо его матери.
Раиса Фёдоровна открыла мне в халате и с утюгом в руке. Гладильная доска стояла в кухне между столом и холодильником, а на ней растянулась синяя рубашка Игоря. Он до сих пор возил ей рубашки по субботам: у мамы, говорил, воротник держит форму.
— Ты чего среди дня? — спросила она, не отрываясь от воротника. — На работе что-то?
— Раиса Фёдоровна, верните мне ключ от моей квартиры, — сказала я. — Тот, который я оставляла вам, когда лежала в больнице. Он мне нужен сегодня.
— В марте уже просила. — Она перевернула рукав и прогладила шов. — Я тебе сказала: пусть лежит на всякий случай. Что за спешка?
— Сегодня перед полуднем у моей двери стояла женщина, — сказала я. — Она вставила ключ в замок, но повернуть не решилась. На кольце у неё висел деревянный домик с красной крышей.
Утюг замер у воротника. Раиса Фёдоровна поставила его на пятку, и он зашипел, выпуская последний пар.
— Уже донесли. У Зинки твоей глазок вместо телевизора.
Она повернулась ко мне всем корпусом и сложила руки на груди.
— Отпираться не буду. Ключ от квартиры я отдала его женщине.
Утюг остывал и потрескивал, в кухне гудел холодильник. «Его женщине» — я повторила это про себя дважды, как повторяют незнакомую цифру в отчёте, прежде чем в неё поверить.
— Его женщине? — переспросила я. — Как её зовут?
— Оксана. — Раиса Фёдоровна заговорила охотно, как о хорошей знакомой. — Самостоятельная, администратором в стоматологии, с Игорем уже восьмой месяц. Не хамит, копейки не считает, борщ варит.
Четверги, задержки, телефон экраном вниз. Всё это лежало передо мной восемь месяцев, а я подшивала в другую папку.
— Зачем ей мой ключ? — спросила я. Голос вышел ровный, будто говорила не я.
— Ей надо привыкать к дому. — Раиса Фёдоровна отмахнулась от вопроса, как от мухи. — Пусть войдёт, посмотрит, где что лежит. Я ей уже объяснила, какой у тебя замок капризный: его приподнять надо и вправо.
— Это моя квартира, — сказала я. — Я купила её за два года до свадьбы, она записана на меня.
— Записана. — Свекровь усмехнулась. — Игорь в ней прописан восемнадцать лет, ремонт при мне делали, я на кухню сто двадцать тысяч дала. Семейная это квартира, Лара, и нечего бумажками размахивать.
— У сына сейчас другая женщина, и всё должно быть по-людски, — продолжила она, разглаживая рукав. — А у тебя сестра в Калуге, ты сама говорила, что тебя к ней тянет. Вот и поживёшь.
— Сегодня в семь она придёт. Ужин приготовит, а Игорь подтянется к восьми. Хочешь — будь дома, познакомитесь. Не хочешь — поезжай к сестре, я не гоню.
Она взялась за утюг и разгладила воротник.
— Только без сцен, Лара. И Игорю не жалуйся: у него давление, ему нельзя нервничать.
Я улыбнулась. Лицо сделало то, что умело делать восемнадцать лет на семейных застольях: растянулось само. Я почувствовала улыбку на губах, как чужую помаду.
— К семи я буду дома, Раиса Фёдоровна, — сказала я.
— Вот и умница. Я Игорю всегда говорила: Лариса у нас понятливая.
Она склонилась над рубашкой. По её лицу было видно, что разговор окончен, как оканчивается обсуждение рецепта.
На площадке между этажами я остановилась. Руки тряслись так, что я не сразу попала пальцем в экран. Зинаида Павловна ответила после первого гудка и продиктовала номер мастера Геннадия, не задав ни одного вопроса, — для неё это был подвиг.
Геннадий пообещал быть в половине четвёртого. Я посмотрела на часы: до семи оставалось меньше пяти часов.
Геннадий явился без десяти четыре с сумкой, в которой всё звякало на разные голоса. Ещё в дверях он потребовал документы, не поднимая глаз от замка.
— Не обижайтесь, порядок такой, — сказал он. — Бывает, жена одна меняет, а потом муж приходит с участковым, и мне объяснять.
Я показала паспорт и выписку из реестра на телефоне: собственник Ковалёва Л. А., право оформлено в две тысячи шестом году. Геннадий прочитал всё до последней строчки и кивнул.
— А кто ещё в квартире прописан? Мужу ключ выдавать будете?
— Мужу один, — ответила я. — Он здесь живёт.
Он вынул личинку, повертел в пальцах и присвистнул.
— Немецкая, тридцать пять на сорок пять. Такой в машине нет, надо на склад ехать. Час туда, час обратно, если пробок нет.
— Мне нужно успеть до семи, Геннадий. Это очень важно.
— Постараюсь, хозяйка. Но пробки — это не я.
Он вставил старую личинку на место, затянул винт и ушёл, гремя сумкой. Я осталась в прихожей и смотрела на дверь, которую пока мог открыть любой, у кого в кармане лежал домик с красной крышей.
Коробку с видеоглазком я перенесла на кухонный стол. Инструкция была на шести языках, по-русски там нашлась одна страница, и та про гарантию. Родной глазок сидел в двери намертво, и я долго возилась с отвёрткой, пока он не вышел вместе с куском облупившейся краски.
Игорь позвонил в пять.
— Ларис, мама звонила, — сказал он таким тоном, будто сообщал о неполадках в отоплении. — Говорит, ты к ней приезжала и наговорила лишнего. Слушай, давай без крика. Оксана к семи подъедет, вы поговорите как взрослые люди, а я к восьми подойду.
— Ты знал, что она придёт? — спросила я.
— Мама хотела вас познакомить по-человечески. Я ей сказал: делай как знаешь, только без скандала. — Он вздохнул. — Ну не надо так, Ларис, я по телефону слышу, как ты на меня смотришь.
— Как её зовут, Игорь? Скажи мне сам, я хочу услышать это от тебя.
— Оксана. — Он помедлил. — Ларис, ну что ты, мы же взрослые люди. Ты впусти её на пять минут, она ужин приготовит, а вечером мы всё обсудим.
— Хорошо, Игорь, — сказала я. — Пусть приходит. К семи я буду дома.
— Я знал, что ты нормальный человек, — выдохнул он с таким облегчением, что я отодвинула телефон от уха.
Я положила телефон на стол, и он лёг экраном вниз. Я перевернула его. Хватит с меня телефонов экраном вниз.
Геннадий перезвонил в двадцать минут шестого и сообщил, что застрял на кольце из-за аварии.
— До склада ещё минут двадцать, — сказал он. — Я жму, хозяйка, но не обещаю.
Я ходила по прихожей и считала минуты. Ключ с домиком по-прежнему подходил к моей двери, и с каждой минутой это выглядело всё хуже.
Геннадий вернулся в четверть седьмого, мокрый от пота, с коробочкой в руке и лицом человека, которого никто не ценит.
— Последняя на складе, хозяйка. Давайте крутить.
Личинка вошла туго. На втором ключе он остановился, покрутил дверь туда-сюда и крякнул.
— Ответная планка у вас стоит криво, придётся подпилить. Десять минут.
Я стояла у двери и держала фонарик, потому что больше держать было нечего. Десять минут растянулись почти на двадцать. Без двадцати семь внизу хлопнула дверь, и я вздрогнула. Но по лестнице всего лишь поднималась соседка с сумками.
Видеоглазок он поставил за пять минут, пока я придерживала дверь. Потом подключил его к моему телефону, вставил карточку памяти и нажал кнопку записи. На маленьком экране в прихожей загорелась пустая площадка: серые стены, коврик Зинаиды Павловны, створки лифта.
— Мужу один ключ? — Геннадий вытряхнул на ладонь три новых. — Два вам, один ему. Всё, хозяйка, проверяйте.
Я повернула ключ в замке. Личинка ходила мягко и плотно, будто стояла здесь всегда.
Геннадий ушёл без пяти семь. Я осталась в прихожей у экрана, где мигал зелёный огонёк записи. Внизу хлопнула подъездная дверь, и через полминуты загудел лифт.
Оксана вышла из лифта в семь ровно.
Через экран я видела то, чего не увидел бы обычный глазок: как она поправляет плащ, как перекладывает пакет из руки в руку. Из пакета торчал тот же пучок лука, что и днём, а из сумки на плече выглядывали новые домашние тапочки в упаковке. Накрашена она была старательно, как для первого дня на новой работе.
Она сверила номер квартиры с чем-то в телефоне, достала ключ с деревянным домиком и вставила в замок. Ключ вошёл наполовину и упёрся.
Скрежет прошёл по двери и отозвался в моей ладони, которой я упиралась в железо. Оксана вытащила ключ, повернула другой стороной и попробовала снова. Потом навалилась плечом на дверь, словно дело было в коробке, постояла, дыша носом, и достала телефон.
Она включила громкую связь, потому что руки у неё были заняты пакетом.
— Раиса Фёдоровна, это я. Ключ не подходит, он входит наполовину.
— Что значит не подходит? — Голос свекрови был бодрый, командирский, без тени сомнения. — Ты его не так вставляешь. Замок капризный, его приподнять надо и вправо. Я пять лет так открывала.
— Я приподнимаю. Он всё равно не идёт.
— Тогда звони в дверь, она дома, сама мне сказала, что будет. Ты не стесняйся, Оксана, привыкай к дому: он не кусается. Разувайся сразу и иди на кухню, а Лариса поплачет и съедет в свою Калугу, я таких знаю.
Оксана нажала отбой. Она ещё секунду смотрела на дверь, будто могла разглядеть меня сквозь сталь, и позвонила.
Звонок раздался у меня над ухом. Я сосчитала до пяти, потому что нужно было сосчитать, сняла цепочку и открыла.
— Здравствуйте, вы, наверное, Лариса? — Она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла с трещинкой. — Извините за ключ. Раиса Фёдоровна сказала, что вы в курсе и не возражаете, чтобы я зашла и осмотрелась.
— Не возражаю против чего? — спросила я. — Повторите мне, пожалуйста, слово в слово, что вам сказали. Я хочу услышать это от вас.
Оксана поставила пакет на площадку. Ногти на правой руке у неё были аккуратно покрыты лаком, только на большом пальце лак сколот, и я почему-то запомнила именно этот скол.
— Что вы с Игорем давно чужие люди, — сказала она. — Что квартира принадлежит его семье, а вы собираетесь пожить у сестры в Калуге и даже рады, если я пока привыкну к дому. Что вы сами просили, чтобы без нервов.
— Я ничего не просила. — Голос у меня не дрожал, дрожали колени, и я упёрлась плечом в косяк. — Эта квартира куплена мной за два года до свадьбы, она моя, и в Калугу я не собираюсь. Ключ, который у вас в руке, я оставила Раисе Фёдоровне пять лет назад, когда лежала в больнице, на две недели.
Оксана посмотрела на брелок у себя на ладони. Красная крыша облупилась с одного края.
— Мне сказали, что вы сами его дали, — проговорила она, не поднимая глаз.
— Дала, чтобы она поливала цветы. Другого разрешения на этот ключ я никому не давала.
Оксана перестала улыбаться. Она подняла пакет и прижала его к себе.
— Мне сказали, что вы знаете про нас с Игорем и не держите зла, — проговорила она уже не мне, а куда-то в сторону лифта. — Что всё решено.
— Про вас с Игорем я узнала сегодня днём, — ответила я. — От его матери, на её кухне, пока она гладила его рубашку. Она же сказала, что вы придёте к семи и что мне лучше быть дома.
— Значит, она мне солгала, — сказала Оксана. Взгляд её упал на чёрный кружок в двери, где мигал зелёный огонёк. — У вас там камера?
— Поставила сегодня. Она пишет площадку и вход, и сейчас пишет наш разговор. Я сказала бы вам это раньше, но вы не спрашивали.
— Пусть пишет. — Оксана выпрямилась, и в лице у неё что-то встало на место. — Пусть Игорь послушает, что мне про вас говорили. Я приехала с курицей и тапочками, потому что мне сказали: всё решено и вы не против.
— Ужин я, пожалуй, повезу домой, — добавила она. — Простите. Я правда думала, что вы согласны.
— Поезжайте, Оксана, — сказала я. — Раиса Фёдоровна будет вам звонить, не отвечайте ей сегодня, я поговорю с ней сама. Домик, пожалуйста, оставьте мне: его подарила племянница. А ключ отдайте Раисе Фёдоровне: личинку я сменила днём, так что это теперь просто железка.
Оксана отстегнула брелок от кольца пальцами со сколотым ногтем и положила мне в ладонь. Ключ она убрала в карман, подняла пакет и пошла к лифту. Двери закрылись за ней, и я услышала, как кабина уходит вниз.
Я закрыла дверь и повернула ключ. Руки у меня наконец затряслись как следует, и красная крыша домика оставила на ладони маленький след. Почему-то мне было её жаль: её послали в чужую квартиру с курицей и тапочками, а про хозяйку сказали неправду.
На экране в прихожей бежали цифры записи. Я нажала «сохранить», а потом ещё раз, в другую папку: двадцать лет в бухгалтерии приучили меня хранить документы в двух местах. Игорь должен был прийти через полчаса.
Игорь пришёл без десяти восемь. Я видела на экране, как он достаёт связку, выбирает свой ключ и вставляет в замок. Ключ вошёл наполовину. Игорь вытащил его, посмотрел с недоумением, будто ключ сам был виноват, и попробовал снова.
Я открыла дверь.
— Ларис, у меня что-то с замком, — сказал он, не переступая порога. — Ключ не идёт.
— Личинку я сменила днём. Проходи, сначала посмотришь одну запись.
На кухонном столе всё ещё лежала пустая коробка от видеоглазка вместе с инструкцией на шести языках. Игорь заметил её, пока снимал куртку.
— Ты его всё-таки поставила? А я собирался в выходные.
— Ты собирался в апрельские выходные, — сказала я. — Садись.
Я положила телефон на стол между нами.
— Твоя мама просила меня тебе не жаловаться, — сказала я. — Я и не буду. Я просто покажу.
Запись шла четыре минуты. Игорь смотрел, как женщина на площадке вставляет ключ и вытаскивает его обратно, и лицо у него становилось всё длиннее. Когда из телефона раздался голос его матери, он провёл ладонью по лбу и остался так, с прижатой к лицу рукой.
— Это Катин домик, — сказал он глухо. — Он же у мамы на ключах висел. Про ключ я не знал, Ларис, честное слово. Я думал, они встретятся где-нибудь в кафе.
— Про ключ ты, может, и не знал, — ответила я. — Зато про Оксану у моего порога в семь вечера знал с обеда и просил меня её впустить. Между этим и ключом разница не такая большая, как тебе хочется.
Он поискал, что возразить, и не нашёл.
— Набери маму, — сказала я. — И включи громкую связь.
— Ларис, может, не надо сегодня? У неё давление, она сейчас разнервничается, а потом скорую вызывать.
— Давление у неё было и в два часа дня, когда она смотрела мне в лицо и гладила твою рубашку, — ответила я. — Набирай.
Гудки шли долго: Раиса Фёдоровна не торопилась.
— Ну что, познакомились? — Она говорила бодро, но с той настороженностью, с какой говорят, когда ждали другого звонка. — Оксана мне не отвечает.
— Оксана уехала, — сказала я. — Ключ ей не подошёл: личинку я сменила днём. Раиса Фёдоровна, вы на громкой связи, Игорь сидит рядом. Повторите ему, пожалуйста, то, что вы сказали мне на кухне.
— Что значит сменила? Ты права не имеешь, там Игорь прописан!
Она ждала, что я начну оправдываться. Я не начала, и тогда свекровь сменила тон на мягкий и жалобный.
— Игорёк, ты её не слушай. Она с самого обеда на нервах, у неё воображение. Я ничего никому не давала, ключ в комоде лежит, где и лежал.
— Мам, ты про какой ключ сейчас говоришь? — спросил Игорь. — Про тот, что с Катиным домиком?
— Про тот самый! Что ты пристал ко мне, как следователь?
Я включила запись и придвинула свой телефон к его аппарату. Сначала раздался голос Оксаны: «Ключ не подходит, он входит наполовину». Потом голос Раисы Фёдоровны, бодрый и командирский: «Ты не стесняйся, Оксана, привыкай к дому… а Лариса поплачет и съедет в свою Калугу, я таких знаю».
Записи хватило на минуту. В трубке что-то звякнуло, как утюг о подставку, и Раиса Фёдоровна перестала отвечать.
Игорь смотрел в столешницу. А я не торопилась.
— Ну и что? — сказала свекровь наконец, уже без прежней бодрости, но упрямо. — Я мать, я сыну добра желаю. Ему нужна женщина, которая ждёт его дома, а не сводит отчёты.
— Привыкайте, Раиса Фёдоровна, — сказала я. — К звонку в дверь. В мой дом теперь входят только те, кому я открыла.
— Мам, я тебе перезвоню, — сказал Игорь и нажал отбой раньше, чем она успела ответить.
Я достала из кармана новый ключ на простом кольце, без брелока, и положила рядом с пустой коробкой.
— Ключ один, и он твой, — сказала я. — Пока ты живёшь здесь как муж, а не как гость с мамой на громкой связи. Оксана и Раиса Фёдоровна в этой квартире не бывают: ни по ключу, ни по приглашению. Решай сегодня.
Игорь смотрел на ключ так долго, что я успела разглядеть его воротник: выглаженный материнской рукой, он стоял ровно и жёстко, как у школьника.
— Ларис, ну куда мне ночью? Дай хотя бы неделю, я с ней поговорю, я всё улажу.
— Неделю ты уже получил, Игорь, — ответила я. — Она называлась восемью месяцами.
Он ещё постоял у стола. Потом взял с крючка куртку и рабочую сумку, открыл дверь изнутри, как открывал её восемнадцать лет, и вышел. Ключ он не взял, хотя смотрел на него до самой двери.
Я заперла дверь на два оборота, вернулась на кухню и села. Оказалось, что с утра я ничего не ела: контейнер с обедом остался на моём рабочем столе в типографии. Ключ лежал на столе рядом с пустой коробкой, и я не стала его убирать.
