Алексей разлил коньяк, поднял рюмку повыше и обвел рукой кухню так, как обводят гостю собственный загородный дом, хотя на этих девяти метрах Виктор едва помещался между холодильником и подоконником.
– Вот смотри, Витек. Квартира, машина, ремонт этот проклятый, все тянуть надо. На мне здесь все держится! Я Катьке сразу сказал: твоя зарплата на булавки, трать на себя, на маникюры свои, а дом моя забота.
Катя стояла у плиты с лопаткой в руке, и на слове «маникюры» котлета соскользнула, шлепнулась на бок и развалилась пополам. Она взглянула на свои коротко остриженные ногти с облезшим с прошлого месяца лаком и перевернула обе половинки.
– Повезло тебе, Кать, – Виктор подмигнул ей через стол. – Моя бы за такие условия мне памятник во дворе поставила.
– Да не нужен мне памятник, – Алексей откинулся на стуле и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. – Я мужик, мне так положено. Есть мужики, а есть так, недоразумения.
В четверг Катя заплатила за квартиру восемь тысяч четыреста, в пятницу оставила в магазине шесть с лишним тысяч, и вот эти котлеты были оттуда же. А пятнадцатого числа, как и каждый месяц с весны, она перевела в банк двадцать три тысячи по ипотеке со своей карты, потому что Алексею опять задержали бонус. Она выложила котлеты на тарелку, поставила ее перед мужем ровно посередине и села напротив.
– Леш, а ипотеку ты Вите тоже своей зарплатой назовешь? Или ты просто забыл, с чьей карты она последние полгода уходит?
Виктор хмыкнул и потянулся за огурцом. Алексей засмеялся громко, с запасом, на полкухни.
– Ну все, понеслось! Витек, видал? Бухгалтер в доме, это диагноз, она каждую копейку на учет ставит. Шутница она у меня. Слушай, я ж тебе главного не рассказал, мы на прошлой неделе с Сургутом поставку закрыли, там почти два миллиона, директор лично мне руку жал при всем отделе…
Виктор развернулся к нему всем корпусом и закивал. Катя слушала про Сургут, про директора, про новую машину, которую Алексею вот-вот должны дать от фирмы, и ковыряла вилкой салат. Раньше в таких местах она обязательно вставляла, что Леша у них молодец, подсказывала цифры, когда он путался, и вовремя уводила разговор, если гость начинал спрашивать лишнее.
– А по ипотеке у вас сколько осталось? – спросил Виктор. – Мы вот думаем тоже брать, Светка пилит.
Алексей по привычке повернул голову к жене и подождал. Катя положила в рот кусок огурца и стала очень медленно жевать.
– Да там ерунда осталась, – сказал Алексей после паузы. – Лимона полтора, может, меньше. Года за три закроем, если премии пойдут.
Оставалось три миллиона двести, и Катя знала это до рубля. Она поднялась, сняла с плиты сковородку и стала отмывать ее под горячей водой, хотя на плите остывали еще две котлеты, которые надо было бы предложить гостю.
В понедельник в половине восьмого Катя красила ресницы перед зеркалом в прихожей, когда телефон на тумбочке коротко пискнул. Банк сообщал о просроченной задолженности по кредитному договору и просил погасить семьдесят одну тысячу триста рублей с учетом неустойки, чтобы избежать передачи дела в отдел взыскания.
Она дочитала сообщение два раза, потом еще раз вслух. Кредит на четыреста пятьдесят тысяч они взяли в марте, и взяли на нее, потому что у нее белая зарплата и ставка выходила ниже. Алексей тогда сам сказал, что платежи берет на себя, и каждый раз, когда она спрашивала, отмахивался одной и той же фразой: все капает, не грузись.
Она набрала его номер, и он ответил на шестом гудке, где-то шумела дорога.
– Леш, мне банк пишет, что у нас просрочка семьдесят тысяч. Это что такое?
– Кать, я в пробке, у меня через двадцать минут планерка. Это какой-то сбой, у них постоянно сбои. Вечером приду и все объясню, не накручивай себя.
– Какой сбой? Там неустойка посчитана!
– Вечером, я сказал! – и он отключился.
Катя позвонила на работу и сказала, что задержится у врача. Потом сорок минут слушала в трубке музыку, пока ее переключали с одного оператора на другого. Девушка в банке говорила вежливо и чуть устало, как говорят люди, которые произносят такое по сто раз за смену.
– Последний платеж поступил двенадцатого мая. С июня поступлений по договору не было. Вам направлялись уведомления на электронную почту, указанную в анкете.
Почту в анкете вписывал Алексей, потому что заполнял все сам, пока Катя сидела рядом и подписывала листы, не читая. Она попросила историю операций по зачислению. В день выдачи деньги пришли на ее карту, и в тот же вечер триста восемьдесят тысяч ушли переводом на счет в другом банке, оканчивающийся на 4471.
– Это не мой счет, – сказала Катя.
– Перевод был выполнен из вашего мобильного приложения, – ответила девушка.
Катя вспомнила, как в тот мартовский вечер Алексей взял ее телефон со словами, что сейчас перекинет на свою карту, чтобы не таскать ее по банкам. Она тогда жарила блины и даже не обернулась. Телефон полетел через всю прихожую на диван, отскочил от подлокотника и упал экраном вниз. Катя стояла с недокрашенным глазом и смотрела на него, пока на ресницах не засохла тушь.
Алексей пришел без двадцати одиннадцать, долго возился с ботинками в прихожей, а потом прошел на кухню, где за столом сидела Катя с ноутбуком и распечатанной историей платежей, разложенной в три стопки.
– Кать, я все понимаю, давай спокойно, – начал он, не снимая куртки. – Я рассчитывал на премию за Сургут, там должно было прийти сразу на все, я бы одним платежом закрыл и тебе бы не пришлось вообще знать. Сделка сорвалась в последний момент, они ушли к конкурентам.
– А в субботу ты Вите рассказывал, что директор тебе руку жал.
– Ну жал, пока не сорвалось! Я что, должен был перед Витькой отчитываться?
– Покажи выписки по своей карте. Прямо сейчас открой приложение и покажи.
– Я тебе что, на допросе? – он стянул наконец куртку и швырнул ее на стул. – Ты сама сказала, что бюджетом будешь заниматься ты, ты же у нас бухгалтер! Вот и занималась бы, смотрела бы, что приходит, что уходит. А теперь сидишь тут как прокурор и на меня все вешаешь!
– Я занималась! – Катя вскочила, и стул проехал по плитке с визгом. – Я платила за свет, за газ, за интернет, за твою страховку на машину, за ипотеку с апреля, за продукты, за куртку тебе зимнюю! Я спрашивала про кредит каждый месяц, а ты мне что отвечал? Все капает, Катюш, не грузись!
– Вот и не грузилась бы! Неблагодарная ты, вот что. Я пашу как лошадь, а ты сидишь со своими бумажками и меня позоришь!
Он махнул рукой по столу, и все три стопки разлетелись по полу, листы скользнули под холодильник и под батарею. Катя секунду смотрела на них, потом схватила со стола его тарелку с остывшими макаронами и со всего размаха швырнула в раковину. Тарелка раскололась на три части, макароны повисли на краю, один осколок отлетел и звякнул о кафель у плиты.
– Чей счет 4471? – закричала она так, что у соседей за стеной замолчал телевизор. – Отвечай, чей это счет!
Алексей наклонился и стал собирать листы с пола, хотя она его об этом не просила. Он поднимал их по одному, долго разглаживал о колено и складывал обратно на стол, стараясь не смотреть в ее сторону.
– Мой, – сказал он, не поднимая головы. – В Совкомбанке, запасной. Я его открыл давно, просто не говорил, чтобы ты не начинала.
– Чтобы я не начинала… – повторила Катя и засмеялась странным, высоким смехом, от которого ей самой стало не по себе. – Я, значит, не начинаю, а ты пять месяцев не платишь по кредиту на мое имя и прячешь деньги на запасном счете.
Он положил собранную стопку на край стола, взял куртку со стула и ушел в комнату, а дверь за собой прикрыл тихо и аккуратно, до щелчка.
Во вторник Ирина ждала ее в кафе через дорогу от офиса и с порога сказала, что Катя выглядит так, будто три ночи не спала. Катя спала две ночи по четыре часа и спорить не стала. Она заказала сырники, к которым так и не притронулась, и рассказала все, начиная с банковского сообщения и заканчивая тарелкой в раковине.
– И ведь я ни разу не проверила, Ир, за полгода ни разу! Он говорил, что все платит, и я верила, мне так было проще. Я бы проверила, а там опять скандал, опять «ты меня контролируешь», опять он неделю дуется.
Ирина помешивала кофе дольше, чем нужно было, чтобы растворить сахар, и смотрела в чашку.
– Кать, я тебе давно хотела сказать и все не решалась. Леша у меня в июле занимал тридцать тысяч. Сказал, что ты опять набрала шмоток в кредит и вы до зарплаты не дотягиваете, а ему перед тобой неудобно, ты расстраиваешься.
Катя положила вилку на блюдце так резко, что пара за соседним столиком обернулась.
– Я набрала шмоток? Я? Да я в этих сапогах третью зиму хожу, Ира, ты их видела! Он мне в субботу при Вите булавками моими в лицо тыкал, а тебе, значит, рассказывал, что я транжира и он меня спасает?! Это что вообще за человек такой?
– Тише, Кать, на нас смотрят.
– Пусть смотрят! – Катя сдернула со спинки стула шарф и тут же бросила его обратно. – Вите он миллионер, тебе он несчастный муж транжиры, мне он бедняжка, у которого сорвалась сделка. Сколько у него вариантов, ты мне скажи? Он сам-то их не путает?
Ирина молча достала телефон, пролистала переписку вверх и положила его перед Катей экраном к ней. Сообщения были от Алексея, отправленные в том же июле: «Ир, спасибо огромное, верну с премии. И пожалуйста, Витьку и ребятам ни слова, ладно? Неудобно. Пусть думают, что у нас все норм».
Катя прочитала два раза, потом третий, водя пальцем по экрану. Слово «норм» почему-то задело ее сильнее всего остального, и она сфотографировала экран Ирининого телефона на свой, хотя Ирина ничего про это не сказала.
– Он вернул? – спросила Катя.
– Десять тысяч в августе, – ответила Ирина. – С тех пор пишет, что вот-вот.
Катя достала кошелек, отсчитала на стол за свои сырники и за Иринин кофе и попросила официантку завернуть сырники с собой, хотя знала, что выбросит их по дороге.
В среду вечером Алексей сам сел за ноутбук и открыл приложение запасного банка, а Катя пододвинула стул вплотную и положила рядом блокнот. Он прокручивал выписку медленно, раз за разом возвращаясь вверх, пока она не перехватила мышку.
Двадцать первого марта на счет 4471 пришли триста восемьдесят тысяч. Двадцать второго ушли сто восемьдесят тысяч Ольге Сергеевне С., через неделю еще сто двадцать той же Ольге Сергеевне.
– Это Оля? – Катя ткнула пальцем в экран так, что тот прогнулся. – Ты отдал Оле триста тысяч из моего кредита?
– Ей на машину не хватало, – Алексей потер переносицу. – У нее старая совсем развалилась, Димку в сад возить не на чем было. Она бы мне вернула, я бы вернул в банк, и все, никто бы ничего не заметил. Я ж с Сургута рассчитывал…
– Ты опять про свой Сургут! – Катя вскочила, опрокинув стакан с водой, и вода потекла по столу к ноутбуку, Алексей еле успел его поднять. – Кредит на мне, Леша, на мне! Мне звонят из банка, мне пишут про взыскание, моя кредитная история летит к черту! Ты хоть раз подумал спросить меня, прежде чем раздавать мои деньги своей сестре?!
– Это наши деньги, вообще-то! Мы семья!
– Семья, говоришь? Когда платить, у нас семья, а когда сестре машину покупать, то ты сам все решаешь?! – она выдернула из-под его локтя блокнот и с размаху бросила об пол, и блокнот раскрылся и поехал по линолеуму. – Сколько она вернула?
– Пока нисколько. Она обещала с весны.
Катя села на корточки, подняла блокнот, вписала в столбик цифры и подвела черту. Сто восемьдесят и сто двадцать давали триста, а на счет пришло триста восемьдесят.
– А восемьдесят где?
Алексей поставил ноутбук на подоконник, отвернулся к окну и долго трогал пальцем уплотнитель на раме, отдирая его от угла.
– Леша, восемьдесят тысяч где, я тебя спрашиваю!
– Кредитку закрыл, – сказал он в стекло. – Старую, еще с позапрошлого года, там набежало. И Гене с работы отдал, я у него брал, когда у меня зимой план не пошел. Я бы тебе сказал, Кать, честное слово, я все хотел сам сначала разрулить.
Катя стояла посреди кухни с блокнотом в руке и смотрела ему в спину, на складку рубашки, которую сама гладила в воскресенье. Потом она вырвала исписанный лист, сложила его вчетверо и убрала в карман халата, а блокнот положила обратно на стол, рядом с его телефоном.
***
Ольга пришла в четверг к семи, без звонка, с тортом в прозрачной коробке и с таким лицом, с каким приходят к больным родственникам. Алексей встретил ее в прихожей, долго помогал снимать пальто и шептал что-то в самое ухо, пока Катя стояла в дверях кухни и смотрела, как он вешает пальто сестры на ее собственный крючок, сдвинув Катину куртку на соседний.
– Катюш, привет, – Ольга поставила торт на стол и сразу полезла в шкафчик за тарелками, как делала всегда. – Леша сказал, у вас тут из-за меня какие-то разборки. Давайте нормально поговорим, по-человечески, а то он мне по телефону чуть не плакал.
– Давай по-человечески, – Катя забрала у нее из рук тарелки и поставила обратно в шкаф. – Когда ты вернешь триста тысяч?
Ольга посмотрела на брата, брат посмотрел в окно.
– Подожди, Кать, а при чем тут я вообще? Леша сам предложил. Я у него ничего не просила, я просто пожаловалась, что машина сыпется, а он сказал: бери, сестренка, у меня есть, не горит. Он ни разу не сказал, что это кредит! Он сказал, что у него премии такие, что ему эти триста тысяч как мне три копейки. Правда, Леш?
– Ну я, может, немного не так выразился, – пробормотал Алексей.
– Немного! – Ольга всплеснула руками и задела коробку с тортом, коробка поехала к краю стола, и Катя машинально ее поймала. – Я бы в жизни не взяла, если бы знала! У меня у самой ипотека, Димка в саду, Сережа без премий третий месяц сидит. Вы что от меня хотите, чтобы я машину продала?
– Я хочу дату, – сказала Катя. – Число и сумму, больше ничего.
Ольга достала из сумки салфетку, приложила к глазам, хотя никаких слез Катя на ее лице не заметила, и шумно высморкалась.
– Ну хорошо, хорошо. Я могу в ноябре отдать пятьдесят, если Сереже дадут отпускные. Только у меня одно условие, Кать, и ты на меня не обижайся. Вы никому про это не рассказываете, ни Вите, ни Ирке, никому. У Леши репутация, у него вся работа на знакомствах держится, если пойдут разговоры, что он в долгах, кто с ним дела вести будет? И маме тем более ни слова, у нее давление.
– Оль, ну ты молодец, вот правильно, – Алексей впервые за вечер оживился и даже положил сестре руку на плечо. – Вот это разговор, я понимаю.
Катя открыла коробку, отрезала себе большой кусок торта, прямо ножом переложила на блюдце и стала есть стоя, у раковины, глядя на них обоих. Они ждали, что она скажет, Ольга то и дело поправляла волосы, Алексей катал по столу пробку от минералки.
– Пятьдесят тысяч за то, чтобы я молчала, – сказала Катя с набитым ртом. – Это вы мне сейчас сделку предлагаете, я правильно поняла? Леш, ты бы хоть ей сказал, что этот Сургут твой сорвался, а то она тоже на премию рассчитывает.
Ольга покраснела пятнами, схватила со стула сумку и ушла в прихожую, Алексей кинулся за ней. Катя доела торт до последней крошки, а оставшуюся половину вместе с коробкой поставила на полку в прихожей, прямо возле Ольгиного сапога, чтобы та забрала с собой.
В пятницу Катя заехала за машиной в автосервис Виктора, где второй день меняли тормозные колодки. Мастер сказал, что Виктор в боксе с каким-то другом, и махнул рукой в сторону подъемника. Катя пошла вдоль стены, мимо стеллажа с канистрами, и узнала голос мужа раньше, чем увидела его спину в синей куртке.
– Вить, ну буквально до двадцатого, сорок тысяч, я тебе сразу скину, как зарплата упадет. Катька там опять чего-то нахозяйничала с бюджетом, она же у нас все расходы держит, я в это не лезу, а тут вылезло, надо закрыть срочно.
Виктор вытер руки ветошью, бросил ее на верстак и сел на старую покрышку, широко расставив колени.
– Леш, подожди. Месяц назад Катя у меня тут сама стояла на кассе и платила тридцать восемь тысяч за вашу подвеску, я еще удивился, думаю, а Лешка где. А в субботу ты мне за столом полчаса рассказывал, что она свою зарплату на ногти тратит, а ты один всех кормишь. Так кто у вас все держит, ты или она? Я запутался уже.
– Ты что, меня проверять будешь? – голос Алексея поднялся, он шагнул к верстаку и стукнул ладонью по железу так, что подпрыгнул гаечный ключ. – Я к тебе как к другу пришел, а ты мне допрос устраиваешь! Ты в мою семью не лезь, у тебя своя есть!
– Я в твою семью не лезу, я в свой карман лезу, – спокойно ответил Виктор. – Скажи мне на что, скажи когда отдашь, тогда поговорим. А сказки про Сургут мне больше не надо.
Алексей развернулся к выходу и увидел Катю у стеллажа с канистрами, она держала в руке ключи от машины. Секунду они смотрели друг на друга, потом он прошел мимо нее так близко, что задел плечом, и вышел на улицу, не застегнув куртку.
– Кать, привет, – Виктор поднялся с покрышки и смущенно поскреб затылок. – Ты это слышала, да? Неудобно получилось.
– Колодки поменяли? – спросила Катя.
– Поменяли. Восемь двести с работой.
Она приложила карту к терминалу, забрала чек и сложила его пополам, а потом подумала и попросила у Виктора еще один, на память, чтобы показать дома.
В субботу утром Алексей вошел на кухню с ее старым телефоном в одной руке и коробкой от нового в другой, коробку он, видимо, нашел в шкафу под ее свитерами.
– Это что? – он поставил коробку на стол перед ее тарелкой с омлетом. – Девяносто четыре тысячи, я посмотрел в интернете. Девяносто четыре! Ты мне тут три дня мозг выносишь из-за кредита, а сама телефоны покупаешь втихаря? И кто из нас врет после этого?
Катя положила вилку и почувствовала, как у нее горят уши, потому что про телефон она действительно молчала с июня.
– Я его в рассрочку взяла, на год. И не сказала, да, потому что не хотела опять слушать, зачем мне такой, когда старый еще работает, и сколько можно транжирить. Мне надоело отчитываться за каждый крем, Леша, мне надоело прятать пакеты из магазина в машине и заносить их, когда ты спишь.
– Вот! Вот! – он ткнул в нее пальцем. – Сама призналась! А на меня орешь!
Катя открыла на своем телефоне приложение и развернула к нему экран. Там стояли шесть платежей по семь тысяч восемьсот, все в срок, все с ее зарплатной карты.
– Я его плачу сама и вовремя, смотри. Ни одной просрочки, ни одного звонка из банка, ни одного перевода твоей сестре. Ты хочешь сравнить мой телефон с пятью месяцами вранья и тремястами тысячами Ольге? Давай, сравни, я подожду.
Он долго смотрел на экран, потом отодвинул коробку к краю стола.
– Короче, слушай меня внимательно, – Катя встала и положила телефон в карман. – С этого дня я не вношу ни рубля в общие долги, пока ты не покажешь мне все. Все карты, все счета, все, что ты у кого занимал, у Гены, у Ирки, у кого там еще. Полный список, на бумаге, с суммами. Без списка я плачу только за себя и за свою половину ипотеки.
– Ты сдурела? Ипотека на нас обоих!
– Вот и половина твоя тоже на тебе! – крикнула она и вышла из кухни, а омлет так и остался на тарелке.
Вечером он положил на ее подушку тетрадный листок с семью строчками, Гена, Ирина, кредитка, Ольга, еще какой-то Рустам на двадцать тысяч, о котором Катя слышала впервые. Она прочитала, сфотографировала листок и убрала его в ту же папку, где лежала распечатка из банка.
В понедельник они вдвоем сидели в отделении на жестких стульях у окошка номер четыре, и молодой менеджер с бейджиком «Артем» объяснял им условия реструктуризации, рисуя ручкой на обороте бланка. Если растянуть кредит еще на два года, платеж выходил одиннадцать девятьсот, но неустойку надо было закрыть сразу, до конца месяца, сорок одна тысяча.
– Значит так, – Катя забрала у Артема ручку и разделила лист на две колонки. – Шесть тысяч в месяц платишь ты, пять девятьсот плачу я, потому что кредит все-таки на мне и мне его тащить. Каждый месяц двадцатого ты присылаешь мне скриншот перевода. Ольгины пятьдесят, если она их вообще отдаст, идут сразу в досрочку.
– Хорошо, – Алексей кивнул и расписался под ее колонкой, не споря. – Хорошо, Кать, как скажешь, я согласен.
Они вышли на крыльцо, и пока он искал в кармане ключи, у него зажужжал телефон, лежавший экраном вверх на капоте. Катя увидела имя Ольги и первую строчку сообщения: «Лешик, я тебе русским языком сказала, больше не дам, мне Сережа голову оторвет».
– Ты у нее опять просил, – сказала Катя. – Сегодня утром, да? Пока мы сюда ехали, или еще из дома?
– Кать, я просто хотел неустойку закрыть сам, чтобы ты не…
– Чтобы я не знала, у кого ты теперь в долгах, – она открыла сумку и достала конверт, на котором с весны было написано маркером «Казань». – Мы на это полгода откладывали, по пять тысяч, помнишь? Сорок пять тысяч. Билеты на ноябрь я сейчас сдам, гостиницу отменю, а деньги понесу Артему.
– Не смей! – он схватил ее за запястье, и конверт смялся у нее в пальцах. – Это наш отпуск! Я Вите уже сказал, что мы едем, я всем сказал! Ты меня перед всеми идиотом выставить хочешь? Мало тебе, что Витька теперь на меня как на нищего смотрит, Ирка шепчется, Олька трубку бросает?
Катя выдернула руку, и на крыльце обернулась женщина с коляской.
– Это ты меня перед всеми выставлял, Леша! Транжирой перед Иркой, приживалкой перед Витей, дурой передо мной самой! – Она разгладила конверт о колено и пошла обратно к стеклянной двери. – Я полгода оплачивала твою репутацию и больше не буду, плати за нее сам!
Он пнул колесо машины и остался стоять на крыльце. Катя вернулась к окошку номер четыре, попросила Артема принять сорок пять тысяч наличными и подождала, пока он пересчитает их в машинке дважды.
Двадцатого числа Катя перевела в банк свои пять тысяч девятьсот прямо из офиса, в обеденный перерыв, и положила телефон экраном вниз рядом с клавиатурой. В половине седьмого телефон коротко пискнул, и она увидела скриншот от Алексея, шесть тысяч, перевод выполнен, без единого слова подписи. Она открыла его, увеличила сумму, проверила номер договора и ответила одним словом: «Вижу».
Дома они разговаривали мало и по делу, кто купит хлеб, кто заберет куртку из химчистки, когда приедет мастер смотреть батарею. Алексей больше не брал ее телефон и перестал говорить «мы» про деньги, а говорил «моя часть» и «твоя часть», с нажимом, с обидой, которую даже не пытался прятать. Однажды ночью Катя проснулась от того, что он сидел на краю кровати и пересчитывал что-то в калькуляторе, подсвечивая экран ладонью, и она повернулась к стене и сделала вид, что спит.
В последнюю субботу месяца Виктор позвал их в грузинский ресторан у метро, Света отмечала повышение. Алексей полдня выбирал рубашку и надел в итоге ту самую, синюю, в которой хвастался про Сургут. В ресторане он заказал хачапури и бутылку вина на всех, а потом, когда Света спросила, едут ли они все-таки в Казань, долго разглядывал меню, хотя все уже было заказано.
– Да тут, знаешь, временно все как-то сдвинулось, – начал он и потер шею. – Рынок сейчас сложный, клиенты тянут с оплатами, у нас весь отдел сидит на голом окладе, не только я…
Катя резала хачапури на ровные куски и раскладывала по тарелкам, первой Свете, потом Виктору. Она не поднимала глаз от ножа и ничего не добавляла, хотя Алексей дважды на нее посмотрел, ожидая подсказки, как в те годы, когда она за него договаривала.
– Короче, – он отпил вина и поставил бокал слишком близко к краю. – У нас кредит висит, на Кате, я его сам запорол. Платить еще года два с половиной, если ничего не сорвется. Так что Казань отменилась, Свет, вот такие дела.
Света открыла рот, посмотрела на мужа и закрыла его обратно, а Виктор молча подвинул бокал Алексея от края к центру стола. Остаток вечера они говорили про Светину новую должность, про ее начальницу, которая разводит на работе фиалки, и про Димку, которого Ольга почему-то перевела в другой сад. Алексей смеялся в нужных местах, но тише, чем обычно, и вина себе больше не подливал.
Когда официант принес счет в кожаной папке, Виктор открыл ее, присвистнул и полез за телефоном.
– Так, народ, сколько мы вам должны? Давайте я все закрою, а вы мне скиньте, как удобно.
– Две сто за меня, – сказала Катя, открыла приложение и перевела Виктору две тысячи сто рублей, ровно за свой салат, свой бокал и свою половину хачапури, а потом показала ему экран с зеленой галочкой.
Алексей посмотрел на нее, потом на свой телефон, и Катя заметила, как он по привычке чуть подался к ней плечом, будто собирался спросить, сколько там осталось на общей карте. Он выпрямился, сам открыл папку со счетом, долго водил пальцем по строчкам, отыскивая свое хачапури и свою бутылку, и перевел Виктору три тысячи шестьсот.
– Дошло? – спросил он Виктора, не глядя на жену.
– Дошло, – ответил Виктор.
Катя застегнула куртку, забрала со стула свою сумку и пошла к гардеробу первой, а Алексей задержался у стола и допил минералку из стакана Светы.
