— Распишись здесь. И вот тут, на втором листе внизу, — отец положил на подоконник синюю пластиковую папку и щелкнул ручкой.
— Это согласие на перевозку в реабилитационный центр? — я перевернула страницу, пытаясь сфокусировать взгляд на мелком шрифте.
— Это иск о расторжении брака. И проект соглашения о разделе имущества.
Я резко отдернула руку. Ручка покатилась по белому пластику подоконника и со звоном упала на кафельный пол больничного коридора. За стеклом реанимации мерно пищали приборы. Моя мама лежала там двенадцатый день. Обширный ишемический инсульт. Правая сторона тела была полностью парализована.
— Ты принес документы на развод сейчас? — я медленно подняла глаза на отца.
Он поправил манжеты рубашки. Из-за угла шагнула молодая женщина в бежевом кашемировом пальто. Марина. Они жили вместе уже около года, хотя отец так и не съехал от нас окончательно, постоянно возвращаясь «за вещами».
— Жизнь продолжается, Даша, — голос Марины звучал ровно и спокойно. — Твоя мама теперь инвалид первой группы. Игорь имеет право на определенность.
— Определенность? — я шагнула вперед.
— Мы планируем семью, — Марина сложила руки на груди. — Игорю пятьдесят четыре. Ему нужно строить будущее. Мы подаем на раздел вашей трехкомнатной квартиры.
— Мама еще даже не может говорить, — я посмотрела на отца.
Он отвел взгляд в сторону стеклянных дверей палаты.
— Даша, пойми, — отец кашлянул. — Мне нужны деньги. У меня бизнес, кредиты. Квартира стоит десять миллионов. Моя половина — это пять миллионов рублей. Нам с Мариной нужен старт.
— Убирайтесь отсюда, пока я не вызвала охрану.
Отец молча поднял папку с пола, отряхнул её от несуществующей пыли и сунул в сумку. Они ушли к лифтам. Я прислонилась спиной к прохладной стене. Медсестра вывезла из палаты капельницу с пустым физраствором.
Вечером того же дня я сидела в кабинете заведующего отделением.
— Чудес не бывает, Дарья Игоревна, — врач перебирал листы с результатами МРТ. — Функции глотания восстанавливаются. Речь — под вопросом. Двигательная активность справа утрачена критически.
— Что нам делать дальше?
— Круглосуточный уход. Специализированная кровать с электроприводом. Противопролежневый матрас. И реабилитолог на дом минимум три раза в неделю. Иначе начнется атрофия мышц.
Я достала блокнот и начала считать. Сиделка с проживанием обойдется в восемьдесят тысяч рублей в месяц. Услуги реабилитолога — еще около сорока. Медикаменты, пеленки, питание. В моих сбережениях лежало двести сорок тысяч. Этого хватит на два месяца.
Экран телефона на столе засветился.
Мы можем не доводить дело до суда. Выплати мне три миллиона рублей за долю, и квартира останется вам. Даю месяц на раздумья. — 21:15
Я заблокировала экран. Три миллиона. Двенадцать лет назад мама продала доставшийся ей от бабушки дом в деревне, чтобы внести большую часть денег за эту просторную квартиру. Отец тогда только начинал заниматься грузоперевозками и приносил копейки. Квартиру оформили в совместную собственность.
— Я вас поняла, — я убрала блокнот в сумку. — Мы справимся.
Через две недели я перевезла маму домой.
В гостиной теперь стояла больничная кровать. Мама смотрела в потолок. Левая рука иногда подрагивала, пытаясь натянуть одеяло. Я сидела рядом, смачивая ей губы водой из пипетки.
Звонок в дверь раздался в три часа дня. Я никого не ждала. Сиделка Гуля как раз ушла в аптеку.
На пороге стояли отец, Марина и незнакомый мужчина с планшетом.
— Мы пришли с оценщиком, — Марина сразу шагнула в прихожую, не разуваясь. — Нужно зафиксировать текущее состояние ремонта.
— Вы с ума сошли? Мама спит.
— Это законное требование собственника, — отец протиснулся мимо меня. — Проходи, Виктор. Начни с кухни.
Мужчина включил лазерную рулетку. Она противно запищала.
— Что вы делаете? — я схватила отца за рукав куртки. — Дайте нам время. Я ищу деньги.
— Время работает против нас, — Марина деловито заглянула в ванную комнату. — Аня больше никогда не встанет. Зачем ей сто квадратных метров? Ей нужны сиделки, а не просторные холлы. А Игорю нужно жить. Он горбатился на эту квартиру.
Она говорила это так уверенно, что на секунду мне показалось, будто это я отбираю у них что-то важное. Марина искренне верила, что спасает своего мужчину от тягот инвалидности его бывшей жены.
Оценщик пошел по коридору к гостиной.
— Туда нельзя! — я бросилась наперерез, закрывая собой дверь в мамину комнату.
Марина аккуратно отодвинула меня в сторону. Она приоткрыла дверь. Лазерный луч метнулся по стене над кроватью. Мама вздрогнула. Ее глаза широко открылись. Здоровой рукой она вцепилась в бортик кровати. В глазах застыл животный ужас от вида посторонних людей, хозяйничающих в ее доме.
— Планировка стандартная, — громко сказал оценщик. — Окна на север.
— Тут дисконт при продаже, — кивнула Марина. — Запишите это.
Я схватила оценщика за ворот куртки и с силой толкнула в коридор. Он споткнулся о коврик.
— Вон отсюда, оба! — я развернулась к отцу.
— Иск уже в суде, Даша, — отец поправил шарф. — Не усложняй. В среду придут потенциальные покупатели на нашу долю. Советую прибраться.
Входная дверь захлопнулась. Я медленно осела на пол в коридоре. Из комнаты раздавался сдавленный, глухой стон. Мама плакала, не имея возможности произнести ни слова.
Следующие два дня я провела в бумагах.
Мама всегда была дотошной. Она хранила все документы, договоры и чеки в старом советском сейфе на балконе. Я перебирала пыльные папки, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, чтобы оспорить раздел квартиры.
Среди полисов и старых квитанций лежал плотный пластиковый файл.
Договоры купли-продажи. Три года назад у отца были серьезные проблемы с налоговой. Его фирма, занимающаяся грузоперевозками, оказалась на грани банкротства из-за махинаций его партнера. Чтобы спасти автопарк от ареста, отец переоформил четыре магистральных тягача на маму.
Мама стала собственником многотонных фур. А фирма отца брала их у нее в аренду за символическую тысячу рублей в месяц.
Я провела пальцем по подписям. С тех пор дела у отца пошли в гору. Он рассчитался с долгами, начал зарабатывать. О формальном переоформлении машин все давно забыли. Фактически бизнес держался на этих фурах. На них отец возил грузы для крупных строительных сетей. Без них у его ООО были бы только столы в офисе.
Но мама сейчас недееспособна. Она не может подписать никаких бумаг. Я с силой захлопнула папку.
И тут же замерла.
За полгода до инсульта мама ездила в командировку в другой город на месяц. Чтобы я могла забрать на почте заказные письма из налоговой, она оформила на меня генеральную доверенность.
Я подошла к шкафу и вытащила из шкатулки желтый нотариальный бланк. Доверенность с правом распоряжения любым имуществом. Срок действия — три года. Она еще была действительна. Мама формально не лишена дееспособности судом. Никто не запускал этот процесс.
Я посмотрела на маму. Сиделка меняла ей постельное белье. Мама безучастно смотрела в окно.
Я сжала нотариальный бланк так, что ногти впились в ладонь.
С покупателями они пришли во вторник вечером.
Отец, Марина и грузный мужчина в кожаной куртке, который собирался купить половину квартиры. Покупатель деловито осматривал углы в кухне, пока Марина раскладывала на столе какие-то распечатки.
— Значит так, — покупатель достал телефон. — Доля проблемная. Потребуется вселение через суд, смена замков. Три миллиона я за это не дам. Готов дать два. И сто тысяч задатка прямо сейчас.
Марина поджала губы, но посмотрела на отца.
— Мы согласны, — отец кивнул. — Даша, тебе в последний раз предлагаем. Либо ты находишь два миллиона до завтра, либо этот человек становится твоим новым соседом.
Я спокойно налила стакан воды. Выпила половину.
— Имущество уже поделено, папа, — я поставила стакан на стол.
— В каком смысле? — отец нахмурился. — Суд только через три недели.
Я открыла свою сумку и достала тонкую стопку документов. Бросила их на стол прямо поверх распечаток Марины.
— Что это? — Марина брезгливо подцепила верхний лист.
— Это уведомление о расторжении договора аренды транспортных средств в одностороннем порядке, — я оперлась руками о стол. — А под ним — договоры купли-продажи.
Отец побледнел. Он выхватил бумаги из рук Марины.
— Вчера утром я продала все четыре тягача, — я смотрела прямо в глаза отцу. — Главному конкуренту твоей фирмы. За полцены, чтобы забрали день в день. Деньги лежат на мамином счету. Этого хватит на лучшую реабилитационную клинику на три года вперед.
— Ты не могла! — отец отшатнулся от стола, сбивая стул. — Это мой бизнес! Машины оформлены формально! Аня парализована, она не могла ничего подписать!
— У меня генеральная доверенность, папа. Нотариус проверил её в реестре. Сделка зарегистрирована.
— Что там такое? — Марина попыталась заглянуть в документы, но отец резко отдернул руку. Его трясло.
— Ты понимаешь, что ты наделала? — прохрипел отец. Он тяжело оперся о холодильник. — У меня госконтракты на доставку! У меня штрафы за срыв сроков будут исчисляться десятками миллионов! Я банкрот. Меня посадят.
— Это твои проблемы.
— Это незаконно! — завизжала Марина. Она поняла суть происходящего. — Мы подадим в суд! Мы признаем доверенность недействительной, она не могла быть в здравом уме!
— Подавайте, — я открыла входную дверь. — Судитесь годами. Доказывайте, что фиктивно прятали имущество от налоговой. А пока вы будете судиться, ваши неустойки по контрактам сожрут вас. Долю в этой квартире заберут судебные приставы в счет твоих новых долгов.
Покупатель в кожаной куртке тихо хмыкнул, бочком проскользнул мимо нас в прихожую и быстро вышел на лестничную клетку.
Отец смотрел на меня так, словно видел впервые. Его руки дрожали. Вся спесь, вся его уверенность человека, решающего судьбы, исчезли за одну минуту. Теперь перед нами стоял сломленный, растерянный мужчина средних лет, у которого не осталось ничего.
Марина схватила свою сумку.
— Ты еще пожалеешь, — прошипела она, направляясь к выходу. — Пошли, Игорь.
Но отец не двигался. Он смотрел в сторону закрытой двери, за которой лежала моя мама.
— Даша… — его голос сорвался. — Мне ведь пятьдесят четыре. С чего мне начинать? Я ведь умру на теплотрассе.
— Мне нужно кормить маму, — я обошла его, направляясь к шкафчику с лекарствами. — Выход там.
Я услышала, как за ними щелкнул замок, и бросила ключи на тумбочку.
Вечером я сидела у кровати матери. Она спала, тихо и ровно дыша. На моем счету лежала сумма, которая обеспечит ей комфортную жизнь и шанс на частичное восстановление.
Я понимала, что только что уничтожила жизнь своего отца. Он лишился бизнеса, скорее всего, потеряет свободу из-за долгов перед заказчиками, а Марина бросит его при первых же финансовых проблемах. Я оставила его абсолютно ни с чем, на самом дне.
А вы бы смогли оставить родного отца с миллионными долгами?
