– Ты правее бери, там земля мягче.
Мать стояла у забора в старой телогрейке и показывала рукой куда-то в сторону малинника. Я разогнулась над третьей бороздой и посмотрела туда, куда она тычет. Правее был корень на корне, туда мотоблок и не загонишь. Объяснять я не стала. За девять лет научилась: спорить с матерью про землю – это как спорить с погодой.
Двадцать пятое апреля, суббота, начало девятого. Я выехала из города в шесть, чтобы успеть до жары. Сорок пять километров по трассе, потом грунтовка, потом её калитка с вечно отвисшей петлёй. Муж спал, когда я уходила. Он уже давно не спрашивает, куда я в выходной.
Шесть соток под картошку. Одиннадцать вёдер семенной, перебранной ещё в марте у меня в гараже. Четыре часа работы, если без перекуров и если мотоблок не капризничает.
Мотоблок я купила в девятнадцатом году за пятьдесят четыре тысячи. Своих. Матери тогда сказала – премию дали. Премий у нас на ветстанции не бывает, но ей так было спокойнее.
– Веруня, ты там глубоко не зарывай. Алла говорит, глубоко нельзя, картошка задыхается.
Алла – моя сестра. Ей тридцать девять, она администратор в автосалоне в области, и землю она последний раз трогала, наверное, в школе. Но мать её цитирует, как агронома по радио.
– Алла когда приезжала? – спросила я.
– На Пасху звонила. Голос усталый такой, бедная. Двое же на руках.
Я кивнула и пошла дальше по борозде. Спина уже гудела, перчатки промокли насквозь. К половине двенадцатого одиннадцать вёдер ушли в землю, все до последней картофелины.
Мать всё это время сидела на перевёрнутом ящике у теплицы и чистила лук. Иногда вставала, подходила, смотрела. Один раз сказала, что рядки кривоваты. Больше не сказала ничего.
А потом пришла Зоя Петровна от дома напротив.
Зое шестьдесят восемь, она видит из своего окна всю нашу улицу и половину чужой жизни. Встала у калитки, подпёрлась, стала смотреть, как я таскаю пустые вёдра к сараю.
– Тамара, ну у тебя и дочка, – сказала она. – Как трактор.
И мать ответила.
– А чего ей сделается. Она крепкая, ей не в тягость. Это Алле с её спиной нельзя, у Аллы дети растут, им витамины нужны. Вот для Аллы и сажаем, пусть осенью мешков пять заберёт.
Я поставила ведро. Тут же выпрямилась и посмотрела на мать.
Она даже не обернулась. Продолжала чистить свой лук, шелуха сыпалась ей на колени, и говорила она это спокойно, как про погоду, как про цену на хлеб в сельпо. Для Аллы. Сажаем. Мы.
Земля была одна и та же. Борозды я тянула те самые. И руки у меня были в той самой глине, которую потом два дня не отмоешь из-под ногтей.
Зоя кашлянула и тут же стала смотреть на свой забор.
Я молча вымыла руки из бочки. Молча составила вёдра в угол, молча закрыла сарай. А потом открыла прицеп и завела мотоблок.
– Ты куда его? – мать наконец встала с ящика.
– Домой.
– Так он тут всегда стоял.
– Стоял. А теперь не будет.
Я закатила его по доскам, которые вожу в прицепе, затянула ремень и накинула брезент. Мотоблок у меня тяжёлый, обычно я зову соседа. В тот раз справилась сама. Злость хорошо заменяет вторые руки.
– Веруня, ты что, обиделась? – она сказала это с удивлением, искренним таким удивлением, от которого внутри всё садится.
– Он мой, мама. Понадобится – позвоните.
– Кому позвонить-то?
– Мне. Или Алле. У Аллы, может, тоже мотоблок найдётся.
Зоя Петровна от калитки ушла быстро, почти боком.
Я села в машину, завела и выехала на грунтовку. В зеркале мать стояла у теплицы, маленькая, в телогрейке не по сезону, и смотрела вслед. Так и смотрела, пока дорога не повернула.
Километра три я ехала и ничего не чувствовала. А потом на выезде на трассу у меня задрожали пальцы на руле, и пришлось остановиться на обочине.
Я сидела и смотрела на поля. Апрель, всё серое, кое-где зелень по канавам. Внутри было пусто и ровно, как в этих полях.
Ведь я ничего особенного не сделала. Забрала свою вещь, которую сама купила. Люди из-за такого не плачут на обочине.
Я всё-таки не заплакала. Доехала до города, поставила мотоблок в гараж, вымылась и легла спать в четыре часа дня. Костя разбудил меня в семь, принёс чай в комнату и сел рядом на край дивана.
– Опять одна всё перепахала?
– Одна.
– Вер. Сколько можно?
– Один сезон. Картошка посажена, я её докопаю и всё.
Он ничего не ответил, только поставил чашку на тумбочку. Я знала этот его взгляд. Муж у меня водитель-экспедитор, двадцать лет за рулём, и он привык, что проблему решают один раз и насовсем.
Мать не позвонила ни на следующий день, ни через неделю.
Она не звонила два месяца.
***
Теплицы не было.
Я вышла из машины двадцатого июня, в субботу, с двумя пакетами из райцентра, и первое, что увидела, – пустое место у забора. Ровный прямоугольник голой земли, вытоптанной до твёрдого. На нём стояли четыре новых бетонных блока.
Теплицу я ставила в двадцать втором. Поликарбонат, оцинкованный каркас, доставка – тридцать восемь тысяч. Собирали мы её вдвоём с Костей два дня, и он тогда рассадил себе руку о кромку листа.
Четыре лета она стояла. В ней мать растила помидоры, которые потом раздавала по улице в трёхлитровых банках.
– Мам?
Мать вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.
– Приехала. Там хлеб привезла? У нас в сельпо опять не завезли.
– Где теплица?
– А, – она махнула рукой. – Разобрали. Железо Витька на металл увёз, а поликарбонат за баней свалили, может, на парник кому сгодится.
– Кто разобрал?
– Так Алла с Серёжей приезжали в прошлое воскресенье. Беседку ставить будут. Говорят, место хорошее, солнце до вечера.
Я стояла с пакетами в руках. Хлеб, сахар, две пачки её таблеток от давления, которые в деревне не продают.
Беседка. Для Аллы, которая бывает тут три раза в год.
– Мам, эта теплица моя была.
– Ой, ну что ты. Теплица на моей земле стояла.
Вот тут она сказала главное. Спокойно, между делом, вытирая руки. На моей земле. Я ещё не знала тогда, насколько эти слова уже всё решили.
Я зашла в дом, положила пакеты на стол, вытащила телефон и открыла ленту. Алла выложила фото восемнадцатого июня: разложенный на траве брус, Серёжа с рулеткой, подпись про деревенскую романтику и свежий воздух. Семнадцать сердечек под записью.
Фотографию она выложила за два дня до того, как я приехала. Мне в семейный чат никто не написал ни слова.
Я села на табурет у окна и стала считать. Не деньги считать, деньги я и так помню. Я считала субботы.
Девять лет я езжу сюда почти каждую субботу. Девяносто километров туда-обратно, по шестьсот рублей бензина на поездку. Это не считая дороги в среду, когда привожу лекарства.
За эти годы я поменяла ей крышу, пробурила скважину, поставила котёл и перебрала забор с воротами. Я не вела этому счёт как бухгалтерии, но суммы помнишь всегда – они же из твоей зарплаты уходили.
А теплицу разобрали за одно воскресенье. И даже не позвонили.
– Вера, ты чай будешь? – крикнула мать из сеней.
– Нет.
Я открыла приложение банка. Там, в разделе платежей, девять лет подряд стояли два автоплатежа – свет и газ по этому адресу. Две тысячи четыреста в месяц, иногда больше зимой.
Палец завис над кнопкой. Потом я нажала.
Отключить. Подтвердить.
Всё заняло секунд пятнадцать. Экран мигнул, платежи тут же ушли в архив, и в графе «активные» стало пусто.
Мать вошла с чайником и увидела, что я сижу с телефоном.
– Чего там, на работе дёргают?
– Нет. Я квитанции с себя снимаю.
– Какие квитанции?
– За свет и за газ. Они с моей карты уходили девять лет. Теперь не будут.
Она поставила чайник на плиту, очень аккуратно поставила, и повернулась ко мне.
– Это как же я платить буду? У меня пенсия.
– Как все платят. В сельпо есть терминал. Или Алле скажите, она беседку ставит – значит, деньги есть.
– Алла при чём тут?
– При том, что беседка её. А стоит она на месте моей теплицы.
Мать молчала. Потом села на второй табурет и стала смотреть в окно, на те самые четыре блока.
– Ты злая стала, – сказала она наконец.
– Я уставшая, мам.
Доругиваться я не стала. Выложила таблетки на холодильник, чтобы видно было, и поехала домой.
Дома Костя как раз вернулся из рейса, сидел на кухне в майке и ел прямо из сковородки. Я рассказала ему про теплицу и про платежи.
Он положил вилку.
– Я завтра поеду и скажу всё, что думаю.
– Не поедешь.
– Вер, они тебя доят девятый год.
– Костя, это моя мать. Я сама.
Он посмотрел на меня, помолчал и кивнул. Больше в тот вечер мы об этом не говорили. Включили какой-то фильм, я уснула на середине, и спала я, между прочим, прекрасно.
Квитанции в июле мать оплатила сама. Я узнала об этом через Зою.
А в августе у матери был день рождения. Семьдесят один год. И вот туда мне ехать было надо.
***
За стол сели в два часа дня, двадцать третьего августа, в воскресенье.
Народу набралось человек двенадцать: двоюродная сестра с мужем, тётя Галя из Ольховки, Зоя Петровна, соседи с краю улицы. Алла приехала с Серёжей и детьми, нарядная, с коробкой конфет и букетом хризантем в хрустящей плёнке.
Стол накрыли под той самой беседкой. Она получилась красивая, честно. Светлое дерево, навес из прозрачного шифера, фонарики по периметру.
Я привезла матери электрическую грелку для спины и новый чайник взамен подтекающего. Поставила в сенях и ничего не сказала.
Все уже сидели, когда мать подняла рюмку.
– Ну, спасибо, что приехали. Я вот что сказать хочу, пока все тут.
Разговоры затихли. Алла улыбнулась и поправила детям тарелки.
– Я дом решила на Аллочку оформить. Чтобы потом не делили, не ругались. У Аллочки двое растут, им жильё понадобится, а Вера с Костей и так при квартире. Да и нет у Веры никого, кому оставлять-то.
За столом стало тихо так, как бывает только в деревне, когда даже собаки замолкают.
Тётя Галя посмотрела в салат. Зоя Петровна тут же опустила глаза и стала поправлять скатерть. Алла мягко положила ладонь матери на запястье и сказала: мам, ну зачем сейчас, праздник же.
А я сидела и чувствовала, как у меня горят уши. Не щёки – именно уши, как в детстве у доски.
Нет у Веры никого. Ведь двенадцать лет как нет отца, а последние девять я тут каждую субботу. Мне сорок четыре, и этих суббот набралось больше четырёхсот. И оказывается, у меня никого нет.
Я поставила свою рюмку, так и не выпив.
– Мам, а давайте при всех и посчитаем. Раз уж вы при всех объявили.
– Чего посчитаем? – мать нахмурилась.
– Крыша. Двадцать первый год, сто восемьдесят тысяч, бригада из райцентра. Скважина с насосом, двадцать третий – девяносто пять. Котёл и трубы по дому, двадцать четвёртый – сто сорок. Забор с воротами в прошлом году – шестьдесят. Это четыреста семьдесят пять тысяч, мам.
За столом никто не ел.
– И теплица, которую в июне разобрали и сдали на металл, – тридцать восемь. Всего пятьсот тринадцать тысяч. Это без бензина, без лекарств и без картошки.
– Вера, – сказала Алла. – Ну вот зачем. Это же мама. Ты что, счёт матери выставляешь?
– Я не выставляю. Я вслух произношу. Мама пятнадцать минут назад при всех распорядилась домом, в который эти деньги вложены. Значит, и я могу при всех.
Мать побагровела.
– Да я тебя не просила! Ты сама всё делала!
– Сама, – согласилась я. – Поэтому и говорю об этом сама.
И тут я вспомнила про проводку.
В доме у матери алюминий шестьдесят какого-то года. Лампа на кухне мигает, когда включаешь чайник и обогреватель вместе. Я нашла бригаду через районную группу, мы сошлись на восьмидесяти шести тысячах, и двадцать тысяч аванса я перевела им в начале августа. Они должны были приехать в следующий понедельник.
Я достала телефон и нашла номер бригадира. Включила громкую связь и положила телефон на стол между салатницей и хлебницей.
– Алло, Игорь Николаевич? Это Нестерова, Сухой Лог, замена проводки в понедельник. Отменяю заказ. Аванс двадцать тысяч верните, пожалуйста, на ту карту, с которой я переводила.
В трубке помолчали.
– А чего так? Мы материал уже закупили частично.
– Материал оставьте себе, если что-то вскрыто. Остаток верните. Хозяйка у дома скоро будет другая, с ней и договаривайтесь.
– Понял. До завтра переведу.
Я нажала отбой и тут же убрала телефон в карман.
Серёжа смотрел в стол. Алла смотрела на мать. Мать смотрела на меня, и губы у неё дрожали.
– Да как же… там же проводка старая…
– Старая, – сказала я. – Восемьдесят шесть тысяч, мам. У Аллочки двое растут, она найдёт.
Я встала, сказала всем «приятного аппетита» и пошла к машине. Никто меня не останавливал. Только Зоя Петровна у калитки тронула меня за рукав и шепнула, что я зря, конечно, но что она меня понимает.
В машине я сидела минут пять, не заводя. Руки были спокойные, совсем спокойные, а вот в горле стояло что-то твёрдое, и глотать было тяжело.
Я опустила стекло. Из-за забора доносились голоса: застолье потихоньку собиралось обратно, кто-то засмеялся, звякнули вилки. Жизнь там продолжалась без меня, и это оказалось легче, чем я думала.
Дома Костя не стал ни о чём расспрашивать. Он просто поставил чайник и сказал, что в среду у него рейс в Самару и что копать он приедет со мной в любые выходные.
Я сказала, что время ещё есть. До копки оставался месяц, и шесть соток спокойно доходили в земле.
Через три недели мне позвонила Зоя Петровна.
***
– Вера, ты только не подумай, что я сплетничаю. Я думала, ты в курсе.
Было пятнадцатое сентября, вторник, половина восьмого вечера. Я только вошла в квартиру после смены, в руках пакет с хлебом, куртка ещё не снята.
– В курсе чего, Зоя Петровна?
– Так мы ж с Тамарой к нотариусу в райцентр ездили, Витька возил. Десятого. Она с Аллой там сидела, бумаги подписывали, на дом с землёй. Я в коридоре ждала, два часа почти. Мне Тамара сказала – всё, оформили, теперь спокойна буду.
Я прислонилась к стене в прихожей.
– Десятого сентября.
– Ну да. Дней пять уже. Я думала, вы между собой решили.
Я поблагодарила её, положила трубку и так и стояла в коридоре с пакетом. Костя вышел из кухни, посмотрел на меня и всё понял без слов.
– Оформила?
– Десятого.
Он выругался коротко, в сторону. Я сняла куртку, повесила её и пошла мыть руки. Руки я мыла долго, минуты три, хотя уже всё отмыла.
Вот что странно: удивления не было совсем. Было ощущение, как будто с чего-то наконец сняли покрывало, и под ним оказалось ровно то, что ты и так нащупывал рукой.
Семнадцатого сентября, в четверг, в семь вечера мне позвонила мать.
Первый раз за три недели.
– Веруня, здравствуй. Как ты там?
– Нормально.
– Ты в субботу приезжай. Картошку копать пора, ботва вся полегла, в земле передержим – гнить начнёт.
Я молчала.
– Алла с Серёжей не могут, они в Турцию улетели, у них путёвки с весны. Детей на свекровь оставили. А я одна не выкопаю, ты же знаешь мою спину.
Я всё молчала.
– Вера? Связь плохая?
– Нет, мама. Связь хорошая. Приеду в субботу, часам к восьми.
– Ну и умница. Я картошки нажарю.
Она положила трубку довольная. Про нотариуса она не сказала ни слова. Прошла ровно неделя с того дня, как они подписали бумаги, и мать была совершенно уверена, что я ничего не знаю.
Вот тогда у меня внутри что-то щёлкнуло. Не обида – обида была в апреле, и в июне, и в августе. А тут было другое, холодное и очень ясное.
Я пошла в гараж. Мотоблок стоял у стены под брезентом, с апреля не тронутый. Я залила бензин, проверила фрезы и подтянула ремень. В пятницу вечером Костя сам закатил его в прицеп.
– Я с тобой поеду, – сказал он.
– Нет. Я одна.
– Вера.
– Костя, одна. Так надо.
Он положил в прицеп двадцать пустых мешков из-под комбикорма, те, что у меня с работы, и три ведра. Потом подумал и положил ещё десять мешков.
Девятнадцатого сентября, в субботу, я выехала в шесть утра.
Утро было прозрачное и холодное, по полям стоял туман, на трассе почти никого. Я свернула на грунтовку в четверть восьмого. У калитки с отвисшей петлёй я заглушила мотор и посидела немного.
Мать уже стояла в дверях в своей телогрейке.
– Ой, ты с техникой! Вот умница, а я думала, лопатой будем.
– С техникой быстрее.
Я скатила мотоблок по доскам, прогрела его и пошла на участок. Шесть соток, двадцать два рядка. Ботва лежала жёлтая и мокрая от росы.
Копала я два часа. Мотоблок шёл ровно, выворачивал клубни наверх, мать ходила следом и собирала в вёдра, пока спина позволяла, потом села на крыльцо и стала смотреть.
Картошка в тот год уродилась хорошая. Крупная, ровная, чистая – земля у нас лёгкая, супесь.
Сорок пять вёдер. Я считала каждое, пока пересыпала в мешки.
К половине одиннадцатого всё поле было выкопано, картошка подсохла на солнце, мешки стояли рядами вдоль борозды. Мать принесла мне чай в кружке и поставила на перевёрнутый ящик.
– Ну вот, – сказала она. – Теперь в подпол носить. Ты мне ведра четыре наверх оставь, в сени, я перебирать буду.
И я начала грузить мешки в прицеп.
Один. Второй. Пятый. Мать сначала смотрела молча. На восьмом она встала.
– Вера. Ты куда их?
– Домой.
– Как домой?
– Так, мама. На «Ниве», через Ольховку, потом по трассе.
– Да ты что! Это ж моя картошка!
Я поставила мешок и выпрямилась. Руки были в земле по локоть, и земля уже подсыхала коркой.
– Нет, мама. Это моя картошка. Семена мои, перебирала я в своём гараже. Сажала я, одиннадцать вёдер, двадцать пятого апреля. Окучивала я. Копала я, своим мотоблоком, который сама купила.
– Так земля-то!
– А вот земля не ваша. Земля теперь Аллина. Вы десятого сентября всё у нотариуса подписали и мне не сказали.
Мать открыла рот и тут же закрыла. Она даже не спросила, откуда я знаю. Просто стояла у прицепа, маленькая, и мяла в руках край фартука.
– Так ведь… Аллочке же… она ж дети…
– У Аллочки земля. Пусть Аллочка картошку и привозит. Или покупает, картошка в сельпо не бесплатная.
Я догрузила мешки. Сорок два ведра ушли в прицеп, под брезент, ремнями поперёк. Три ведра я отнесла на крыльцо и поставила рядом с дверью, аккуратно, одно к одному.
– Это вам. До Нового года хватит, если по две картофелины на суп. А дальше пусть Алла везёт, у неё машина больше моей.
Мать смотрела на три ведра и молчала.
– Ты крепкая, тебе не в тягость, – сказала я. – Вы же сами так говорили, мам. Я просто с себя снимаю, что не моё.
Я вытащила из кармана связку, сняла с неё ключ от этого дома и пошла через дорогу к Зое Петровне. Зоя стояла у своего окна и всё видела, конечно.
– Зоя Петровна, возьмите. Передадите Алле, когда приедет. Пусть у хозяйки будет.
Зоя взяла ключ двумя руками, как берут чужое и неприятное.
– Вер, ну а мать-то как же…
– А мать с дочерью. С той, которой дом.
Я села за руль и выехала на грунтовку. Машина с гружёным прицепом шла тяжело, на ухабах её вело, и быстрее тридцати я не ехала.
В зеркале был двор. Светлая беседка, пустое поле в бороздах, и мать на крыльце рядом с тремя вёдрами. Телогрейка, фартук, руки опущены.
На выезде из деревни я сбросила газ.
Вот тут и кольнуло. Один раз, коротко, под рёбрами: семьдесят один год, одна в доме, зима впереди, лампа на кухне мигает.
Я остановилась у поворота на трассу и минуту просто дышала.
Ведь можно было оставить десять вёдер. Можно было вообще не приезжать, сказать «не могу» и не трогать ничего.
Я всё-таки включила передачу и поехала дальше. Всю дорогу до города я ни разу не посмотрела в зеркало.
Дома мы с Костей разгружали прицеп до темноты. Он таскал мешки в погреб под гаражом, я перебирала, отбраковывала резаную. Поужинали мы в десятом часу, прямо на кухне, молча и быстро.
Ночью я проснулась в четыре утра. Полежала, послушала, как гудит холодильник, потом встала, оделась и пошла в гараж.
Там я до шести перебирала картошку по ящикам. Крупную отдельно, мелкую на семена.
Руки делали, а в голове было тихо. Впервые за девять лет – по-настоящему тихо.
***
Прошёл месяц.
Конец октября, в деревне уже топят, по утрам на лужах корка. Мне про всё это рассказывает Зоя Петровна, она звонит раз в неделю и каждый раз начинает со слов, что она не сплетничает.
По Сухому Логу идёт версия, что старшая дочь обобрала мать до крошки. Выкопала всё под ноль и увезла, оставила старухе три ведра. Тётя Галя из Ольховки сказала, что от такого на том свете не отмоешься.
Мать мне не звонит. Квитанции за свет и газ оплачивает Алла, с опозданием, но платит. Проводку в доме так и не поменяли – Алла сказала матери, что займётся весной, когда будет полегче с деньгами. Лампа на кухне по-прежнему мигает, когда включают чайник.
Алла прислала мне голосовое на две с половиной минуты. Оно висит у меня непрослушанным уже четвёртую неделю. Я его не удаляю и не открываю.
Костя предложил съездить и поговорить по-человечески, он даже выходной под это подвинул. Я не поехала. И звонить первой не буду, хотя девять лет подряд звонила каждую пятницу.
Картошка лежит у меня в гаражном погребе. Часть я раздала девчонкам на станции, два мешка отвезла санитарке, у которой трое.
Ключа от того дома у меня больше нет, и, как ни крути, легче мне стало именно в тот момент, когда я отдала его Зое.
Вот только одно никак не укладывается. Три ведра на крыльце – это я по справедливости отмерила, за девять лет и за пятьсот тринадцать тысяч? Или всё-таки перегнула, и матери в её семьдесят один надо было оставить больше?
Эта история закончилась. А вот сын взял у матери триста тысяч на машину и расплатился мешком гречки и обещанием.
